Фараонов

— Слав, ты опять всё за компьютером сидишь? Так за весь день на улицу и не вышел! Выходные ведь. С ума сойдешь дома сидеть, — говорила мне мама с порога, когда приходила с работы, а я полусонный выползал из своей комнаты встретить её. — Не с кем мне гулять. — А мальчишки, с которыми вы в том году в футбол играли? А новые одноклассники что? Да хоть бы просто вышел подышать воздухом, а то отупеешь от игрушек своих. — Не хочу я никуда, — морщился я. Она цыкала языком, качала головой и уходила в ванную. Мне не нужна была никакая улица. В то время главным человеком в моей жизни была моя девушка — Лиза. После двух месяцев общения я так привык с ней переписываться каждый день с наступлением сумерек, что это стало чем-то вроде нашего маленького ритуала. Далёкая и немножко нереальная. Но всегда добрая и улыбчивая. Её улыбка приходила мне по смс — она скрывалась там между строк. Мы стали встречаться в летнем лагере. Лагерь был паршивый. Путёвку туда мне достала мама. Я поехал бесплатно, а потому не жаловался. Крыши в домиках протекали, как решето. В дождь мы не спали, а только успевали подставлять ведра под миниатюрные комнатные водопады. Вожатые по большей части плевать на нас хотели, и каждый развлекался, кто как мог. Я ходил на дурацкий кружок авиамоделирования, где до конца смены мы так и не поклеили ни одного приличного самолёта. Руководил клубом старик, заведовавший еще пятью кружками помимо нашего. В авиамоделировании он смыслил мало. А шансы сделать под его руководством достоверную модель самолета были примерно такие же, как те, что физичка изобретет вечный двигатель. Старик каждый раз вываливал на стол ворох желтых от времени схем, водружал поверх этого мудрёный учебник и удалялся по делам, надеясь, что мы сами со всем разберемся. А может, даже не надеясь. Никто так и не разобрался. Зато там я познакомился с Лизой. Она держалась скромно, особняком. Непонятно, зачем ей сдалось это авиамоделирование, но занятия она не пропускала. Тонкими пальцами она перебирала картонные вырезки, прижимала раскрытую книгу к слишком большой для её маленького тела груди, пока искала нужную, а потом снова смотрела в книгу. Она редко заговаривала с кем-то сама, но когда ей приходилось говорить, то делала она это мягко и по-доброму. Мне нравилось то тёплое настроение, с которым она живёт. Вечерами на дискотеках я приглашал её на медленные танцы. Мы танцевали, и я старался улыбаться ей так же тепло, как она мне. Под конец смены мы даже сваяли с ней что-то похожее на самолёт с квадратной кабиной и неодинаковыми крыльями. Я хотел выбросить это убожество, но не стал — Лиза почему-то радовалась, глядя на наш косой желтый «Кукурузник». Это не был именно кукурузник, просто мы его так назвали. Он нас сблизил. Как-то само собой случилось, что после этого она считала меня своим парнем, а я её — своей девушкой. И после окончания смены мы слёзно пообещали писать друг другу каждый день. Лиза жила в пригороде. После лагеря мы виделись лишь однажды, когда летом она с родителями приехала в город. В остальное время мы переписывались. У меня осталось лишь несколько фотографий с лагеря, глядя на которые я мог оживить в памяти её доброе и мягкое лицо. Общаться сообщениями нам обоим было легче, чем звонить. Так разговор шёл откровеннее и было время подумать над ответом. Обычно я рассказывал ей, что интересного у меня случилось за день, и она мне тоже. А перед сном желали друг другу спокойной ночи. Конечно, этого было мало. Но всё же так чудесно было знать, что где-то в ночи настоящая живая девушка засыпает с мыслями обо мне. Я лежал, укутавшись в одеяло. На улице под фонарями проехала машина, слишком громко вереща двигателем для такой неподвижной ночи. За это её тут же облаяли собаки. Сна у меня не было ни в одном глазу — я смотрел в окно, на дрожащие ветки тополя. Рука сжимала телефон, никак не решаясь написать Лизе привычное сообщение. Я отчего-то тянул с этим, как будто передо мной стояла слишком сложная задача. Но вот в ладони завибрировало, и я посмотрел в экран, щурясь от колючего света. Лиза спрашивала, как прошел день. Я растерялся. Обычно я первый ей всё рассказывал, но сейчас я даже возмутился этому её вопросу. Может, у меня настроения сегодня нет? Но тут же я остановил себя. Лиза, конечно, не виновата, что меня выгнали с урока. Собравшись с мыслями, я написал, что поссорился с учительницей по физике. «Как поссорился? Почему?» — вопрошало сообщение. В голове у меня крутился смутный ответ про того старшеклассника и его какую-то особую уверенность, которую он так здорово противопоставил учительской мелочной ругани, про то, как меня загипнотизировала сама возможность восстать против правил. Но я не сообразил, как кратко и внятно написать об этом Лизе. Да и стоило ли? Я даже не мог точно сказать самому себе, почему произошло то, что произошло. «Да она разоралась из-за тетради. Просто слегка сумасшедшая. А у тебя что нового?» — вот и всё, что я ответил. «Уже нашёл друзей в новой школе?» Я замялся. «Нет ещё, мне и так неплохо. У меня же есть ты. Лучше расскажи как у тебя дела». «Жалко, что ты так далеко, я скучаю. Но у меня тут полно подруг, а тебе одному будет грустно. Лучше подружись с кем-нибудь». В следующем сообщении она уже вовсю расписывала, как ходила с классом на исторический фильм. Я улыбался её рассказу. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я отложил телефон, взбил подушку и быстро забылся почти спокойным сном. Почти, потому что мне приснилось, будто где-то внутри у меня завелся неуловимый и невидимый червь. Среди ночи я чувствовал, как неприятно он ползает и пощипывает мне грудь изнутри. В раскрытые окна залетало первое дуновение осени. Листья только-только подернулись желтизной и пока не спешили падать. На дворе догорало лето. Напоследок оно старалось как следует напоить землю теплом, насмерть сражаясь с осенним холодом. Утром, по дороге в школу меня трясло от ледяного ветра. Зато после полудня солнце припекло так, что я в тёмной школьной форме чувствовал себя как печеная картошка. День шёл за днём, и червь из груди, мне казалось, исчез. Или притаился, разомлев от полуденной жары. Так совпало, что кроме Лизы я мало чем интересовался. В школе я еще не освоился и избегал разговоров, не считая дежурных фраз по поводу контрольных работ и домашних заданий. Вчерашние друзья из семьдесят шестой школы вспоминали обо мне всё реже, как и я о них. Общение сходило на нет. Это был тот период, когда старая дружба уже успела остыть, сколько бы лето её ни подогревало, а новая ещё не завязалась. Так я и завис одинаково далеко от тех и других. И только Лиза оставалась близкой, хоть мы и не виделись. В классе у нас были одни девчонки — их было одиннадцать. И пять парней, включая меня. Парни сплошь были футболистами. Я только и слышал от них про тренировки и матчи. Заслуги Зидана, Пеле и Роналдо обсуждались чаще, чем школьные проблемы. Одни эти разговоры наводили зевоту. У меня однажды уже разгорался интерес к футболу, но только как к самой игре, а не как к большому спорту. Меня даже записали в клуб «Юность», куда я исправно ходил на занятия. Но вот едва я научился бить по мячу и правильно разогревать сухожилия, как всё пропало. Интерес улетучился сам собой. Тренировки приносили одни разочарования, и в футболе, и в себе вообще. Я ушёл из юношеского клуба, закинул бутсы на балкон, а мяч уехал в старый отцовский гараж. После уроков в старой школе я частенько оставался играть с ребятами от нечего делать, но серьезным увлечением дворовый футбол не назовешь. Мама как всегда хмурилась и подсчитывала зря потраченные деньги. В очередном занятии я провалился. Примерно та же история случилась с баскетболом, рисованием, гитарой, шахматами и каратэ. Я сначала кидался с головой в новое занятие. Искренне и самозабвенно вгрызался в неизведанное. А потом резко бросал, не достигнув ничего. Обычно меня хватало на месяц. Наверно оттого мы и доклеили с Лизой наш несчастный Кукурузник, потому что месяц еще не вышел. Тем не менее я получил свой результат в занятии под названием авиамоделирование и теперь твердо знал, что больше в жизни не возьмусь клеить ни один самолёт. Новое занятие — оно чем-то похоже на головоломку по типу кубика Рубика. Смотришь, как кто-то его собирает — видишь практически чудо. Начинаешь собирать сам, узнаёшь, что никакого чуда нет, а есть определенная последовательность движений. Научись вертеть грани в правильном порядке — вот и все чудеса. Когда наблюдаешь со стороны, хочется уметь все на свете. Но стоит вникнуть в какое-то дело и понять, как всё устроено — и уже неинтересно. Имена одноклассников вскоре выучились сами собой. Я обзавелся постоянным соседом по парте — Никитой Васильевым. Он был полный ноль не только в физике, но и в алгебре с геометрией. А из-за неудач по этим предметам не особо старался и на остальных. Мне нравилась его манера немного грустно шутить и внимательно слушать окружающих. С Васильевым мне было общаться легче всего. Как выяснилось, он не сумел бы отличить Роналдо от Роналдиньо, потому что совсем не фанател от футбола, а только зачем-то делал заинтересованный вид, когда в классе заводили о нем разговор. То есть почти всегда. Я не стремился вливаться в спортивную тусовку одноклассников. Девчонки собирались в стайки, много смеялись по поводу и без, сплетничали и тем самым будто намекали держаться подальше, а то еще станешь героем сплетни, чего доброго. Они вечно вели какие-то тайные разговорчики, в которые допускали только избранных. Я избранным не стал. В самом начале мной заинтересовались, просили рассказать о себе. Но говорил я неохотно, а удивить или завлечь мне их было нечем. Я невольно сравнивал их с Лизой и радовался, что моя девушка совсем не такая как они. Мы давно не виделись, а потому воображение пририсовывало вензелей к ее образу. А одноклассницы на её фоне казались вульгарными и неинтересными. Я не успел проголодаться по новым друзьям и не искал чужого расположения. И пропускал бы мимо ушей все сплетни, если бы не один интересный вопрос, который вдруг начинал меня терзать, когда слух улавливал некоторые фразы. Словно передо мной была головоломка, а я не мог успокоиться, пока не решу её. Я увидел нечто, что меня зацепило, тайну, которую захотел понять, механизм, работавший по необъяснимому принципу. Мне захотелось узнать, как можно грубить учителям и выходить при этом победителем. И как курить на крыльце школы. И как выглядеть круто, если твои кроссовки вот-вот развалятся. Я так не умел. А потому прислушивался к одноклассникам, неосознанно вникал в разговоры, которые касались того старшеклассника, который завалился к нам на физику. Его звали Дима Фараонов. Из обрывков чужих слов я узнал, что он появляется в школе раза два-три за месяц и учится по какому-то особому графику. Узнал, что живет он где-то у чёрта на рогах. Ходило много слухов — один страшнее другого. Говорили, что он любимчик директрисы, поэтому ему всё разрешают. А ещё, что он нервный, злопамятный, бросается на людей с кулаками, и что к нему лучше вообще не подходить близко — целее будешь. Я быстро сообразил, насколько сглупил, когда стрельнул у него сигарету, поддавшись дурацкому ощущению безнаказанности, словно мы с ним вместе оказались по ту сторону правил после того, как меня выгнали. Он мог бы и ударить ни с того ни с сего, если бы ему что-то не понравилось. Про драки — вообще отдельная тема. Как я понял, с этим Фараоновым не смел драться никто со времен его девятого класса. Говорили, что он вращается в таких компаниях, в которых человека убить — раз плюнуть. По всему выходило, что он какой-то неуравновешенный малолетний бандит. Опасный, неотесанный и буйный. Я разочаровался. Мне-то показалось, что там, на физике я видел будущего лидера вроде нового Че Гевары, способного разжечь революцию, за чьим умом и харизмой последуют толпы, а не дикаря с обочины жизни. Или это его немногословная победа над всеми ненавистной физичкой приукрасила действительность и дорисовала то, чего не было на самом деле. У меня сохранился к нему интерес как к непредсказуемой зверушке, но я больше не горел желанием пересекаться с ним. Особенно после того, как я позорно привел на физику маму и выслушал бред про хамское поведение и большие проблемы с дисциплиной. А потом наш класс оказался дежурным по школе. Мне выдали бейдж и красную нарукавную повязку, чтобы на три дня стать кем-то вроде надзирателей в коридорах на время перемен, проверять сменную обувь, останавливать драки и малышей, бегом носящихся друг за другом. Старших тоже полагалось останавливать, но никто не решался. Эдакая игрушечная школьная милиция. А ещё двое от класса отправлялись в столовую накрывать на столы и убирать грязную посуду. Последняя роль оказалась самой желанной. Все так и просились в столовую, потому что на дни дежурства эти двое освобождались от занятий. Но распределением ролей занималась классная руководительница, а она — женщина хитрая и проницательная — назначила тех, кто меньше всего туда рвался. Самых безынициативных и посредственных учеников — Васильева и меня. Хотя работа была девчачья. В первый день дежурства с самого утра нас с Васильевым, прежде, чем мы отправились в столовую, поставили у школьных дверей, где мы должны были следить за внешним видом и сменной обувью каждого входящего ученика. Какой в этом смысл я так и не понял. За спиной у меня стоял стол, за которым восседал плечистый охранник с седыми усами, но следить за сменкой почему-то полагалось нам, а не ему. Максимум, что мы могли — придираться к младшеклассникам. Или одним своим существованием заставлять их ещё дома подумать о сменной обуви. В остальном же наше дежурство выглядело жалким и бесполезным. Старшие на нас даже не смотрели, а просто проходили мимо. Ученики прибывали и прибывали сплошной черно-серой массой. И каждому, у кого не было с собой пакета, один из нас — или я или Васильев — бросал: «Сменка есть?» Нескольким младшеклассникам пришлось снять с плеч ранец и достать пакет с обувью оттуда. Один мальчишка испуганно выпалил: «Забыл», — развернулся в дверях и с вытаращенными глазами побежал обратно. Учителям мы говорили вялое «здравствуйте». Я считал минуты, чтобы уже уйти отсюда. Поток учеников уменьшился — до урока оставалось минуты три, почти все разошлись по классам. Вдруг в дверях показался не по форме одетый старшеклассник. Его невозможно было ни с кем спутать. Фараонов. Мы с Васильевым переглянулись. Естественно, мы не сказали ему ни слова. Промолчать, стараясь не смотреть ему в лицо, было так же естественно, как и то, что у него не было для нас ни сменной обуви, ни формы, ни дружелюбного настроения. Но я всё-таки глянул на него. И понял, что он смотрит на меня в упор. Фараонов кивнул как бы в знак приветствия и скупо улыбнулся. Я остолбенел. А потом машинально кивнул ему в ответ. Но этим он не ограничился и шагнул в мою сторону. Пролетела головокружительная и страшная секунда непонимания, прежде чем он прошел мимо. Я оглянулся. Фараонов пожимал руку усатому охраннику, сидящему за столом в трёх шагах позади меня. Зазвенел звонок на урок. Вся школа заполнилась дребезжанием. Дребезжали лестницы и их лакированные перила, фотографии на доске почета, столы и стулья, учителя и ученики. Я тоже дребезжал. А вот Фараонов как будто нет. Он один остался неподвластен тревожной силе звонка на урок. Потом звон умолк. Я выдохнул. В лёгких засело противное чувство, от которого нагрелись уши и щёки. Конечно, он кивал не мне. Он смотрел сквозь меня — на охранника. И я подозревал, что от Васильева эта сцена не скрылась — он ухмыльнулся, но ничего не сказал, а я захотел провалиться сквозь землю. Пока я приказывал щекам остыть, охранник что-то сказал Фараонову, в ответ тот кивнул, поджал губы и ушёл вглубь школьного коридора. Он определенно не собирался ни на какие уроки. Я, ощущая себя теперь пустым местом, беззастенчиво смотрел, как он садится на деревянную скамью и как его белый в трещинах кроссовок постукивает носком по мраморному полу. Только это выдавало, что он чего-то ждет. В целом же поза у него была расслабленная. Спиной он откинулся к стене. Иногда он поворачивал голову, как будто смотрит на меня, но на самом деле — я не сомневался — его взгляд был устремлен на двери. Вот-вот в школу должен был зайти кто-то, кого он ждал. — И зачем ты теперь так палишь на него? — Что? В смысле? — я перевел взгляд на Васильева, подошедшего ко мне. — Чего так смотришь на него говорю? — в голосе зазвучала нехорошая насмешка. — Да ничего. Просто так. — На него просто так лучше не смотреть, если ты еще не понял. — Да понял я. Понял, — я вроде бы отвел взгляд, но заметил боковым зрением, как Фараонов вдруг резко дернулся. Я снова взглянул на него, чем раззадорил Васильева. А Фараонов, оказалось, всего лишь закинул ногу на ногу. — Ну, а чего тогда палишь? — усмехнулся он. Теперь глупо было отнекиваться. Мне так не понравился этот гаденький смешок, как бы намекающий на моё глупое положение малыша, который разинув рот таращится на школьного хулигана. Как будто я должен сейчас для полноты картины залепетать что-то о том, какой он крутой. Я как-то инстинктивно решил оправдаться за то глупое приветствие. — Да дело есть, — небрежно бросил я. — В смысле? Что, к Фараонову? — удивился Васильев. — Ага, — я неопределенно пожал плечами, надеясь этим свести разговор на нет. — Правда что ли? — он изменился в лице, — какое? — Да неважно. — И какое у тебя может быть к нему дело? — он уже готов был рассмеяться. — Да там… мой друг с семьдесят шестой вроде бы его знает, он меня кое о чем попросил… — я с трудом выдавливал из себя эту маленькую и вроде бы безобидную ложь. — О чем? — Да правда неважно. Это их дело, — я многозначительно замолчал, указывая глазами в сторону Фараонова. Он купился. Стал серьезнее. Я его озадачил. — Ну… да. А как тогда? Подойдешь к нему? Сейчас? — судя по тону, он из страха и любопытства хотел, чтобы я это сделал у него на глазах. Как хотят посмотреть, как кто-то другой тыкает палочкой в спящего медведя. — Подойду. Но не сейчас, конечно. Я пока сам толком не знаю, как всё объяснить. — А что, серьёзно дело что ли? По какому поводу хоть, — кажется, в голосе Васильева появилось чуть больше уважения, а значит, я добился своего. — Да друг мой Фараонову денег должен вроде бы. — Да уж. Я бы с такими делами вообще подходить не стал. А то правда… мало ли. В коридоре появилась наша классная руководительница и, смерив Фараонова недобрым взглядом, скомандовала нам идти в столовую. Я ещё раз глянул на него, когда проходил мимо. На уверенное лицо и по-хозяйски вальяжную позу. Кажется, зря Васильев ко мне прицепился — я мог сколько угодно пялиться прямо в упор и по степени значимости оставаться для Фараонова чем-то сродни вешалкам в раздевалке или швабре, оставленной уборщицей возле двери туалета. Он смотрел сквозь предметы, а не на них, если они его не интересовали. И он смотрел сквозь презрительный взгляд класснухи, сквозь сутулую фигуру Васильева, сквозь меня. Я попробовал прикинуть, что бы он сделал, если бы услышал наш разговор и мою чушь насчет друга. Но воображение почему-то не работало. Я совсем не понимал, как должен был повести себя такой как он. Уже потом, через открытые двери столовой, я заметил, как Фараонов в сопровождении улыбающейся директрисы прошли в сторону её кабинета. Словно бы он не проблемный ученик, а её хороший друг, отчего-то редко радующий её визитами. Я тогда замер на месте, держа поднос стаканов с какао, постоял и снова принялся расставлять какао по столам. Значит, слухи не врали. Фараонов и впрямь любимчик директрисы, что бы это ни значило.

***

Что-то случилось с головой. Она не работала как следует. В ней гудело. Кругом пахло хлоркой. Я встал ночью в туалет, потом лег и тут же отрубился. Снились мне киты — большие и гордые. Они плескались на ледяном просторе океана. Вдруг начался шторм, и океан выплюнул кита на сушу. Кит истлел прямо на глазах, оставив после себя исполинский скелет в лоскутах кожи и мяса. А я — медленный и бессильный — бегал вокруг этого мертвого кита и изо всех сил пытался вернуть его к жизни, оттащить обратно в океан. Почему-то казалось, что стоит ему попасть в воду, как он оживет и вновь обретет сильное здоровое тело и гибкий мощный хвост. Он уплывет бороздить ледяной океанский простор. Но даже во сне я понимал: всё кончено. И прежним не будем никогда ни он, ни я. Я проснулся под утро, ещё затемно. Пока я спал, мама, видно, заходила, выключила свет и накрыла меня одеялом. Спать больше не получалось. Я пошарил под подушкой, но не нашел телефон. Стоп. А был ли он вечером? Не было. А когда я его видел в последний раз? Голова страшно загудела. Нос тут же наполнился запахом хлорки. В бессилии я потер глаза и виски. Ничего. Одна пустота. Когда я его видел в последний раз? Почти электрический треск раздался внутри черепа. К горлу подкатило. Телефон. Когда я держал его в руках? Кто-то вбивал мне в череп трескучие наэлектризованные гвозди. Тошнота подкатила к горлу. Черт с ним, с телефоном, если меня вот-вот вырвет. Я побежал в туалет. Меня вывернуло наизнанку. Но внутри желудка ничего не оказалось, кроме чая, который я выпил накануне. Отвратительная пустота. Пустота подкатывала к горлу, я пытался её выплюнуть, но ничего не выходило. Голова хоть и болела, но сумела исторгнуть здравую мысль: пустоту надо не выдавливать, а заполнять. Я подумал о еде и согнулся над унитазом в очередном рвотном позыве без результата. Так я проторчал там еще немного, пока чуть не уснул в обнимку с унитазом. Тогда я пошел в ванную умыться. Зеркало. Из зеркала на меня смотрел мертвец. Я скосил голову, уставившись мертвецу в лицо. Ни ввалившиеся щеки, ни сухие губы, ни землистый цвет лица, ни тени под глазами, а сами глаза. Именно они выдавали мертвеца. Мертвец смотрел на меня и ждал, когда я оставлю его в покое. Я открыл кран и умылся ледяной водой. Стало легче. Боль чуть утихла, тошнота отступила. У мертвеца в зеркале разрумянились щеки. Я вернулся в спальню. Рухнул на кровать. Завернулся в одеяло с одним лишь желанием на всё обозримое будущее — проспать столько, сколько возможно. Спать, спать и спать. Спать вопреки всему. Спать вместо того, чтобы жить. Потому что жить — это то же, что спать. Приятная дрема накинула на меня теплую сеть, и я поплыл. Увидел океан — свободный и просторный. Увидел приветливый китовый хвост, всплеснувший фонтан брызг на поверхности воды. И вдруг — телефон. Острая как шило мысль проткнула мой океан и спустила всю воду. Кит остался умирать на пересыхающем дне. Нет! Только не кит. Вода ушла. Океан прокололи. Телефон проколол океан. Кит погибает. Я понял, я что-то понял. Понял не умом, а осознал глубинным пониманием. Что-то такое важное из сна, что заложишь в основу всему своему существу, но, проснувшись, никогда не сможешь вспомнить и выразить словами. Хлоп! И я открыл глаза прямиком в серость раннего утра. Я забыл всё, что понял, во сне. Я хотел было уснуть снова. Но по привычке полез под подушку — узнать, сколько времени. Ведь телефон был здесь, когда… Я писал Лизе! Телефон в последний раз я держал в руках, когда писал Лизе. Я рассказывал ей о новой школе. А она мне — про исторический фильм. Да это было-то пару дней назад! Сейчас середина сентября! Но… Я вскочил и выглянул в окно, чтобы убедиться. В голове раздался электрический треск. За окном хлопьями валил снег.