Раздражаешь

      Не волнуйся обо мне, — Говорит Даньхэн, и у Стелле зуд возникает в руке неприятный, в руке, в которой бита лежит. Её перехватывает она покрепче, добивая неприятность очередную, что перед ними возникла. Хотелось не только тваре фрагментарной лишней врезать, но и ему, Даньхэню, заехать пару раз со всей любовью. Со всей той горячей любовью, что закипала в ней каждый раз, когда слышала она подобное с уст его. Ну, или это была злость. В любом случае — чувства схожие в природе своей, берущие начало из одного и того же источника, как ей казалось, зарождающиеся в местах одних и тех же, только выходили по-разному. Она усилие над собой совершает громоздкое, когда заставляет оружие раствориться в руках по окончанию боя, а не кинуть его прямиком Даньхэню в лицо это спокойное до безобразия, настолько, будто и не принял он только что удары сильные от врагов, что ей предназначались, на себя. С теми вот словами. Напугал Март, напугал её — однако, только Март это эмоционально и выразила, причем по привычке собственной: особенно ярко. У Стелле лишь рука дрогнула, — иногда ей казалось, что она не совсем людские эмоции понимала, — Март же к нему и подбегает по окончанию схватки, спрашивает, лепечет беспокойно, спрашивает, где болит? Что болит? Сильно? Получая на все один и тот же ответ: Нет, ничего не болит, нигде не болит. Успокойся, Март, я в порядке. Не волнуйся обо мне.              Стелле делает глубокий вдох.              Их с Даньхэнем взгляды пересекаются на несколько секунд, и если спокойный взгляд её напарника был нечитаем, то её собственный, пусть и казался равнодушным, при внимании должном — метал молнии. Отчитывал без слов.       По возвращению на экспресс, в главном вагоне она сообщает ему:              — Я зайду к тебе. Хочу вернуться к кое-каким записям. Можно?              Даньхэн отвечал:              — Ты можешь пользоваться архивом тогда, когда тебе удобно. Незачем меня спрашивать.              Вдох…              Как же он раздражал.       Но она только кивает, мол, спасибо за разрешение. Заглядывает к Вельту, чтоб найденные реликвии обсудить, заиметь у мистера Янга хоть толику спокойствия перед встречей предстоящей. И ей казалось, что у неё получилось. Казалось, что была она уже крайне спокойнее, чем до этого, чем до того, как вернулась, но стоило только дверь архива, или же комнаты Даньхэня открыть, — всё то, что чувствовала она, навалилось на неё снова. Он, в книгу какую-то, вероятно, ею найденную уткнувшийся, голову на Стелле поднял, глянув вопросительно: что не так?       Сейчас я расскажу тебе, что не так, — думает, — расскажу все, что о тебе, идиот безрассудный с эмоциональным диапазоном зубочистки, думаю. Всё, что к тебе, идиот, чувствую. Как ты можешь ещё Март делать замечания о безрассудстве её, когда сам ничем не лучше, когда сам даже не подошел за тем, чтобы рану тебе осмотрели, обработали? Да ты…       Мысль собственная обрывается тогда, когда подходит она к нему, у полки стоящему, и хватает за воротник. Притягивает к себе. Целует. Влечет за собой, утягивает в сторону его, прости боже, кровати, на которую смотрела она с ужасом иногда, но сейчас она готова смириться хотя бы с нею. Книгу у Даньхэня, конечно, отбирают. Подбираясь к простыням и одеялам, кивает, мол, ложись, пока не толкнула, пока не упал туда с моею помощью, и Хэн даже двигаться с места не желал, смотря на неё, Стелле, потерянно. Удивительно. Быть причиной такой редкой эмоции у него на лице почти как повод для гордости, но Стелле только шипит:       — Ложись, я осмотрю тебя.              — Я позаботился о ранении. Нет причин…              — Даньхэн. Ложись.       Повисает молчание и почти что немая дискуссия одним только взглядом — они смотрят друг другу в глаза, и Хэн сдается. Сдается со вздохом, и вправду опускаясь на простыни, и Стелле — следом, садится на колени подле него, тянется руками к торсу его, и он ладони её перехватывает, заводит под одежду, заводит туда, где чувствует она нечто теплое и… мокрое.       Кровь.       Вздрагивают её пальцы, невольно дрогнул и Даньхэн, и кожа его мурашками покрылась. Она приподнимает кофту его столь неудобную в этом случае, видит рану, пусть и небольшую, как и крови малое количество, но. Но все равно. Всё равно. Стелле хмурится, надламываются брови, и достает она из карманов глубоких средство во флакончике небольшом, что дала ей Наташа. Обеззараживающее. И бинты. Откупоривает флакон, льет немного на рану, шипение слыша сверху, от того, что жжет пидать. Кивает. Распаковывает бинты.       Когда заканчивает она, ей уже намного спокойнее, и не так, что отметила она только сейчас, гулко бьется сердце. Руки немного в крови его были, но это, честно, беспокоило её меньше всего. Смотрит на работу проделанную, вспоминает то, чему её Наташа учила, — ей очень хотелось иметь возможность о спутниках своих позаботится, — и что всё, вроде как, правильно.       Даньхэн всё ещё сверлил её взглядом.       От него доносится бесцветное:              — Что на тебя нашло?              — Раздражаешь, — Один ответ, она откладывает бинты и флакон в сторону, и ощутив себя несправедливо уставшей, стягивает с себя куртку, оставаясь в кофте одной белой. Лишний элемент одежды тоже убирает, чтоб не мешался, и рядом с Даньхэнем устраивается, на плече у него, выдыхая, делая это наконец-то расслабленно, а не как все разы до. Веки прикрывает. Слышит:       — Как понимаю, твое желание воспользоваться базой данной не более, чем…              — Отговорка, да. Ты все правильно понял. Потому что иначе ты бы меня не подпустил.              — Но ведь…              — Даже не думай возражать.              И опять перерыв, пауза в диалоге короткая.              — И, судя по всему…              — Да, сплю я здесь. Ты против?              — Нет.              — Вот и славно.              Чувствует, как в макушку её, вроде как, даже носом уткнулись.