Фараонов

Не волнуйтесь. Это безопасно. Некоторое время после вы еще будете наблюдать симптомы. Но, уверяю вас, это временно, пугаться ни в коем случае не стоит. Как бы то ни было, я обязан вас предупредить обо всех возможных последствиях. На следующий день и после могут наблюдаться: сухость во рту, ухудшение зрения, расширенные зрачки, покраснение рук и ног, замедленная речь, ускоренное сердцебиение, кластерные головные боли, проблемы с координацией и концентрацией, параноидальное воображение, дезориентация, навязчивые идеи, легкие галлюцинации, апатия, сонливость, тошнота и головокружение. Я пропишу препараты, чтобы снять часть симптомов. Но лучше по возможности дать время организму самому восстановиться. Сон — лучшее лекарство. Я оглядывал кухню, смутно понимая, где я. Вроде знакомая с детства квартира, но я чувствовал себя нездешним. По правую руку стоял стол, обычный кухонный, затянутый клеенчатой скатертью — тот же, что и всегда, только я почему-то не помнил, как когда-нибудь ел за ним. Или чашка — она стояла на столе около меня. Какая-то до тошноты въевшаяся в память крупным голубым цветком на боку, но всё равно словно чужая. — Сынок, как себя чувствуешь? Нигде не болит? — ко мне склонилась немолодая женщина. Она оказалась так близко, что её крупные жемчужные бусы чуть не стукнули меня по носу. Глаза у неё были припухшими, а от голоса сквозило извинениями и жалостью, как будто она обращалась к котёнку, которому случайно отдавила хвост. Мама. Она точно была моей мамой. Но и её образ казался миражом. — Не молчи, — её губы болезненно скривились, — сынок, ответь мне, пожалуйста! Скажи хоть что-нибудь. Как ты? — Я что-то не… — я бестолково оглядывал комнату, — не пойму, что со мной. Мам? Из головы будто вынули все мысли, хорошенько промыли их с хлоркой и вернули обратно. Отбеленные, они аж скрипели в черепной коробке и не шевелились как следует. Даже в носу стоял запах хлорки. Или мне это только казалось. — Ты не помнишь, милый? Ты проснулся, позвал меня, попросил налить тебе чая… всё хорошо ведь, правда? Нигде не болит? — А… чай, — я уставился на чашку. Точно, вспомнил. Получается, я спал, а потом проснулся и пришёл сам на кухню. За чаем? А зачем мне чай? И откуда взялся этот тревожный взгляд у мамы? Она так смотрела, будто я подхватил заразу и долго-долго болел, и только теперь вот пошёл на поправку. И она не верит, что я смогу выздороветь. Мне казалось, что я схожу с ума. Голова раскалывалась. А когда я пытался напрячься и припомнить что-нибудь важное вроде того, что было вчера или какое сейчас время года — надо мной слеталась стая ворон и хлопала меня крыльями по затылку. Мало того, что вспомнить ничего не получалось, так еще и попытки отдавались шумом и противной болью. — Что-то я ничего не помню. А это точно наша квартира? — я продолжал всматриваться в деревянные ручки кухонных шкафчиков. Что-то тихо задребезжало, я перевел взгляд на источник шума — холодильник, усыпанный магнитиками. А потом на плиту, около которой лежали толстые подпаленные прихватки, на мойку, обои с цветами в ромбиках, линолеум под ногами и два плафона на люстре, похожие на карамельную оболочку леденца. К углу за холодильником прислонился рулон обоев. После ремонта он остался лишним, мы хотели обклеить кладовку, но у мамы уже несколько лет руки до этого не доходят. Я прекрасно помнил это. Но воспоминания казались мне такими чужеродными, будто они были не из моей жизни, а из жизни киногероя, фильм про которого я смотрел много лет назад. Мама прижала ладонь ко рту. А другой рукой потрогала мне лоб. Кожа у неё была сухая и тёплая. — Нет-нет, сынок. Конечно, квартира наша. Ты что, не узнаёшь? А меня? Меня ты ведь должен помнить, правда? На меня потихоньку наползал страх. Мир выглядит ужасно зыбким, когда ты не уверен в своих воспоминаниях. Это как взбираться на кучу сухого песка — того и гляди всё развалится. Конечно, я тоже думал, что должен всё помнить. Разве были причины забывать? Я не имел ни малейшей догадки о том, какое сейчас время года, что было вчера, позавчера, неделю назад. Как зовут маму. — Должен, — согласился я, — со мной что-то случилось? — Ты ударился головой… лежал в больнице, потом пошел на поправку. — Когда? Как это? Я ничего не… — я потер виски. Видно я правда недавно чуть не вышиб себе мозги, потому что боль начиналась адская. — Тихо-тихо, Слав, не напрягайся. Тебе пока вредно. Сейчас погоди, — она, обеспокоенная и рассеянная, достала из кухонного шкафчика упаковку таблеток. — Вот, выпей скорее. Сейчас должно стать полегче. Это доктор прописал. Я проглотил, не глядя, капсулу и запил чаем. Боль меня пугала, пугало неведение, и даже мама пугала. Чем больше я пытался вспомнить, тем острее становилась боль. Мне, вдруг, подумалось, что в чашке отрава, что я выпил яд и должен умереть. Я умоляюще посмотрел на маму. Взгляд зацепился за бусы на ее шее. Белые и крепкие, как человеческие зубы. На ней ожерелье из зубов, я точно это понял и чуть не заорал. — Ох, горе ты моё! — она вдруг нагнулась и обняла меня. — Всё будет хорошо! Я с тобой, я рядом. Мы всё это переживем. Переживем, — она гладила меня по спине. Мне хотелось плакать. Я верил ей, я тоже её обнял. Но от ожерелья, прикасающегося к моей шее, шел мороз по коже. Она отстранилась. — Мам, а зачем ты это носишь? — спросил я. — Это? Да в библиотеке у нас мероприятие. Мэр города приезжал сегодня. Забежала туда на пять минут, надела вот что поприличнее. Я понял, что мэр ценит человеческие зубы. — Ты попил? Может, пойдешь всё-таки и приляжешь еще? Тебе лучше подольше поспать. Я хлебнул еще чая. Влага испарялась изо рта за несколько секунд, будто я не пил, по меньшей мере неделю. Язык оставался сухим и прилипал к небу. Я допил до дна, понял, что больше в меня пока не влезет, а пить хочется все равно. Оставалось спать. Пока спишь, ничего не важно. Я встал на ватных ногах, но чуть не рухнул, утянув за собой скатерть. — Погоди-погоди, ты что же это? Я помогу сейчас. Давай. Вот так, — она уложила мою руку на свое плечо, и я с радостью перевесил на нее большую часть тяжести своего пластилинового тела. Ходить я все-таки мог, но как-то странно. Как сквозь толщу воды. В комнате мама усадила меня на кровать и потом еще долго хлопотала вокруг меня. Она заботливо, как в детстве, накрыла меня одеялом, задернула шторы, принесла воды и лекарства про запас, протерла пыль на полках, поправила книги, и удостоверившись, что мне больше не требуется никакая помощь, оставила меня одного. Я еще силился что-то понять. Не удавалось. Запах хлорки витал кругом. Задернутые шторы пропускали уличную серость с улицы. Тени в углах вдруг начали сгущаться и наползать на меня. Они утолщались, карабкались по стенам, прыгали на люстру, с неё на глобус, потом по полкам шкафа, по книжкам и медалькам вниз, чтобы змеями проползти по ковру, а потом вцепиться мне в горло. Я хотел крикнуть маму, но во рту до того пересохло, что слова не шли. Я вскочил, кое-как доковылял до стены и включил свет, но тени не исчезли, а лишь снова притаились в углах как плотоядные крысы. Я добрался до ящика письменного стола. Там в глубине должен быть складной отцовский ножик. Я шарил в глубине, разгребал руками бумажки, наткнулся на что-то, что не давало пролезть пальцам дальше. Коробочка от циркуля. Я вытащил ее. Черный пластиковый футляр почему-то показался мне полезнее и ценнее ножа. Мысли потекли в другую сторону, и я, чувствуя себя достаточно защищенным, вернулся в кровать. Голова кружилась, реальность чуть-чуть плыла и рябила. Я заметил, что теней в углах больше нет. Вроде бы опасность отступила. Я вертел в руках черную коробочку. Вдруг череп будто раскололся надвое, жуткая боль пронзила голову, а вместе с тем и что-то важное встрепенулось у меня в мозгу. Я сам не мог себе ответить, что это было. Я раскрыл коробочку и нашел вместо циркуля сигарету.

***

Положение было дурацким. Надо мной стояла физичка и раздувала ноздри от возмущения. Она смотрела на меня как на огромную занозу. В костлявых пальцах была зажата тетрадь. Я успел побывать всего на двух уроках физики, но и этого хватило, чтобы учительница отбила всякое желание разбираться с законами Ома и высчитывать плотность разноцветной водички в колбах. — Нет, по-твоему, если ты новенький, то что? Я должна терпеть это? Вот это вот, — она потрясла тетрадью у меня перед носом, — это как называется, а? — Просто общая тетрадь. Моя хорошая учёба дала первую трещину. — Нет, вы слышали? Общая! Тетрадь! Неуважение это — вот что! Ты с луны свалился что ли? Или в твоей старой школе вы где хотели, там и писали? Ну, на парте тогда попиши мне ещё! Ладно бы классная работа — нет же — домашняя. Домашнюю работу в таком безобразном виде принести! Да ещё и не из того задачника номера сделал. Это как называется? Издевательство? — она швырнула тетрадь на парту. — Я не знал, что мы будем это сдавать. И что у нас аж два задачника, тоже не знал. В следующий раз новую заведу. Этот учебный год — девятый класс — был решающим. Его конец должен был в каком-то смысле определить мою судьбу. А отношения с физичкой неумолимо портились — так некстати. Она продолжала ругать меня: — Да уж потрудись-ка, пожалуйста, сделай милость. Что вообще за мода такая — все предметы в одной тетради писать? И физика тебе значит, и английский, — она принялась картинно загибать пальцы, — и ОБЖ, и биология — всё тут, да вперемешку с каля-маля. Чёрт ногу сломит. Ни у кого такого безобразия ещё не видела! — Английского нет, — процедил я сквозь зубы, — общая тетрадь только для непрофильных предметов. — Чего? Чего ты там бормочешь? Непрофильные — то есть, что, неважные по-твоему? Я вздохнул и уставился на деревянный узор столешницы. Мне нравилась моя общая тетрадь. Потрёпанная и с пухлыми страницами внутри. Там царил беспорядок, но такой, приятный. Удобный беспорядок. Даже физика казалась терпимым предметом, если записывать задачки на знакомых страницах. До физички никто так не орал за это. Какая разница на чем писать? Будь у меня хоть рулон туалетной бумаги вместо тетради — главное ведь содержание. Но спорить уже бессмысленно. На прошлой неделе она сделала нагоняй однокласснику за то, что тот пришёл на урок без сменной обуви. Хотя погода стояла ещё жаркая и сухая. Сидеть на уроке физики в уличной обуви — это, по её словам, тоже «неуважение». — Ну и?.. — она всё никак не отставала. Класс заполнился неуютной тишиной. Я не знал, что ответить, и бессмысленно перевел взгляд на свои пальцы. На указательном синели черточки от чернил. Мне хотелось во что бы то ни стало переломить ситуацию в свою пользу. Только бы не быть глупым маленьким неучем, которым меня пыталась выставить физичка. Вот бы надо мной никогда-никогда не имела власть ни она, ни такие, как она. На секунду у меня помутилось в глазах, и я как будто провалился куда-то. По классу прокатились два глухих стука со стороны двери. Не успел я поднять голову, как стучавший уже зашел. Разрешения не дождался. — Можно, — это было скорее утверждение, чем вопрос. — Здравствуйте, — в голосе не чувствовалось ни показной вежливости, ни неловкости. Это был не голос ученика, который не вовремя заявился на урок — скорее таким тоном мог говорить начальник серьёзной конторы, по недоразумению вынужденный ходить в детский сад. Внимание всего класса тут же перекинулось на него. «Ооо, что сейчас будет!» — зашептались девчонки за передней партой. Все, очевидно, знали, кто это. А я не успел выучить даже имена одноклассников. Вошедший выглядел старше нас. Встреть я его на улице — решил бы, что он уже закончил школу. Потрёпанные то ли временем, то ли модой джинсы. Черная олимпийка без каких-либо опознавательных знаков и стоптанные кроссовки с серыми от грязи шнурками. Ни намёка на школьную форму. Волосы у него были коротко обритые, как будто он только что вернулся из армии. В выражении лица читалась смесь скуки и невозмутимой уверенности в себе. Учительница несколько секунд наблюдала за ним, и губы её сжимались в тонкую линию. — Этого только не хватало! — на выдохе прошептала она, а после глубоко вдохнула и продолжила уже громко: — ты видишь, у меня урок? Выйди и подожди до перемены! — Я не буду полчаса ждать. — Что значит, ты не будешь? Здесь я решаю, что ты будешь, а что нет. Ты у меня на уроке, а не во дворе с подружкой. Выйди из класса, я тебе ещё раз говорю! Он даже не нахмурился. Он ответил совершенно спокойно, как взрослый капризному ребёнку: — Сами у себя время отнимаете. Задания принимайте, и я пошел. Что-то такое было в его голосе, отчего казалось, что он на две головы выше нас всех, включая физичку. На лицах одноклассников читалось любопытство. Все ждали скандала. Причём ждали с удовольствием. Так интересно на физике мне ещё не было. Учительница оглядела класс, будто потеряла что-то важное и хотела попросить учеников найти пропажу. Он украл её маленькую самодовольную власть. — Ты совсем обнаглел? Я под твою дудку плясать не собираюсь. Он, значит, шатается полмесяца по подворотням и в ус не дует! Развлекается, а потом ждёт, что ему пойдут навстречу? Если администрация тебя по доброте душевной вытаскивает, лишь бы кое-как доучился, это не значит, что ты можешь заявляться посреди чужого урока и права качать. Дерзи кому хочешь, но со мной этот фокус не пройдет. Я после такого вообще ничего принимать от тебя не собираюсь! Вот и посмотрим, кто кому условия будет ставить! — Ваше дело принимать задания. Остальное вас не касается, — холодно ответил он. Никто не смел вздохнуть. В неподвижной тишине раздался звук шагов. Три отчетливых шага к учительскому столу — и он положил свои бумаги поверх стопки тетрадей. Я с задней парты не смог рассмотреть, что там. Она, было, метнулась ему наперерез, чтобы помешать силой, но он бросил на нее предостерегающий взгляд, и она остановилась у первых парт. У меня захватило дух — казалось, ничто не помешает ему применить силу против учительницы в ответ. — Глаза б мои тебя не видели! — процедила она, — нахал! Она проиграла. Это поняли все, включая и её саму. — В следующий раз не устраивайте истерику. Так, для разнообразия. До свидания. Он вышел, не оглядываясь. Без намёка на тревогу. Вместо него тревожно почему-то было нам. И в то же время мы чуть заметно торжествовали. Как будто все скрывали у себя что-то нелегальное. Всем как будто чудесным образом досталось по кусочку той власти, которую своровал этот парень. Ему она была не нужна — у него и своей хватало. Его победа сделалась и нашей победой тоже. Все, казалось, старались дышать тише, чтобы не спугнуть мгновение. На деревянном крашеном подоконнике притихла пара чахлых фиалок. Открытое деревянное окно впускало в класс крики с футбольной площадки перед школой. Если бы у меня был сосед по парте, мы бы наверняка с ним переглянулись, как остальные. Казалось, даже портреты ученых, смотрящие на нас из-под потолка, тоже посмеиваются над физичкой. Она села за учительский стол, раскрыла задачник, и прочистив горло, начала диктовать условие задачи. Я не сомневался, что всем нам теперь достанется — она не могла не отыграться. В классе была перегородка — что-то вроде кафедры между партами и доской, чтобы показывать опыты. К кафедре примыкала раковина, кран над которой то и дело ронял капли, навевая неприятную ассоциацию с насморком. Физичка зашла за эту кафедру, будто скрылась от нас за баррикадой, и резкими движениями взяла тряпку, намочила её под краном, отжала как будто собиралась задушить и размашисто, неаккуратно стёрла с доски всё, что там было, включая надпись «10 сентября» — хотя число стирать было вроде как не принято. После неё доска пошла меловыми полосами. Она расчистила место для чьего-то прилюдного позора. — Васильев, к доске, — скомандовала она. Из-за соседней парты поднялся щуплый парень с трясущимися руками. Он был высокий, но казался ниже ростом оттого, что всё время сутулил спину. Уши заметно оттопыривались от головы, лицо было правильной овальной формы, расщепленное ямочкой на подбородке. У доски он не соображал вообще ничего. Даже условие не смог записать как следует. А у меня и остальных с помощью формул из учебника задача решилась в два счета. — Ты совсем бестолковый что ли? Эту тему мы с прошлого года талдычим, да у меня шестиклассники такие задачки решают! Огрызок мела между пальцев Васильева стал совсем крошечным. Задача на доске зашла в очередной тупик. А физичка плевать хотела на задачи. В довершение картины он уронил мел и нечаянно сам же растоптал его. — Глазами своими смотри, куда наступаешь! Ужас, всё мне тут перепачкал, — причитала она. Одноклассники шептали с мест подсказки. Я заметил, как Васильев задержал на мне взгляд. Я начал тоже нашептывать решение, медленно и четко, чтобы можно было прочесть по губам. Поймав мою фразу, Васильев накарябал правильный ответ. Физичка на него даже не взглянула. — Тихонов! — прикрикнула учительница. Я вздрогнул. — Ты самый умный что ли? Следующую задачу ты у доски решаешь! Раз эта легкая, я посложнее найду. Васильев взирал на меня с надеждой — лишь бы я занял его место. Я хмуро замолчал. — Что сидишь? Вставай! У доски стоять не так весело, как подсказывать? А тебе как раз у доски и место! Ты же не потрудился завести приличную тетрадку, вот пиши так, чтобы все видели, — она повернулась к Васильеву, — а ты садись. Два. — Но я ведь решил… — промямлил он. — Ты мне еще поговори здесь! Решил он. Не решение это, а безобразие. Дневник неси. Тихонов, к доске. Васильев поплелся за дневником. Меня ждала та же участь. Формул я не помнил наизусть. Каждый шаг у доски грозил замечанием, каждая ошибка — унижением. Хорошую оценку получить невозможно. Я опустил глаза и замолчал. Нисколько не хотелось, чтобы на мне отыгрывались. Я попытался сделаться для нее как можно менее раздражающим и включил самую покорную интонацию: — Извините. Я заведу тетрадь и всё перепишу. — Ах перепишешь! Ну конечно ты перепишешь! А сначала посмотрим, как ты тему выучил. Вставай, кому говорят! Думаешь, можно пререкаться со мной? Думаешь, умный самый? Я переглянулся с черно-белым портретом Эйнштейна, висевшим над доской. Эйнштейн смотрелся усталым и недовольным, наверное, ему не нравилось, что его любимую науку превратили в такое мучение. И тут во мне что-то поднялось и восстало. Я никогда не позволял себе всерьез ссориться с учителями. Ссоры всегда приносят одни проблемы. Я считал школьных бунтарей самонадеянными дураками. Но сейчас что-то пошло не так. Я открыто и бесстрашно посмотрел учительнице в лицо, увидел, как сжимаются её тонкие губы в прямую полосу жирной помады морковного цвета. И как глаза торжествуют, отбирая у меня то, что я только-только получил. Это не я заговорил, это тот парень заговорил моими губами: — Не пойду. И не надо закатывать истерику, — слова получились такими ледяными, что во рту как будто стало холодно от них. Этого она не ожидала. Даже раскрыла рот от удивления. И, я мог бы поспорить на что угодно, она испугалась. Всего на секунду, но ей стало страшно. Теперь все посмотрели на меня. Я сразу же пожалел, что дал чужим словам сорваться с губ. — Выйди вон, — тихо выплёвывая буквы, произнесла она. На секунды три она замолчала, а потом сорвалась на крик: — а ну вышел, я сказала! И дневник сюда давай. Я, сам не понимая, чего хотел добиться и как быть дальше, положил дневник на учительский стол. Прямо поверх листов, которые оставил тот парень. Там были напечатаны какие-то непонятные таблицы. В дневнике пышно расцвела красная надпись: «Дерзил! Не выполнял задания учителя!» В графе оценок красовалась двойка по физике и жирная размашистая подпись. Я было пошел обратно за парту, но она на этом не успокоилась: — Вышел отсюда, ты слышал меня. Кому говорю? Чтобы на следующий урок пришел с родителями. Без родителей не пущу! Я покидал вещи в рюкзак и молча вышел из класса. Притихшие одноклассники странно на меня смотрели, как будто мы вместе сидели в одном окопе, а я первый сошел с ума. В то же время они радовались, что это случилось не с ними. Они не попали под горячую руку. Выгнали-то меня, а я всего лишь новенький. Для меня это было крайне паршиво. Будущее портилось. Весь прошлый год мама настаивала, чтобы после девятого класса я пошёл в техникум по стопам отца учиться на сварщика. Она всё твердила, что мужчина должен уметь работать руками, а с такой профессией в нашем нестабильном мире я всегда заработаю на хлеб с маслом. Незамысловатый честный труд для незамысловатого честного человека. А я с детства боялся града искр, летящих от раскаленного металла. Меня тошнило от запаха горелого, а папа, спрятанный под маской, на время работы будто превращался в робота. Мне была невыносима мысль о том, что придется жить точь-в-точь как отец. Что вот он, мой потолок: пропадать днями на стройке, а вечерами в пивной за рюмкой водки. Я прямо сказал маме, что хочу закончить одиннадцать классов и поступить в университет. Та скептически качала головой и сперва уговаривала меня передумать. Она видела во мне хорошего, но не очень способного мальчика — неглупый, но и звезд с неба не хватать. И к чему метить высоко, к чему гробить себя в заранее проигранной гонке, зачем тягаться с одаренными, богатыми или трудолюбивыми, если можно спокойно пойти себе по проторенной дорожке, которая как нельзя лучше подходит моим невыдающимся способностям? Ведь отец жил, работал руками — и хорошо. А уж мне куда там гнаться, я же не ровня ему. Я бы легко поступил в колледж по старым связям, и вскоре меня так же легко приняли бы рабочим на какую-нибудь стройку. Я бы стал сам себя обеспечивать, а маме не пришлось бы так много работать. Но я долго настаивал на своем. В итоге мама одобрила замысел доучиться одиннадцать классов с тем условием, что я закончу девятый класс хорошо, то есть без троек. Проблем с учебой у меня раньше не было, а если так пойдет и в новой школе, то это будет означать, что мне есть смысл учиться дальше. Я согласился на всё, лишь бы взрослая жизнь не началась так скоро. На самом деле я боялся определенности. Боялся стать сварщиком во многом потому что путь этот, как я убедился на примере папы, вел в никуда. Мама этого упорно не понимала. После маленького семейного совета меня перевели в школу с английским уклоном — я сказал, что хочу изучать английский, хотя не был в этом уверен. Надо же было предложить свой вариант взамен сварки. Новый учебный год в некотором роде был проверкой способностей. В первую неделю всё шло хорошо, я был уверен, что справлюсь, и о сварке можно будет забыть по крайней мере до конца одиннадцатого класса. Но теперь уверенности поубавилось. Выйдя в безлюдный коридор, я остановился. Никогда ещё меня не выгоняли вот так. Я сам не понял, как вообще до этого дошло. С досады я пнул носком ботинка стену. Лучше не стало. Взвалив рюкзак на плечо, я поплелся к выходу. Пройдя по замершим коридорам, я вышел в вестибюль, а потом и на улицу под подозрительным, но ленивым взглядом охранника. На школьных ступеньках спиной ко мне стоял тот старшеклассник. Я остановился в дверях и заметил сигарету у него в руке. Тут у меня глаза на лоб полезли. Я даже забыл про свою двойку. Ни в одной школе никто не смел творить ничего подобного в радиусе километра — кругом разгуливали учителя или чьи-то родители, они обязательно ловят тебя с чем-то запрещенным в самый неподходящий момент. А он курил! Прямо тут, на ступеньках этой вроде бы престижной английской школы, ничего не боясь. Он затянулся с таким наслаждением, будто кто-то спрятал в этой его сигарете все удовольствия, какие только бывают на свете. Так глубоко и самозабвенно. И выдохнул медленно, с каким-то особым чувством. Он постоял, сделав пару затяжек, и пошёл прочь за школьные ворота. Всё в нём намекало на глупую, опасную, а может, и криминальную жизнь. Как намекают сине-зеленые татуировки на кисти золотозубого мужика в транспорте. Сентябрьский воздух пах летом и солнцем. Молодые деревья, рассаженные вдоль дорожки, белели свежевыкрашенными стволами. Кругом витал какой-то неуловимый дух свободы. Освежающее ощущение. То ли это оттого, что я невольно прогуливал урок, то ли этот старшеклассник принес сладкого непослушания на школьный двор. Почему он ничего не боялся? И как так получилось, что его нахальство и вседозволенность совсем не походили на проделки школьных хулиганов, которые видел я. Мне показалось, что он имеет на них право. Я колебался, глядя на его черную удаляющуюся спину. Но увидев очередное облачко седого дыма, всё-таки рванул за ним. Раз уж из-за него я поссорился с физичкой, то почему бы не пойти дальше? Курить я не курил, но мне жутко захотелось этих сигарет — такими они показались аппетитными. Сам не зная, что делаю, я догнал его и как-то хрипло спросил: — Есть курить? Он нахмурил брови. — Серьезно?.. — он исподлобья глянул на меня, как бы сомневаясь в чем-то. — Так. Ты новенький. Вопрос или утверждение — я не понял. Он поставил меня в тупик, и я не нашёл, что ответить. Только сильнее вытаращился на него и промямлил: — А-ага. Он молча протянул сигарету и ушел. Он курил Винстон. А я так и остался стоять с ней как с трофеем. С чувством небывалой удачи будто вытянул приз в автомате с игрушками. Сигарету я принёс домой. Но нельзя было оставлять её на виду. Я сохранил её в черном футляре от циркуля, который потом затолкал поглубже в ящик стола. С должным уважением, как и подобает трофею. Но не на видном месте, чтобы мама не закатила скандал.