Сборник драбблов С Уильямом Афтоном

      Я снова сидел и плакал.       Трусливый.       Маленький.       Беззащитный.       Ни на что неспособный.       Нытик. Ошибка природы.       Последние слова, что я услышал перед тем, как папа запер меня в комнате.       Это случилось снова. Я не смог выстрелить в зверька. В трусливого, маленького, беззащитного зайчика. Такого же как и я... Зайчик ведь не виноват в желании человека лишить его жизни. Правда ведь?..       И вот, я, маленький трус, прижав коленки худых ножек к себе, сидел на кровати и тихонечко посхлипывал. Я не хотел, чтобы папа услышал. Я знал, что тогда будет... Я не хотел его разочаровывать. Я, правда, старался, но всё без толку – я ни на что не годен.       Мама говорит, что у меня есть талант, у меня получаются неплохие механизмы, но... Папа, скорее всего, прав: это не мужское дело. Я должен стать сильным и бесстрашным, как папа! (Он даже в войне участвовал). А не отдаваться своей слабости и сидеть где-то в темноте, тратить попросту металлолом. Ведь потом же это никому не пригодиться? А вот если я стану сильным, то смогу дать сдачи и заполучу уважение. Это важнее, бесспорно.       Тем не менее... Я не могу. Просто не могу обидеть кого-то. Даже если это необходимо, даже если нам нужно мясо, чтобы просто покушать или чтобы заработать денег, которых немного (хотя, я не понимаю взрослых, почему нельзя распечатать просто побольше денег...), я всё равно не могу. В этом моя проблема.       Мои ноги и пятая точка болели. Щёку жгло. Когда папа берёт ремень, он хочет таким образом наказать меня, потому что я ещё маленький и мне нужно показать, что хорошо, а что плохо (как в том стишке). И я понимаю папу, тем не менее не могу сказать, что мне это нравится, но всё же это нужно и полезно. Профилактика.       Однако... Это очень больно.       Я снова взглянул на свою ладонь, отстранив ту не надолго от щеки. Она снова была в крови. Темно-алая жидкость, где-то слегка оранжеватая, пятнышками-лужицами покрыла мою ладошку, её капельки так заворожённо стекали вниз, что даже пугало.       Моё сердце забилось сильнее.       Я опять, но уже аккуратно, дотронулся до щеки и со вскриком живо убрал руку от неё, заткнув себе рот.       Я затаил дыхание и старался не шевелиться.       На губах ощутился солоноватый вкус крови, который чем-то напоминал вкус медного гвоздика.       Я начал считать.       Пять...       Я прислушался к тишине. И та не выдала мне никаких звуков шагов. На секундочку мне показалось, что и она вместе со мной, навострив свои невидимые ушки, жаждет узнать нет ли кого поблизости.       Четыре...       Ни маминых шагов.       Ни папиных.       Три...       Где-то скрипнула деревянная половица.       Мне пришлось сдавить ноздри, дабы моё учащённое дыхание не выдало меня и мой детский плач. А в это время клетки крови стучали барабанными палочки по стенкам моих сосудов.       Два...       Шаг. Ещё шаг. Непонятно чей. И ещё один шаг. Тяжёлый, грозный шаг. Папа.       Мои лёгкие вот-вот сдуются окончательно. Мама была права, когда рассказывала про свойства кислорода. Он мне был очень нужен. Но моя безопасность важнее.       Шаги унеслись влево по коридору.       Один...       Я выдохнул. Обошлось.       Я опустил свой взгляд на ноги. Они были все красными и горели. Где-то выходили уже на показ синяки, где-то поблёскивали капли крови из ранок и длинная иссиня-красная полоска.       Но что самое страшное – моя майка. Она была в пятнах крови, стёкшей с ладони и щеки.       Теперь меня точно убьют. Нужно было её отстирать, пока не увидели.       На свой страх и риск, я вылез через окно на улицу, прихватив с собой с полки хозяйственное мыло и губку, в которую были вставлены железные опилки. Бочонок с водой стоял около стен моей комнаты. Как же я был благодарен маме, что из всего периметра этого ветхого, деревянного, отвратительного дома в глуши деревушки она выбрала именно это место для стирки.       Для начала я снял майку. Моё тело в эту высокую летнюю жару сказало мне «Спасибо».       Правда я не знал, как именно стирать и поможет ли мыло.       – Би-и-лл! – крикнул позади меня знакомый голос. – Приве-э-эт!       Снова он...       – Генрих, тише, пожалуйста! – я ему шикнул, хоть это и некультурно, однако этого болтуна по-другому никак не заткнёшь.       Генрих – мальчик, который приплыл к дальним родственникам из Америки. Мой папа не очень любил американцев, ведь сам он чистокровный британец, потому о существовании Генриха он не знает. Тем более, у Генриха тётя афроамериканка...       И я не хотел с ним дружить, но этот, как банный лист прилепился. С другой стороны, хоть с кем-то можно пообщаться, кроме мамы. Она говорит, что общение и дружба со сверстниками важно в моём возрасте. А как по мне, дружба – это трата времени; никогда не знаешь, что у людей в голове и что они от тебя хотят, и когда они тебя оставят...       – Та я Генри, голова твоя садовая, Билл.       – Пока ты не прекратишь называть меня «Билл», я буду называть тебя Генрихом.       – Зануда ты, и... Что у тебя с щекой?! А твои ноги?! И почему ты без верха? – как же он голосил...       – Попросил же, будь тише, пожалуйста. Иначе может стать ещё хуже. Лучше скажи, ты стирал когда-нибудь?       – Ага.       – А кровь отстирывал?       – И это тоже. Помню кровь из носа пошла, мама попросила сестру постирать, но та така-       Я опять шикнул.       – Рассказывай как.       – Нужна соль ещё. У меня, кстати, завалялась. – Генрих пошелестил в кармане. – Вот, – он показал немного соли на ладони. Шёпотом он продолжил, – Тебе быстро же надо?       – Да.       – Тогда дай майку. О, повезло, что не белая, а тёмно-серая.       Генри взял мою испачканную вещь и насыпал на красные кружки соли. Потом потёр ткань друг о дружку, долго тёр, намылил это место, повторил действие и уже после смыл. Было интересно. Люблю наблюдать за чем-то новым.       – Та-да! Следы небольшие остались, но их невидно! Работа выполнена!       – Спасибо! Большое спасибо, Генрих! – я был так рад. Один из немногих моментов, когда эта благодарность являлось искренней.       – Та не за что, Уильям. Может приедешь как-нибудь ко мне в гости?       – Во-первых, «приплывёшь». А во-вторых, это вряд-ли, Генри. Отец ведь против всего этого...       – Тогда завтра встречаемся у того дуба вечером! Я принесу книгу американских писателей! – и снова орёт...       Генри попытался дотронуться до моего плеча, но я успел отстраниться. Не люблю касания. Объяснив мне зачем этот литературный вечер: что так я как будто побываю у него на родине (ему было бесполезно объяснять, что его воображение не передаётся по воздуху, как простуда), он быстренько убежал прочь.       Я лишь помахал ему рукой и шустро отправился обратно в комнату.       Теперь нужно было быстро высушить майку.