Фараонов

КОНЕЦ

Когда знакомые спрашивали у неё, как дела, она лишь качала головой и отводила взгляд. Её сын умирает. Умирает так тяжело, так мучительно, так страшно. А она ничего не может поделать. Никто в целом мире уже не сможет им помочь. Она часто заходила к нему в комнату и молча вглядывалась в его неподвижность. На большинство её попыток заговорить с ним он отвечал упрямым отказом. Вопросы о его самочувствии он презирал. Рассказы о внешнем мире — ненавидел. Ненавидел, когда приходилось говорить самому, потому что не выносил жалкого протяжного звука своей речи. О чем же он думает, когда лежит один и смотрит-смотрит-смотрит куда-то сквозь стены? Думает ли о жизни, которая у него могла быть? И кем бы он стал в этой отнятой у него жизни? Подари ему кто-то второй шанс, каким бы он был в противовес всей этой немощи — ловким, непогрешимо-твердым, выходящим победителем из любой ситуации. О том, что на самом деле творится у него в голове, она могла только гадать. Он всё время был у неё на виду, но она его не знала. Как раньше, так и теперь он жил недоступной ни для кого внутренней жизнью. Он не верил в друзей. Даже слышать не хотел о том, чтобы повидаться с кем-то из недавних знакомых. Не было никого, кто порывался бы его навестить. Да и что за человек мог быть рядом с ним? Мог ли хоть кто-то на свете захотеть узнать, что у него на душе, тогда как он сам всех отталкивал? Она не могла, не умела быть человеком, который бы его понял. Она бы и не подумала, что он тоскует по людям, но однажды в тот редкий день, когда она привезла его в школу, она заметила, как к нему на крыльце подошел мальчишка. Едва ли они перекинулись и парой слов. Но что-то изменилось с тех пор. Он стал покорнее. Даже пытался улыбнуться ей несколько раз. И взгляд его стал полон не только ярости, но и чего-то более мудрого, возвышенного. Смирение? Он как будто повзрослел на сто лет и готов был принять всё, что приготовила для него судьба. Даже смерть. Беспомощную, несправедливую и бессмысленную смерть.

***

Трескучие помехи в голове. Ватное ослабевшее тело. Запах хлорки в носу. Мертвец в зеркале. И сны, в которых исполинские киты умирают на дне пересохшего моря. Проснулся-уснул, уснул-проснулся. Я это или не я. И почему я там, где я есть, а не где-нибудь еще. День или два или неделя прошла, прежде чем я научился чувствовать себя живым. Мама сказала, что меня недавно выписали из больницы. Что мне нужен покой, потому что со мной случилось нервное перенапряжение и сотрясение мозга, а на этом фоне редкое явление — частичная потеря памяти. Но всё хорошо. Я иду на поправку, и скоро всё восстановится. Дни слиплись в один невнятный серый комок. Где-то посреди этого комка дней мама осторожно спросила меня: — Слав, а ты так и не помнишь? Ничего не помнишь? — Что? О чем? — Да как же так! — вздохнула она. — Врач сказал, пора тебе потихоньку рассказывать… Ты неделю назад ушел из дома с утра, а вернулся вечером. Ошалевший какой-то, — она вопросительно смотрела на меня. — Я не… — что-то шевельнулось во мне от её слов, но я загнал это что-то подальше вглубь себя, потому что боялся этого чего-то, как стихийного бедствия, — Я не помню. Не знаю. — Пришел как не в себе. Я спать тебя уложила. А утром встаю — нет тебя дома. Я давай звонить, искать — трубки не берешь. Сначала думала, не слышал, перезвонишь, а тут мне звонят из скорой. Прохожие вызвали. Нашли тебя в Молодежном. Сроду там не гулял. Вот что ты там делал? Зачем туда пошел? — она говорила серьезно и сдержанно. Я качал головой и ничего не мог ответить. С каждым днём реальность ломала мои представления о себе самом. Я точно знал, что скоро вылечу из английской школы, потому что учился плохо всё это время. Иначе откуда это чувство вины и стойкое желание вышвырнуть дневник в окно? Но когда я открыл его, то совсем ничего не понял. Ни одной тройки за четверти. Ни одной двойки. Расписание аккуратно заполнено моей рукой. А потом настало время мне идти в школу. И там меня встретили совсем не так, как я ожидал: — О, Тихонов пришел! — подал голос Семёнов. Одноклассники облепили меня. — Правда, что у тебя сотрясение было? — вкрадчиво спросила Аня Чижова. — А мы думали, тебя в дурдом теперь сдадут, — Виталик залился хрюкающим смехом. — На тренировку когда придешь? — спросил Антон. Я даже не смутился. Только усмехнулся их словам и по привычке пошел за заднюю парту, где всегда сидел с Васильевым. — Ты куда? — удивился Антон. — Мы тут сидим. Оказалось, мой сосед по парте он, а не Васильев. — А я, может, там посидеть хочу, — сказал я, и Васильев непонимающе улыбнулся мне с задней парты. — С додиком? — Виталик по-идиотски повысил голос и поведал остальным: — Ну всё, у него мозги сотряслись, он теперь тоже додик, — он скосил глаза к носу и замычал, изображая меня. — Рот закрой, — фраза сама сорвалась с губ, вынырнула из глубин холодного моря, которое завелось у меня внутри. Во фразе не было никакой эмоции. Но была странная сила, которая заставила Виталика на секунду замереть и стать серьезным. И откуда у меня взялась манера так твердо и лаконично выражаться? Потом Виталик комично стушевался, замахал руками, изображая испуг, и все рассмеялись. Я тоже рассмеялся. Даже Васильев смеялся. Вокруг меня были люди. Неважно, насколько хорошо они меня понимают или насколько быстро наши с ними пути разойдутся. Сейчас они были со мной, и, наверное, я впервые в жизни был им за это благодарен. День шел за днем. Воспоминания потихоньку возвращались. Выплывали из ила подсознания и становились на место, как будто всегда тут и были. Врач на очередном осмотре удовлетворенно потирал руки — я так быстро шел на поправку. Я помнил, как одноклассники притащили меня в свой футбольный клуб, а я втянулся и остался. Помнил, как мы с Антоном ходили на тренировки. Помнил, как Лиза на каникулах приехала в город, и я пошел её встретить, а потом мы целовались на колесе обозрения. Но самое странное я вспомнил тогда, когда увидел в школе полноватую женщину. Она вела за руку маленькую девочку. У девочки был шрам от заячьей губы. Я чуть не кивнул им двоим машинально в знак приветствия, но остановил себя, поняв, что на самом деле не знаю, кто это. Просто лицо знакомое. Опущенное и печальное лицо. Девочка со шрамом наставила на меня указательный палец. — Мам, смотри, а он… — я не расслышал, что дальше. — Тихо. Неприлично пальцем показывать, — шикнула на неё мать, бросила на меня извиняющийся взгляд и увела девочку вглубь школы. Вот тут-то я и вспомнил, что уже видел её однажды. Только где? И точно. Это ведь она в сентябре заглядывала к нам на физику. Как раз перед тем, как меня выгнали с урока, и я встретил на ступеньках школы старшеклассника. Он, должно быть, учился в нашей школе на каких-то особых условиях. На уроки — понятное дело, он не ходил. И никуда он не ходил, потому что был в инвалидной коляске. Немощные ноги, обутые в такие же немощные некогда белые кроссовки, расцарапанная шея, кровавая болячка на обкусанной нижней губе. И волчий взгляд, как будто его обладатель с удовольствием выбил бы зубы первому встречному, если бы мог. Я тогда отчего-то так поразился, увидев его, что замер у дверей, чтобы понаблюдать. Он слишком не вписывался в мои представления об инвалидах, чтобы я смог просто пройти мимо. Я захотел узнать, о чем он думает, чем он живет и каково это, когда тебе недоступно то, что доступно твоим ровесникам, зато ты уже научился принимать тот факт, что смерть дышит тебе в спину. Он не жилец. У него это на лбу было написано. Да, это воспоминание, пожалуй, было самым странным из всех. Я не хотел унижать его надменной жалостью. Хотя никакая жалость как будто и не способна была его унизить. Мне просто показалось, что я до странного легко понимаю, чего он сейчас хочет. И даже больше: я чувствовал с ним глубинное родство, из-за которого мы всегда смотрели и будем смотреть на мир одинаковыми глазами, как если бы мы были братьями. И пусть мы вряд ли встретимся еще раз, я хотел сохранить и утвердить это чувство. Что-то такое уже происходило. Или происходит. Или ещё только будет происходить. Я никогда не смогу себе объяснить, что тогда произошло и почему я сделал то, что сделал. — Курить хочешь? — наобум спросил я. Он кивнул. — Где они? — мой вопрос прозвучал слишком уверенно. Но я не ошибся: с этим парнем нет нужды прощупывать почву или искать особый подход. Потому что я его уже знал. Или узнаю потом. Должен был узнать. Он указал глазами на левый карман. Я достал оттуда зажигалку и пачку — помятую. Как будто она давно уже лежала нетронутая в куртке, которую много раз снимали и надевали. Я достал сигарету и протянул ему, но она тут же выпала из его неуклюжих пальцев. Сигарету я подобрал и, сам не знаю, зачем, сунул её себе в карман. Захотелось сохранить её, принести домой и положить куда-то как трофей. На память. Из пачки я вынул еще одну сигарету, зажал её между губами, чиркнул зажигалкой, пряча огонек от ветра, и раскурил сам. Выпустил дым вверх. Он наблюдал. А потом, держа сигарету между пальцами, я поднес её к его губам. Он затянулся с таким наслаждением, будто кто-то спрятал в этой сигарете все удовольствия, какие только бывают на свете.