Время цикады

“Вы слышали? Глава приказал доставить к нему яюя, чтобы одолеть его, и как только исхитрились!” “Вы ошибаетесь, уважаемый! Глава ничего не приказывал. Яюй сам пришел к нему — должно быть, искал себе больше силы. А нашел только смерть”. “А я слышал, его заманили… Наверное, это те же враги нашего Ордена, что сумели подсунуть Главе яд”. “Если так, они должны были выдрать себе все волосенки, столько трудов — и все...” “...яюю под хвост”. “Отличный хвост, правду сказать. Говорят, Глава даже шкуры почти не попортил, одним ударом...” “Поберегитесь, уважаемый! Мыслимое ли дело — такую тварь да с одного удара? Наверняка всего исполосовали. Там, вроде бы, половина челяди погибла”. “А что болтают, что остальных Глава за недосмотр в Огненный павильон отправил?” “Брехня… прошу простить мою резкость, достопочтенные. Но действительно же глупость, с чего бы ему в этаком мараться? Все знают, он людей своих ценит”. “Чего бы и не ценить… Один Вэнь Ян чего стоит”. “Своих — может, и ценит. А, говорят, ему какая-то девица отказала, так повесили же!” “Утопили. И не девица это вовсе, а певичка из весеннего дома”. “Нашли обо что языки почесать… Нет бы порадоваться, что Глава жив, да еще тому, что на брата не похож — вон, бывший тайвэй Внутреннего города ему чуть ли не при всех в лицо бросил, что, мол...” “Тишшше! Тише, достопочтенный. Не похож, ваша правда, да только не родится овца в волчьем логове. Говорят, он и правда нравом помягче будет, вот только легче ли от того?” “Да если и нет. Кому нужна размазня вместо Главы Ордена? Вы наследника Главы Цзян видели? Слова никому поперек не скажет. И Орденом управлять будет так же, хорошо еще — супруга у него разумная, не даст делам в запустение прийти”. “Я-то видел, а вот куда вы смотрели, почтеннейший… Молодой Цзян, конечно, тихий-тихий, но мягким я бы его не назвал. Был я на тех состязаниях. Многих вы знаете, кто покойному, пусть Небо к нему будет милостиво, не уступил бы?” “И какое отношение...” Пересуды не достигают покоев в башне Восточного источника. Здесь вообще тихо: негромный мелодичный перезвон “музыки ветра”, птичьи переклички, иногда — стук дождевых капель о внешний настил. — ...Он жив, госпожа. Госпожа Вэнь на миг замирает, потом с чуть большим усилием, чем до того, втыкает иглу в тонкое полотно, растянутое на пяльцах. — Это точно? — Да, госпожа. Я сама видела его днем. А лекари получили от него в дар тушу яюя, у них сегодня праздник. — Проклятие, — едва слышно слетает с нежных губ госпожи Вэнь. — Будь ты проклят, Вэнь Шэнли. — ...Он жив. Разве ты не рад, братец Шэн? Разве не ты хотел встретиться с ним в бою? — Ты смеешься надо мной, Сяо Юн, — старший наклоняется над жаровней, грея ладони: после давнего боя со снежным демоном он всегда мерзнет по утрам. — А что с тобой еще делать, не разговаривать же, — голос младшего таит лишь малую часть обычной насмешки, растеряв в пустых спорах колючки, в обычное время легко слетающие с языка. — Я пробовал. Горшок тетушки Цай — и тот бы давно все понял, особенно если он полон супа. К несчастью, я никак не могу обменять этот замечательно разумный горшок на тот, что сейчас украшает твои широкие плечи. — Юн-эр! — Брось, — с досадой улыбается младший. — Не порть мне радость от хорошей погоды и дурных вестей. ...В покоях Главы Вэнь царит утренняя тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами и негромкими щелчками, с какими камни ложатся на гладкую доску. — Как меня вообще угораздило поддаться на коварные уговоры? — Тао Сунлинь отчаянно зевает, допивает давно остывшие остатки зеленого чая и, почти не глядя, ставит свой камень, желая поскорее закончить и без того бездарную партию. — Хочешь играть — и играл бы с Вэнь Яном. Какой из меня учитель, сохрани меня Небо! — Не ворчи, — усмехается неизменно проигрывающий Глава Вэнь. И уже серьезнее добавляет: — Ты же знаешь, дело не в игре. А в возможности сосредоточиться. Вэнь Ян… слишком тревожится. — А я — нет? — удивляется Сунлинь. Ему кажется, за прошедшие дни он должен был вдвое утратить в весе от одного лишь беспокойства. Шэнли задумчиво смотрит, словно прислушиваясь, и крутит в пальцах белый камень. — Ты — нет, — с недоверчивым облегчением наконец заключает он. — Или ты делаешь это как-то иначе. Но ты не сомневаешься. — Не путай спокойствие и нежелание сходить с ума, — смеется Сунлинь; он уже может об этом шутить, еще недавно одна только мысль о произошедшем и неслучившемся пугала до дрожи. — Что ты будешь делать? Она ведь не отступится. — Не отступится, — согласно склоняет голову Шэнли. Крутит камень в пальцах, подбрасывает, ловит. И когтей нет, слава всем предкам, его и моим. — Я не справляюсь, — внезапно говорит Глава Вэнь; ставит камень на доску, смотрит на Сунлиня, и в этих глазах нет даже тени той ознобной мути, так испугавшей их после драки с яюем. Разве что чернота чуть-чуть отливает мшистой зеленью, но это, надо думать, утренний свет так ложится. — С собой? Или с Орденом? — С Орденом. И с собой. Что было бы, не удержи мы власть над телом? — Чуть больше крови, чем уже получилось, — улыбается Сунлинь. — Но ты удержал. И удержался. — Не я, — качает головой Шэнли. — Кому, как не тебе, знать! — Передай госпоже моей, что я по ней невыносимо скучаю, — чистая правда; и как обуздать уже ставшую привычной манеру выискивать самые красивые цветы, которые можно было бы подарить Сяо Чжи? — Но действительно ли это не был ты? Молчание тянется дольше, чем можно было бы ожидать от такого простого вопроса, и Сунлинь, выждав, усмехается. — Я горжусь тобой, госпожа моя. Так его. — Хорошо, — сдается Вэнь Шэнли; закрывает лицо руками и тихо смеется. — Хорошо, сестра. Ваша взяла. — А говорил, не любишь предопределенных поражений! — Кто же их любит… — Ли-гэ смешивает камни на доске в черно-белый, завернутый спиралью хаос и, мрачнея на глазах, смотрит на дело рук своих. — Я боюсь. Боюсь, что не успею. Раньше я думал, достаточно будет убрать Старшего брата от управления Орденом — и все наладится, здесь же немало достойных людей. Но сейчас все идет к тому, что эти достойные люди постараются меня убить — не далее как сегодня или завтра. И придется с ними что-то решать. А другие… Ялинь собирает для меня слухи и некоторые из них проверяет. Ты знаешь, что мои почтительные младшие братья по Ордену, лишь услышав в одном весеннем доме обо мне пренебрежительные слова, не сдержали праведного возмущения и бросили девицу в реку? Сунлинь не спрашивает, что случилось дальше: горная река, каменная щетка порогов чуть ниже границы города… чтобы там выжить, нужно быть рыбой. Или заклинателем немалых способностей. — Я не думал, что у нас всё так… — Ли-гэ судорожно сжимает кулак. — Так прогнило. Что мне делать? Что мне с ними делать? У нее гладкие бедра, которые пахнут пряно и пьяно, если вести губами по коже от подколенной ямки к средоточию сладкого яда. У нее нежное лоно, лишь немного оттененное темным пухом, и белая кожа ее обжигает ладони внутренним жаром, когда по этому телу, гибкому, как юный побег коричника, проходит дрожь от его прикосновений. Она льнет и вздрагивает, раскрывается перед ним и замирает, приняв. Подаётся навстречу — и Цзинь Гуансу теряет себя от её запаленного, неровного дыхания, от жара и податливости ее лона, от быстрых, жадных, сухих от страсти поцелуев. От того, как эти тонкие пальцы впиваются ему в плечи, когда она прогибается в талии и выдыхает низкий, различимый не слухом, но телом стон. Наслаждение, тягучее, как черный мед диких пчел, не захлестывает волной, нет. Это не волна, это падение — вниз, в горькие травы, в темную, древнюю, как сама земля, неутолимую жажду, в дурман. Туда, где нет ничего, кроме жадной радости, кроме слитной судороги тел, кроме горячих сухих губ. — Господин мой… — задыхаясь, шепчет она, пока угасающие волны наслаждения сотрясают ее лоно, и в огромных темных глазах не отражается ни одного светлого блика, словно сама бездна смотрит сейчас на него из-под длинных ресниц. Голос подводит его, и Гуансу медленно ведет ладонью по нежной коже живота, с жадным удовольствием вслушиваясь, как постепенно успокаивается ритм ее тела, как сглаживается пульс. — Вина, господин мой? — она уже потягивается под его рукой, словно большая кошка, и лукаво улыбается. — Налей, — кивает он. Золотистый шелк тонких нижних одежд стекает с ее плеч, струится по спине — она поднимает высокий кувшин, придерживая второй рукой под донце, — и на изгибе бедра разбивается на потоки, мерцающие в свете светильников. Высокая, нежная, как молочная пена, грудь выглядывает из шелковых струй, словно богиня Чанъэ — из-за облачного края, и Цзинь Гуансу не хочет думать о том, какова эта женщина была с его отцом. И… какой еще будет. — Отчего печален мой возлюбленный господин? — она протягивает ему пиалу, больше чем наполовину полную черного вина с каликутскими пряностями, а вторую оставляет себе. — Не печален, нет. Просто не знаю, как поступить, — врет Гуансу. Быстро, глоток за глотком, пьет вино и наконец тянется к этим темным, как тутовый сок, губам. Сладким, как тутовый сок, губам. И надолго забывает об отце, своих сомнениях и даже о пустой пиале в руках, которая в какой-то миг просто падает на смятые простыни и откатывается в сторону. Жажда, совсем недавно утоленная, заново расплескивается внутри, огненным ядом растекается по жилам, заставляя притянуть женщину к себе — гибкую, податливую, желанную. Невыразимо прекрасную — от густого марева черных волос, не скрепленных сейчас ни единым гребнем, до шелковистого, влажного от пота и семени темного пуха между жемчужно мерцающими бедрами; от округлых стоп и узких щиколоток до жаркого, нежного, трепещущего лона. Она так охотно, нетерпеливо подается навстречу, так изгибается под ним, принимая и сжимаясь, что от желания темнеет в глазах. О неоконченном разговоре он вспоминает только после того, как наслаждение, выжав тела до хмельного бессилия, отступает, возвращая в мир запахи — мирры и жасмина от волос лежащей в его объятиях женщины, каких-то трав от изголовья, горячего воска от прогоревших почти до основания свеч. — Мой господин не знает, как лучше будет поступить? — Низкие, чуть хрипловатые ноты еще играют в голосе Цзяо. — Отец… наказал мне не вмешиваться, — вздыхает Цзинь Гуансу, касаясь невесомым поцелуем округлого плеча. — Лишь смотреть. Но к чести ли дома Цзинь то, что сестра моего отца терпит лишения, а я ничего не делаю, чтобы ей помочь? — Господин мой ведь уже разговаривал об этом с Главой Вэнь? — Да. — Он хмурится, вспоминая до обидного короткий разговор. Отец будет недоволен. “А еще не хочу… — он ловит себя на опасной мысли, обрывает ее, а потом все же решает проследить до конца. — Не хочу возвращаться в Ланьлин. По крайней мере, пока — не хочу”. Цзяо приподнимается, выскальзывая из-под его руки, берет со столика пиалу и, наполнив, подает Цзинь Гуансу. — Господин мой, — она, словно в раздумьи, опускает длинные ресницы, и он на мгновение забывает о корне своих печалей, любуясь полупрозрачными тенями на ее скулах, — я всего лишь неразумная женщина, но если госпожа Вэнь задумает бежать, а драгоценный мой супруг совершенно случайно об этом узнает — ему же почти не придется ничего делать, не так ли? Разве что немного помочь досточтимой госпоже? — Ты что-то знаешь? — Я виделась с сестрой Фумэй. Она говорит, что госпожа Вэнь опасается за свою жизнь и хочет искать покровительства Главы Цзинь. И до сих пор ее останавливало лишь то, что оставлять молодых господ в руках Главы Вэнь она опасается еще больше. Что может быть сильнее тревоги матери за сыновей? Едва ли Глава Цзинь упрекнет вас, господин мой. Это разумно. Вдобавок, отец сможет играть с Орденом Вэнь с новых позиций и, возможно, даже будет доволен. Цзинь Гуансу берет из рук супруги вновь наполненную пиалу и думает, что помощь госпоже Вэнь означает спешное возвращение домой. У него нет людей, которым можно было бы доверить проводить тетушку и племянников в Ланьлин, а значит, придется ехать с ними. И снова он ловит себя на мысли, что ему не очень-то… то есть, нет, совершенно и решительно не хочется возвращаться домой. — Быть может, он бессмертный? Отведал меда и персиков владычицы Сиванму? Фумэй только сильнее съеживается на полу, не осмеливаясь взглянуть на разгневанную госпожу. — Вы, безрукие, безмозглые суки, только и умеете, что хвостами мести перед кем надо и перед кем не надо, — госпожа Вэнь не повышает голоса, выговаривая служанке так же мягко, как могла бы читать вслух строки из Чу цы, но от звуков мелодичного голоса веет жутью. — Его не берет яд, не берет сталь, вам выманили его на осмотр постов — но вы и тут умудрились всё испортить. Что вы там скулите? “У него хорошая свита”? Хорошая свита была у покойного Не, отца этого недоноска Не Чинлуна, и помогло ему это? Кого вы пытались ему подсунуть, бездари? — Сяо Юэ, госпожа. Но она говорит, он на нее даже не посмотрел. — Сделано было аккуратно? — Со всей деликатностью, госпожа. — Фумэй осмеливается поднять взгляд от гладких досок пола и, повинуясь нетерпеливому жесту, поднимается на ноги. — Я сама выбирала род, чтобы ему было не зазорно принять подарок. — Либо он что-то знает, либо… — Госпожа Вэнь медленно проходит от стены к стене. — Даже не посмотрел? — На самом деле посмотрел, госпожа. Но Сяо Юэ говорит, она еще никогда не казалась себе цветком в вазе. — Дурочка, — вздыхает та. — Учишь вас, учишь. Если мужчина подобным образом смотрит на красивую женщину, он обычно либо и не мужчина вовсе, либо любит другую. И поскольку еще совсем недавно Сяо Цзяо была им довольна, вам стоило бы поискать получше. — Молодой Тао, госпожа? — Девушка лукаво улыбается. — Говорят, его видели выходящим из покоев Главы поздно ночью. — Может быть, — с сомнением соглашается госпожа Вэнь. — Сейчас нам это не поможет, перекупить его все равно уже не вышло. Но я подумаю. Ступай, Фумэй. К вечеру будь готова. — Да, госпожа, — девушка низко кланяется и бесшумно исчезает за хлипкой узорчатой дверью. Вэнь Сяньшэн в последний раз проверяет, надежно ли закреплены ножны, не болтается ли что, не лезет ли под руки какой-нибудь ненужный шнур. Бросает взгляд на младшего брата: тот, как и парой дней раньше, стоит у окна, любуясь отцветающим жасмином. — Тебе по-прежнему кажется, что мы ошибаемся? — Мне не кажется, — ядовито откликается Вэнь Юн, не оборачиваясь, — мы ошибаемся. — Но ты все-таки со мной. — Я всегда с тобой. Но моя жизнь была бы устроена много проще и разумнее, если бы ты хоть иногда пытался думать. Хотя… о чем я, в самом деле. Когда ты и правда пытаешься — это верный признак грядущей катастрофы. — Юн-эр! — Идем, Шэн-гэ, — он поворачивается, мимоходом одарив старшего брата злой напряженной улыбкой, и первым выходит из комнаты. Расчет на то, что Глава, еще второго дня отправившийся обойти сторожевые посты, постарается к вечеру вернуться, оправдался: гладкие пласты красноватой скальной породы, вдоль которых струится переходящая в вымощенную площадку дорога, дробным эхом отзываются торопливому перестуку копыт, звяканью сбруи и приглушенным голосам. Юноша, по чьему лицу с легкостью читается немалая часть его родословной, вплоть до предка, просветленного Вэнь Мао, из глубокой темной расщелины следит за проезжающими мимо него всадниками, медленно выдыхает — и накладывает стрелу на тетиву. Его задача — его и его людей — не дать свите Главы отступить. А привилегия — первым нанести удар. Отсюда не ждут стрелы. “Хотя, — он закусывает губу, борясь с тенью сомнения, так и не побежденной за долгие часы обсуждения плана, — чести в том нет”. Вэнь Чжулю едет следом за Главой ордена Вэнь, внимательно вглядываясь в очертания окружающих дорогу скальников, вслушиваясь в эхо, возвращающееся от каменных лбов и уступов, но по мере того, как позади остаются пригодные для засады места, напряжение исподволь оставляет: уже видны знакомые до последней трещины в кладке Львиные ворота, и, должно быть, тот безумец, что свалился им на головы на полпути к дальнему западному посту, был все-таки последним самоубийцей на сегодня. Не станут же они устраивать нападение прямо в городской черте? Глупо, недальновидно, и город пострадать может. Вспыхивает позади темно-синяя защитная печать Тао Чжанлина — и Вэнь Чжулю вызывает к жизни похожую, только полыхающую яростным золотом, еще до того, как до сознания добирается понимание происходящего. И стрелы, назначенные господину, вязнут в тягучем бездымном пламени, злым дождем падают на утоптанную каменистую землю. Отряд под испуганное конское ржание прижимается к скале, прикрываясь уступом от стрелков; сзади и слева на дорогу вылетают люди, не скрывающие ни лиц, ни цвета одежды. И самое бы время пустить коней в галоп — выложенная белым камнем площадка перед Львиными совсем близко, а в воротах защищаться много проще, — но господин, тряхнув поводьями и выслав лошадь вперед, слетает с седла в сторону и разворачивается к нападающим. Свита поневоле следует его примеру. “Я не понимаю, — думает Вэнь Чжулю, блокируя чужой меч и перехватывая рукой излишне метко нацеленную стрелу; стрелу, которую выпустили из узкой расселины неподалеку. — Я не понимаю, почему…” Гул камней и истошное, смертное ржание лошадей поясняют доходчивее некуда. Красноватая каменная пыль клубами вздымается там, где они должны были бы прорываться вперед, но и темные — на фоне ясного еще неба — фигуры, опрометчиво показавшиеся на краю обрыва, пропадают почти сразу: двое срываются вниз, кто-то успевает отшатнуться. Алый сгусток влетает в расселину — оттуда прыскает каменной крошкой, как будто нерадивая служанка, подметая дорожку в саду, слишком сильно размахнулась метлой, — а госпожа Не уже рядом, и ее черная печать только что не сталкивается у них над головами с обычной печатью дома Вэнь. — Не лезь, — рявкает госпожа, пока багуа-дао в ее руках плещет широким тяжелым крылом, отшвыривая противников и ломая защиты. И господин — вот чудо-то! — кивнув, отступает за спины, вытягивая из бурлящей похлебки боя Вэнь Ялиня, который, разумеется, рвется вперед. Вэнь Чжулю держит защитную печать, вливая в нее больше ци, чем в меч, а в следующий миг, перекрывая возгласы боли и боевые кличи, истошное ржание выживших лошадей и звон стали, разносится голос господина: — Отходим! Плотный, собранный вокруг Главы Вэнь, как пальцы вокруг рукояти, отряд отлепляется от сомнительной защиты скальной стенки и буквально проламывается сквозь довольно-таки плотный строй врагов: кто-то в бело-красном падает Чжулю под ноги. На миг под подошвой содрогается нечто мягкое, и, возможно, еще живое, но проверять некогда, некогда останавливаться. Огрызающийся сталью, стрелами, печатями и амулетами отряд пересекает залитую кровью дорогу и втягивается под сень “каменного леса” — нагромождения причудливо выветренной породы, кустарников и невысоких узловатых деревьев. Настоящий лабиринт, и даже сверху что-то разглядеть — дело непростое. Оторваться, конечно, не получится, а вот поломать чужие расчеты — вполне, и Вэнь Чжулю смеется, снося встречным ударом кого-то из нападающих так, что того впечатывает спиной в изломы ближайшей скалы. — Идем, — госпожа Вэнь подтягивает завязки накидки. Фумэй гасит курильницу, вкрадчивый сладкий аромат от которой сейчас заполняет весь первый этаж. Окна наверху закрыты, ни сквозняка, и серебристый дым, узкой лентой стекая из-под золотой крышки, ластится к полу, стелится, просачивается наружу. Девушка удостоверяется, что охрана у дверей безнадежно спит, и бесшумно отодвигает створку. А госпожа Вэнь, чуть помедлив, уверенным движением вкалывает в свою прическу шпильку с жемчужиной в виде цикады. От тихого вздоха, кажется, чуть вздрагивает напоенное сладкой отравой марево, а затем юная, на вид — едва перешагнувшая порог пятнадцатилетия женщина смотрится в крошечное зеркало и поворачивается к ошеломленной служанке. Тихо смеется, прикрываясь рукавом. — Идем, сестричка. Чего-то похожего можно было бы добиться красками и умением себя держать, но так — надежнее. Никто не заподозрит. Пора навестить драгоценного брата Яна, правую руку Главы и его наиболее вероятного преемника, а потом в безопасном месте дождаться вестей об успехе — или провале — засады, устроенной у Львиных ворот. Не ее силами, но в немалой степени ее волей. — Отбились? — хрипло каркает кто-то из свиты, кто-то из Вэнь; Сунлинь сейчас и под угрозой смерти не вспомнил бы его имени. Нападающие третий раз кряду откатываются, прибирая своих раненых и позволяя потрепанному отряду отступить. Можно надеяться на передышку. Сейчас их едва не зажали, но у противника, похоже, людей меньше, чем они хотят показать, и кое-кого после ожесточенной схватки снова унесли в беспамятстве. Да и свои... все пока на ногах, но все равно — у кого рана, у кого ожог. Сунлиню еще там, на дороге, стрела пробила плечо, но удачно, не зацепив кость, и кровь удалось остановить просто ладонью. Повезло. Люди измотаны, и следующая стычка может встать много дороже прошлой. — Разделяемся, — прерывает его мысли голос Шэнли; негромкий, но отчего-то хорошо различимый. — Место подходящее. И правда: клиновидные скалы подпирают одна другую, всюду трещины и крупные обломки, здесь можно спрятать не пяток бойцов, как было оговорено, а хоть весь отряд. — Удачи. — Вэнь Шэнли окидывает взглядом всех пятерых, задерживается на Тао Сунлине. “Удачи”. “И тебе”. Пока Сунлинь ввинчивается в щель, образованную расколовшейся в давние времена скалой, и разгоняет паучьи семейства по дальним углам, одновременно руша плоды их многолетнего труда, отряд скрывается из глаз. “Если ты знаешь, кто готовит нападение, — в этом крошечном внутреннем дворике он удобно устроился на краю каменной кладки, обрамляющей сливу, — почему не позаботишься о них заранее? Посидят в подземельях, запал прогорит, а остальным будет о чем задуматься”. Шэнли, неподвижно застывший у резного опорного столба — и слишком похожий на вычурный столб сам, чтобы в вечернем сумраке сойти за человека хотя бы с десяти шагов, — качает головой. “Это было бы разумно, желай я встать во главе Ордена на долгие годы. Если бы у меня было время, — у Ли-гэ ровный, чуть размеренный голос, словно ответ написан на небесных свитках и осталось лишь прочесть его вслух, — я мог бы говорить с ними, переубеждать, объяснять… Но времени нет. И попросту выжечь весь Цишань Вэнь, как гнилую кровь, я не могу. Поэтому пусть выступят те, кто еще не схватился каменной коркой, их я постараюсь оставить в живых, кроме тех, кому не повезет, и безнадежных дураков. Потом пойдет мутная вода — и, если всё будет хорошо, мне будет кого поставить вычерпывать эту воду”. Это прозвучало отголоском других разговоров — о том, что любая кара сейчас льет воду на рисовые поля, щедро засеянные покойным братом. О том, что слишком мало тех, кто способен справиться с отравой застарелого страха. И о том, что другие Ордена непременно постараются воспользоваться кратким мгновением слабости Цишань Вэнь, и потому времени нет не только у Главы, но и у всего клана. Где-то над головой, по слюдяным макушкам скал, по ломким, крошащимся под ветром уступам, проносится смутная тень. За ней вторая. И третья. “Не заметили, — отстраненно думает Сунлинь, не зря успокаивавший дыхание и течение ци, — поверили”. Ждать — мучительно. Там, совсем недалеко отсюда, сталкиваются клинки, щедро расходуя вложенную силу, полосуя кустарники и окрестные скалы. Льется кровь. Вспыхивают и гаснут печати. А тебе — вслушиваться, молчать и ждать. — Господин тайвэй! — Слуга, мальчишка одних лет с Вэнь Чао, возникает на пороге, кланяется и, чуть запинаясь, продолжает. — Господин тайвэй, у ворот собирается толпа. — Чего хотят? — Вэнь Ян откладывает донесения, прижимает листы резной фигуркой лунной жабы: подождут. — Простите, господин тайвэй, — снова кланяется тот. — Никто понять толком не может. Хотят видеть Главу, чтобы убедиться, что он благополучен. И тут же хотят видеть молодых господ — прошел слух, что отравили их, а Глава это скрывает. — Обезьянье отродье… — ворчит Вэнь Ян, но встает: надо разобраться. Гул голосов слышен еще из главного зала, как и многоголосая брань — толпа, рисовым суслом булькающая у ворот, пытается пожрать сама себя, и это было бы неплохо, но едва ли Глава будет рад, вернувшись, обнаружить на пороге собственного дома следы кровопролития. Вэнь Ян поправляет золотую заколку, проводит ладонью по вороту, жесткому от вышивки, и неспешно выходит к воротам. Воины, стоящие посреди прохода, торопливо расступаются, пропуская, и в их взглядах господин тайвэй замечает тщательно скрытое облегчение. “Вэнь Ян! — Тихим рокотом прокатывается имя по притихшей толпе — а их много, всю площадь перед воротами заняли. — Это Вэнь Ян”. Едва ли в Цишань Вэнь найдется кто-то, кто не знает его в лицо, но имя кругами по воде расходится все дальше, пока не доходит до самых благоразумных из смутьянов — тех, что держатся дальше всех. — Уважаемые собратья, — слова порождают новые круги, и потому их должно быть как можно меньше, — я слышал, вы хотите видеть молодых господ, но вы зря пришли сюда. Второй молодой господин Цзинь пригласил их обоих воспользоваться его гостеприимством, желая поближе познакомиться с двоюродными братьями, пока есть такая возможность. Можете не сомневаться, они вполне благополучны. Толпа гудит, переваривая услышанное; откуда-то из ее недр доносится торжествующее “а я что говорил?” и “вот оно что...”, а потом воин в уже порванном на груди охотничьем платье нетерпеливо выдвигается вперед. — А что Глава-то? Правду говорят, что напали на него? — Глава еще не вернулся с осмотра дальних постов. — Вэнь Ян хмурится совершенно искренне: ему очень хотелось бы получать известия с той же скоростью. — Зайди в дом, достойный воин, расскажи, откуда тебе стало известно о нападении? — Я?.. — тот разом теряет весь свой задор и слегка отшатывается. — Да вот… слышал, сказал кто-то. Толпа тихо ворчит, переговариваясь: деловито, отчасти недоверчиво, но уже куда более мирно. — А с чего нам знать, что Вэнь Ян правду говорит? — доносится из общего гула. — Если Цзини Главу отравили, с чего бы ему отпускать к ним племянников, да еще и наследников? — А зайти да глянуть? — Да вы полудурки! Даже последняя крыса знает, что молодые господа который уж день гостят у Цзиней! — Вот и иди к ним! — Сам иди, рыло свиное! Кишка тонка? — А чего бы и не сходить! Сам ты свинья, и хрюкаешь точь-в-точь! — Ах ты!.. Драка вспухает посреди площади багровыми всплесками силы, и Вэнь Ян вскидывает руки, вызывая к жизни огромную, ослепительно яркую в сгущающихся сумерках печать. В следующий миг на площади уже куда меньше людей, и Вэнь Ян невольно усмехается: этим горлопанам, конечно, далеко до брата Шэнли, как и до любого из его свиты, но учат здесь, в Цишань Вэнь, хорошо. Вон как разбежались, уходя из-под удара. Он держит печать, не давая ей опуститься, накрыть собой площадь, и слова гулко падают в завороженную тишину. — Те, кто оскорбляют Орден пустой смутой… ...Боль расцветает под грудиной пучком остро отточенных искр, перебивая дыхание и заставляя тщетно втягивать воздух — упругий, колючий, горячий воздух. Печать распадается неряшливыми лохмотьями, но увидеть, как они гаснут, Вэнь Ян не успевает, оседая на чьи-то кстати оказавшиеся рядом руки. Для Тао Сунлиня время не идет — оно тянется, льется густым воском, неспешно осыпается пеплом с незримых благовонных палочек. Приходится смирять нетерпение, которое, как сосуд в печи горшечника, раскаляется все сильнее; дрянная поделка от такого жара давно разлетелась бы в куски, но Сунлинь знает, что выдержит. Звуки сражения сдвигаются дальше и чуть вбок — должно быть, Шэнли отступил в ту расселину… сигнал! Все пятеро появляются из своих укрытий одновременно и за пару ударов сердца добираются до места: действительно, расселина. И противник в нее втянулся почти полностью, уподобившись змее в молочным кувшине — не подумали, не предположили, что Глава рискнет разделить и без того невеликие силы. И сейчас мы за тот хвост… Сдвоенный “бычий кулак” сминает слабую плоть, ломает кости, расшвыривает тех, кому не повезло оказаться на пути этой силы. Те, что попадают под меч дяди Чжанлина, по сравнению с ними счастливчики. Сунлинь же держится в стороне, прикрывая госпожу Не слева, и вслушивается в звуки, долетающие из расселины: там звенят мечи, клокочет мешанина яростных возгласов, но почти нет вспышек ци, слишком тесно, слишком легко сила, отразившись от скального выступа, может пройтись по своим же или обрушить непрочный свод. Здесь же… он принимает меч на гарду, проламывает чужую печать своей и отбрасывает противника куда-то в заросли барбариса, чтобы в тот же момент и самому отшатнуться, едва не поймав боком чей-то чрезмерно проворный клинок. Противник им попался яростный, но хвост не равен целой змее, и все пятеро вскоре подступают ко входу в расселину, а потом понемногу втягиваются в нее. Здесь резня идет насмерть. Какой-то мальчишка пытается достать Тао Сунлиня сбоку и, получив прямой удар в грудь, давится кровавой пеной, обмякает — Сунлинь коротким всплеском ци отбрасывает потерявшего сознание парня в сторону, под самую стенку, буквально стряхивая со своего клинка. Повезет — выживет; по крайней мере, не затопчут. Их, охотников, ставших добычей, уже не так и много: вон падают сразу двое, не успевшие за дядей Чжанлином, а рядом отлетает под ноги своим же третий, попавший под алую искру, слетевшую с пальцев госпожи Не: багуа-дао слишком велик для этой толчеи и покоится в ножнах за плечами, так что госпожа, можно сказать, сражается голыми руками. И внезапно всё заканчивается: две части отряда разделяют только несколько тел и два воина, спина к спине стоящие над одним из раненых. Широкоплечий, наполовину седой мужчина, встречающий их пятерых кривой усмешкой человека, готового драться до последнего. И тот, кто сейчас отражает меч Ли-гэ. И снова отражает. — Пощады… — сквозь хриплый клекот дыхания, звон стали и стоны раненых доносится до Сунлиня. — Пощады, Глава… Седой, что преграждает им путь, вздрагивает и чуть поворачивает голову, словно желая спросить у собрата, не спятил ли тот — и в этот же миг его сносит с ног, прикладывая боком о скальную стену, еще одна алая искорка госпожи Не. — Пощады, — снова просит единственный, кто еще стоит на ногах. И падает на колени, не удержав меча под коротким рубящим ударом. — Шэнли! — Сунлинь срывается с места и успевает — успевает! — перехватить опускающийся на уже беззащитную шею клинок. — Ли-гэ, стой! Глаза у Шэнли страшные — белые, дымные. Слепые. Ты же себе не простишь. Стой же! — Вэнь Шэнли! Этим ударом, наверное, можно было расколоть гору; Сунлинь невольно отшатывается, снова вскидывает меч — и роняет его, когда в грудь входит отточенная сталь. Мутная слабость бьет в голову хуже самого крепкого вина. Осознание, что ноги не держат, приходит раньше, чем понимание случившегося, Сунлинь безотчетным движением берется за лезвие чужого меча, переводит взгляд с него на Шэнли, залитого кровью чуть не по макушку, и падает. — Убили!.. Покушение!.. Куда прёшь!.. Держи!.. — толпа, уже поредевшая, но еще многоголосая, приходит в беспорядочное движение: кто-то рвется вперед, к воротам, которые как раз сейчас закрывают, кто-то, напротив, спешит скрыться с площади и сделать вид, что его и не было тут никогда. Две служаночки — постарше и помоложе — и без того стоявшие в отдалении, тоже начинают потихоньку пробираться к проулку, чтобы оттуда выйти к сосновой рощице; младшая крепко держит старшую за рукав, опасаясь, должно быть, потеряться в толчее. — Не торопись, — тихо говорит она. — Время есть. Им даже никто не смотрит вслед: поворот, несколько чжанов узкой улочки, и вот уже под башмачками поскрипывает песок вперемешку с длинными сухими иглами. Здесь тихо и почти темно: по-настоящему темно в Городе-без-ночи не бывает никогда, но рощу освещают только празднично-алые фонарики вдоль тропинок, и две юные женщины сейчас похожи на бесплотные тени, тихо скользящие меж прихотливо изогнутых стволов. — Вы недовольны, госпожа? — осмеливается нарушить молчание старшая. — Отчего же. Нет, — тихо отвечает младшая. — Получилось даже лучше, чем я ожидала. Кто теперь разберет, откуда прилетела эта игла! Отсюда до дома, отданного молодой чете Цзинь, неблизко: через всю рощу, потом в обход каскада маленьких прудов, и лишь там уже свернуть к площади. Неблизко, а они не спешат, и оттого не успевают далеко отойти от последнего пруда с чайным павильоном: на них из переулка, обгоняя эхо собственных шагов, выбегают два подростка в ярких — не хуже фонариков в роще — ало-золотых одеждах. За ними торопится юная красавица в летящих золотистых шелках. — Быстрее, — подгоняет она мальчишек, — быстрее. В рощу. Они едва не налетают на служанок и готовы уже пробежать мимо, когда старшая из женщин прихватывает одного из подростков за рукав. А младшая заступает дорогу их сопровождающей. — Стойте. Что случилось? Сяо Цзяо? — Г-госпожа… — тяжело выдыхает та после недолгого замешательства, и неясно, чего в ее голосе больше, облегчения или страха. — Это вы, госпожа? — Ван Линцзяо, — в голосе младшей служанки поет ледяная сталь, и молодая госпожа Цзинь вздрагивает, — что случилось? — Прошу вас, госпожа, поторопимся! Я расскажу… — Она просительно касается рукава “служанки”, словно сама того не замечая; пальцы, бывает, рубят и за меньшее. — К дому собралась толпа... ...Толпа возле дома, на время отданного в распоряжение второго молодого господина Цзинь, действительно собралась немалая, и слуги едва успели заложить засовом внешние ворота. Какой-то молодчик, то ли особенно лихой, то ли чрезмерно распаленный, попытался было взлететь на воротный столб, исписанный благопожеланиями — и отлетел в сторону, сбив кого-то с ног под гул толпы и злую брань. Может быть, Цзинь Гуансу и был всего лишь вторым молодым господином, но выстраивать защиту на основе семейных техник его учили как следует. Его вообще хорошо учили — настолько, что когда прадед с прабабкой почти рука об руку ушли на перерождение и внимание учителей разом сделалось куда более рассеянным, оказалось, что шлифовать усвоенное можно и своими силами. Солнце еще не вполне село, небо плыло прощальным золотом, но здесь, в каменной чаше, наклоненной к речному руслу, струился вечерний сумрак, щедро подсвеченный уже зажженными фонарями, уличными жаровнями и масляными лампами. Толпа в этом освещении казалась тварью из древних трактатов: бесформенная, злобная, почти не наделенная разумом. — Воины Ордена Вэнь, — Цзинь Гуансу поднялся на стену, и при виде него толпа неожиданно притихла, — отчего вы стремитесь без приглашения войти в мой дом? Разве это не нарушение всяческих приличий? — Покажи нам молодых господ Вэнь! — раздался выкрик в ответ. — Да! Пусть выйдут! — Пусть! — Где они?! — Или мы войдем и найдем их сами! — Открывай! — ворота содрогнулись: кто-то с размаху залепил в них печатью, и та, помедлив, рассыпалась искрами. Цзинь Гуансу оглянулся: жена, напряженно хмурясь, вслушиваясь, стояла в полушаге за его спиной, и одного взгляда хватило, чтобы внутри вновь плеснуло обжигающей нежностью. Отец знать не знал, какой подарок делает ненужному сыну. — Бери братьев и уходите. Ты знаешь город, вы успеете. Идите к Главе Вэнь, у него достаточно верных людей, и он не хочет дурного своим племянникам. Я постараюсь их успокоить. — Да, господин мой. — Ещё мгновение она медлила, словно в нерешительности, но потом почтительно поклонилась и стремительно унеслась прочь. Толпа за воротами заворчала, как неудачно вышедший из долгой спячки медведь, затем сразу три печати обрушились на ворота, и запирающий брус окутался золотистым облаком искр. — Воины дома Вэнь!.. — перекричать их было непросто, но кое-как удалось. — Что вам нужно от молодых господ? Стрелу, прилетевшую из огненного сумрака, он поймал, как на тренировке — кончиками пальцев. И спустился со стены во двор. Песок вперемешку с длинными желтыми иглами уже хрустит под ногами: они в паре чжанов от входа в рощу. Вэнь Чао где-то неудачно споткнулся и теперь прихрамывает, но не перестает бормотать под нос о том, какие наказания ждут всех, кто посмел устраивать бунт в городе. Вэнь Жун просто сопит, пока Фумэй подталкивает его в спину. А со стороны верхнего пруда раскатывается звонкое, азартное: — Вон они! ...Когда вязкий ком удушья, похожий на обрывки кровавых бинтов, наконец удается выкашлять и проморгаться, Вэнь Чжулю обнаруживает, что не может подняться на ноги, а поверх его обширной рваной раны Вэнь Ялинь уже налепил амулет и собирается укрепить его действие чем-то исключительно гадостным на вид и оттого наверняка чрезвычайно лекарственным. — Господин?.. — Сухая глотка издает невнятный хрип вместо человеческой речи, но лекарь неглуп и только кивает. — Все уже почти закончилось. Полежите, Чжулю-сюн. Скверную кровь я вывел, крупные сосуды запечатал, но всё это рассыпется, если вы не побережетесь. Вы же с самого обода Колеса перерождений соскользнули. “Почти” — значит, бой еще идет. Но да, он слышит, что звуков сталкивающихся клинков становится все меньше. До него вдруг доносится безумное “Пощады!”, яростный звон стали и голос молодого Тао: “Стой!” — и в этот момент Ялинь, придушенно охнув, дергается в ту сторону, открывая взгляду Чжулю господина, только что вогнавшего свой меч противнику в грудь едва ли не по рукоять, и не боль, а недоверчивое изумление, написанное на лице Тао Сунлиня. Который в следующий момент тяжело оседает, заваливаясь на левый бок. Его клинок коротко звякает, упав на крупную, политую кровью гальку, и сразу же, словно откликаясь, звенит о камни меч господина, а он сам как-то неловко хватает молодого Тао под руку, словно пытаясь не дать упасть. Затем, явно опомнившись, подхватывает уже как следует и, зажимая рану, оглядывается. Вэнь Чжулю невольно вздрагивает: ему знаком этот взгляд. Взгляд человека, который, не без труда выдравшись из оков страшного сна, попал в кошмар наяву. — Дядя!.. — Вэнь Ялинь взлетает на ноги, сразу же оказываясь рядом, и едва не сталкивается с Тао Чжанлином, возникшим с другой стороны. Против всяких ожиданий, старший Тао не настаивает, чтобы юный целитель посторонился: отступает сам, отходя так, чтобы встать за головой племянника. — Дядя, — повторяет Вэнь Ялинь, — убери руку. С того места, где лежит Вэнь Чжулю, плохо видно, что происходит, но общее угадывается: негромкий треск ткани, золотистое марево — это амулет, — мелькнувшая на мгновение бутылочка с лекарственным настоем… кажется, его самого Вэнь Ялинь лечил тем же самым. Хватит ли теперь? Бутылочка маленькая, в такой впору слезы феникса хранить. В ушах тоненько звенит от потери крови, мир слегка плывет куда-то вбок и никак не может уплыть, а движения ци в теле не ощущается совсем, лишь тихонько пульсирует Золотое ядро в точке даньтянь… время не течет, оно сбилось в неопрятные комки, как скверно промытый дикий шелк, и Вэнь Чжулю кажется, что он то и дело что-то упускает. Моргнув в очередной раз, он обнаруживает, что всё опять переменилось: теперь рядом с ним отчего-то появляется госпожа Не, непроницаемо-мрачная, как обычно. А господин уже снова стоит, держит на руках молодого Тао и о чем-то распоряжается — до Чжулю долетает только обрывок фразы, что-то про “заканчивайте здесь” — и в следующий миг внезапно исчезает. Рана, это всё рана… весь этот холодный ком в груди, ледяное бессилие. Это из-за них он не видит так, как привык видеть — различая мельчайшие движения. Но это ничего. — Куда… — воздух кончается как-то слишком уж быстро; Вэнь Чжулю делает вдох поглубже. — Куда господин?.. — В Цишань Вэнь. К почтенному Цзоу. Один? С раненым? В город, где его ждут наемные убийцы госпожи Вэнь?! — Куда. — Ладонь падает ему на плечо, прижимает к полу; мелькает перед глазами укороченный черный рукав с тусклой золотой отделкой. — Лежать. — Я должен!.. — Лежать, кому сказано, — вполголоса, но раздраженно рычит госпожа Не, и на мгновение кажется, что сейчас вместо пальцев в плечо войдут медвежьи когти. — Ты сейчас должен лежать, не портить чужую работу и не пытаться лишить почтенного Цзоу одного из внуков. У него их всего два. — Внуков?.. — голова кружится, смысл услышанного доходит не сразу и не весь. — Каких?.. Женщина снова тихонько рычит сквозь зубы, потом вздыхает, словно смиряясь с его тупостью. — У Цзоу Юньин было только два сына. Один сейчас в Белом нефрите разгадывает загадки преподобной Чже. Второй — тут валяется, глупые вопросы задает. Действительно, о каких таких внуках почтенного Цзоу речь! Дыхание перехватывает так, что мир вокруг начинает затягиваться черной пеленой, но из этой досаждающей мглы, из полубеспамятства Вэнь Чжулю все-таки нашаривает руку госпожи Не. Просто, чтобы убедиться, что женщина, которая произносит такие невероятные, такие чудовищные вещи — живая, из плоти и крови, а не его лихорадочный бред. — Госпожа… — Ты не один, — чуть мягче доносится из сгущающейся темноты. — Смирись уже с этим. — ...Да, правильно, — в суховатом голосе старого лекаря звучит одобрение. — Умница. Теперь веди сюда и закрепляй. Настой? — Водный каштан, аир и клей из столетних рогов, а еще… — девочка перечисляет, не отнимая рук от раны Вэнь Яна, и ее пальцы в свете ярко горящих светильников блестят маслом и кровью. Иглу из раны уже достали, сейчас она, окровавленная, валяется в большой керамической чаше. — Делай, — прерывает Цзоу Хе обстоятельное перечисление, и молча смотрит, как ученица наносит заживляющий состав. — Теперь сосредоточь ци вот здесь. — Всё поражено, словно изъедено ядом, — хмурится девочка. — Да Хе, но разве яд способен повредить меридианы? — Обычный-то нет, но да, есть и такие. Для этого нужна тварь, долго прожившая во тьме, куда нет доступа солнечному свету… Старый лекарь рассказывает, по капле вливая ци в пораженные меридианы, закручивает силу крошечными вихрями; Вэнь Цин внимательно слушает, не забывая следить за состоянием раненого. В доме тихо. Это не тишина вечернего уюта, когда все дела переделаны, а новые будут только утром, и можно отдыхать, читать или вместо лекарственных составов готовить что-нибудь несложное и вкусное. Дом окутывает настороженная, злая тишина, заставляющая кровь быстрее бежать по жилам. На случай, если беспорядки повторятся, новый тайвэй Внутреннего города прислал сюда дополнительный отряд, воины расположились по галереям и вдоль стен, но держатся так, словно их тут и нет. ...Держались. Гневные возгласы от восточной стены разбивают тишину вдребезги, катятся, нарастая, по галерее и обрываются, словно отсеченные лекарским ножом. Створки дверей под приглушенное “с возвращением, Глава” стремительно расходятся, и в комнату, где почтенный Цзоу и его ученица занимаются лежащим без сознания господином тайвэем, влетает смерч. Точнее, так кажется Вэнь Цин в первый миг: черный смерч, и ничего, совершенно ничего человеческого. В следующий — тот останавливается перед свободной, приготовленной на всякий случай лежанкой, бережно опускает на нее свою ношу и оборачивается Главой Вэнь. Или дядюшкой Шэнли, как девочка звала его большую часть своей жизни. — Почтенный Цзоу…Вэнь Ян? Что... — Вижу, вижу, молодой Вэнь, — ворчливо и чуть дребезжаще перебивает его старый лекарь. — Погоди. Сядь. Смотри, Вэнь Цин, вот отсюда продолжишь. Справишься? — Справлюсь, — она вздергивает подбородок. Почтенный Цзоу выпрямляется, растирает уставшую поясницу, внимательно смотрит на раненого. — Ничего-ничего. Сердце цело, меридианы не повреждены. Рассечение небольшое. Кто это его так? — Я, — глухо отвечает Вэнь Шэнли, застывший у изголовья. Вэнь Цин нельзя отвлекаться. Она и не отвлекается, позволяя ци медленно, неспешно вливаться в пораженные участки и не давая разойтись схваченным наживую крупным сосудам. Она просто слушает: подумать об услышанном можно и позже. О том, что учитель, кажется, не слишком-то удивился. О том, что Глава в одиночку прошел через город, оставив свиту разбираться с последствиями нападения, и его никто не остановил. О том, что где-то там же остался старший брат, и пусть он только попробует не вернуться целым и невредимым. — На вашем месте, Глава, — скрипуче усмехается дедушка Хе, — я бы шел заниматься делами. Не тревожьтесь, здесь всё будет благополучно. Тайвэй Вэнь скоро придет в себя. Молодой Тао достаточно крепок. — Благодарю, уважаемый господин Цзоу. Двери за Главой закрываются. — Не убейся там, — тихонько ворчит себе под нос старый лекарь, прощупывая рану. — Как бы ни хотелось. Неприметный человек, больше сяоши дожидавшийся случая проникнуть в предел, очерченный слабо мерцающими столбами ограды, проходит за Главой, как хвост за “волосатой звездой”, спешащей передать волю Небесного императора далеким провинциям. И, незамеченный, растворяется в тенях. Дом, до того настороженно-тихий, озаряется огнями, отовсюду слышны шаги, короткие разговоры — но пена оседает, сдувается, и вскоре люди Главы уже сплетничают, обсуждая свежие новости — вполголоса, чтобы никого не потревожить. И видеть не видят того, кто медленно, не торопясь, проходит галереей, чтобы тут же исчезнуть в густой темноте, разлитой вдоль стен. На крышу он не лезет, крыши — удел мастеров и глупцов. Первые проскользнут так, что не заметит и самый бдительный страж. Вторые искренне полагают всех, кроме себя, близкой родней свиньям, что не способны поднять голову от земли. Человек не причисляет себя ни к одним, ни к другим. Он просто делает свое дело. И дело это — по крайней мере, то, ради которого он сегодня здесь — не представляется ему особенно сложным: охрана ждет волнений, беспорядков, толпы, но не того, что кто-то попытается тайно проникнуть в дом. Наконец он добирается до распахнутых по летнему теплу окон, из которых тянет горькой полынью, пряным миртом, ладаном, смолами и травами, и ненадолго замирает, вслушиваясь в негромкую, но отчетливую, несмотря на старческое дребезжание, речь: там, внутри, рассказывают о том, что при сильном поражении ядом воздействовать необходимо не на меридианы, а непосредственно на Золотое ядро, иначе влитая в духовные жилы сила не оздоровит их, а, напротив, может разорвать там, где встретит преграду или повреждение, и именно поэтому всех учеников предостерегают от такого вроде бы простого способа помощи. И что особенно опасно вмешиваться подобным образом при искажении ци, но если верно уловить ритм… Человек дожидается момента, когда голос станет тише — значит, старик отвернулся от окна, — и одним движением влетает в комнату. Он мог бы собой гордиться: даже огонь в лампах не колыхнулся от его появления. Но подумать об этом не успевает. Дед Хе, снова растерев поясницу, подходит к рухнувшему на пол убийце и без большого усилия переворачивает его на спину. — Так-так… — бормочет он, разглядывая безмятежное лицо, а потом распахивает на незваном госте одежду, обнажая длинный и ровный, едва схватившийся шов поперек живота. — Ну да, ну да… и ведь не зажило толком, а туда же. И почему они все думают, что лекарь — это что-то вроде безобидного птенчика, выпавшего из гнезда? — Да Хе, — девочка подходит поближе, тоже смотрит на лежащего без сознания человека, на тонкую иглу меж его бровей, — вы же научите меня? — А вам, юная госпожа, — с притворной строгостью качает головой почтенный учитель, — сначала следует освоить то, о чем мы говорили сегодня. Она вздергивает подбородок. — Я освою, Да Хе. Вздор, что вина имеет вкус. Вина, отвращение, гнев, бессилие, страх — это всё слова, это темная мутная вода, в которой ты стоишь по подбородок и до белых пальцев вцепляешься в каждую мелочь, что позволит тебе продержаться еще чуть-чуть. Еще день. Полдня. Хотя бы лишнее мгновение — их, бывает, тоже не хватает. Как не хватило сегодня на закате: ведь всё видел, всё осознавал, не давая воли ледяной бессмысленной жажде, не позволяя темной воде накрыть с головой. Только на мгновение плеснуло в глаза… Шэнли ненадолго замирает в воротах, вчуже удивляясь тому, что защита дома не отторгает его. — Глава, — суровая девушка, новый заместитель Вэнь Яна и троюродная сестра Вэнь Ялиня, бросает на него хмурый взгляд, — дозвольте вас сопровождать. — Не дозволяю, — отрезает Шэнли. — Людей в Каменный лес отправили? — Как вы распорядились, Глава, — кланяется та, умудряясь вложить в это короткое почтительное движение бездну неодобрения. Темная мутная вода стоит высоко, и у Шэнли нет ни времени, ни желания объясняться. Он кивает и уходит. Где-то там, за сосновой рощей и чайной беседкой над водой, вспыхивают и гаснут, раскатываясь по сторонам, волны чьей-то силы, и в этом лихорадящем пульсе он чувствует отголосок той же ледяной жажды, что так хорошо знакома ему самому. Едва не отшатывается. “Не тревожься, — безмятежно говорит сестра. — Делай, что должен”. ...Толпу, расцвеченную золотыми соцветиями живого огня и мертвенно-бледными гнилушками амулетов, он видит издалека. Оттуда пахнет кровью и горелой плотью. Что бы ни пульсировало там, огнем и тьмой вперемешку, оно в самом центре, и Шэнли чуть приотпускает свою странную силу с цепи, расчищая себе путь. “Глава!” “Глава вернулся!” “С возвращением!” “Глава, тут неведомая тварь!” “Ну теперь-то!..” Он не слушает. В центре неровного круга, очерченного кровью и пеплом, стоит, разведя руки в стороны, хрупкая юная дева в одеждах служанки дома Вэнь, и на ладонях ее дрожит, переливаясь из золота в синь и зелень, живое пламя. — Ты!.. — полубезумно усмехается она. — Твои псы не справились. Решился сам замарать руки? Кровь не вода... верно, младший брат? — Сестра, — он делает шаг вперед. — Ни словом, ни молчанием, ни взглядом я не желал твоим детям и моим племянникам ни смерти, ни страха, ни раны, ни увечья. “Детям… — волнами расходится по толпе. — Племянникам… сестра…” — Лжец, — в ее голосе — ни гнева, ни смеха, одна лишь тяжелая, слишком тяжелая для этого юного облика ненависть. — С каким демоном ты спутался? Что ты обещал ему? Пламя на ее пальцах вспыхивает сильнее, окутываясь неразличимой для человеческого взгляда черной дымкой, и Шэнли вскидывает руки; раньше он призывал защитную печать, сейчас — просто ловит пронизанный тьмой огонь, принимает его, присваивает. По праву сильнейшего. “Не тревожься, старший брат,” — тут же отзывается Ю Чжи. Словно легкая ладонь ложится на запястье. Второй сгусток огня расплескивается сразу по нескольким запоздало вспыхнувшим перед ним защитам, выжигает их быстрее, чем за один удар сердца, но Шэнли делает следующий шаг и, перехватив руку противницы на взмахе, выдергивает из волос юной служаночки драгоценную шпильку с крупной жемчужиной, похожей на цикаду. И под единый изумленный вздох тех, кому хоть что-то видно, подхватывает на руки потерявшую сознание женщину. Сползает по рукаву темная лента, державшая ее прическу, с тихим звоном падают к ногам драгоценные заколки, и совершенно белые волосы виток за витком высвобождаются из туго стянутого узла. Беспамятная седая старуха, которую он держит на руках, ни единой чертой не напоминает утонченную красавицу госпожу Вэнь. — Что здесь произошло? — он поднимает взгляд на людей дома Вэнь, и те отшатываются на полшага. Ночь для Сунлиня пролетает незаметно: когда он открывает глаза, продравшись сквозь мутную паутину слабости и бессилия, комнату, отданную почтенному Цзоу под лекарскую, заливает ясный свет давно начавшегося дня. Солнечный луч играет на подобранных к потолку полотнищах, на ярком оперении пары фазанов — рисовая бумага ширмы полупрозрачна, и птицы кажутся почти живыми. В лекарской он не один: хорошо слышно тяжелое, с присвистом, дыхание, из другой части комнаты вдруг раздается едва уловимый скрип — тому, кто там лежит, вздумалось повернуться. Шелест покрывала. По лицу проскальзывает тень, и к его лежанке подходит серьезная девочка в клановых одеждах с золотом, вьющимся по рукавам. — Выпейте, молодой господин Тао, — она подносит ему к губам чашку, чуть ли не до краев полную бурого непрозрачного настоя, и Сунлинь покорно делает глоток, заранее готовясь к какому-нибудь новому вкусу в череде омерзительных. На его памяти лекари никогда еще не заботились о том, чтобы их отвары можно было пить, не давясь от того, что судорога скручивает горло в узел. Как ни странно, снадобье оказывается всего лишь горьким. С чуть заметным сладковатым привкусом. — Вам следует поберечься, — говорит девочка, забирая опустевшую чашу и подавая воду, чтобы смыть горечь с языка, — но лежать необязательно. Я извещу Главу. — Не надо, — останавливает ее Сунлинь, поднимаясь, чтобы привести себя в порядок. Обувается, кое-как расправляет складки и подтягивает завязки нижних одежд, берет от изголовья кем-то — вероятнее всего, дядей Чжанлином — принесенное темно-синее ханьфу. Ему остается только разобраться с поясом, когда створка дверей отъезжает и с легким стуком возвращается на место, пропуская в комнату Шэнли и оставляя за пределами лекарской всех тех, кто сейчас составляет свиту Главы. По крайней мере, какие-то рукава с привычным уже узором солнечного пламени в проеме мелькнули. — Вэнь Цин, — Шэнли благодарно кивает девочке, та подчеркнуто уважительно кланяется и выходит из отгороженной ширмами части лекарской. — Сунлинь?.. — Не тревожься. — Улыбка выходит сама собой: не тревожься, ты не виноват, я знал, что делаю и куда лезу. Все обошлось. — Много я пропустил? — До гуя, — тихо выдыхает тот, и, глядя на него, Сунлинь как-то очень ярко понимает: если очень постараться, допечь можно даже мертвого. — Пойдем. Расскажешь. — Я ошибся. — Они сидят в маленьком внутреннем дворике, в который выходят окна кабинета Главы Вэнь: Сунлинь — в низком удобном кресле на краю террасы, Шэнли — на невысокой, сложенной из дикого камня ограде вокруг невысокой сливы. — Мы все ошиблись. Госпожа Вэнь отправляла своих людей распускать слухи о том, что я хочу отдать Орден под руку Не, что я ищу смерти племянников, что я слаб и прошу о помощи дом Цзинь… — Поверить не могу, что такая чушь всерьёз могла прилипнуть на чьи-то уши, — с досадой и удивлением отзывается Сунлинь и тянется к стоящему тут же подносу, на котором теснятся сладости, полезные при слабости ци и потере крови. Шэнли смотрит, как тот с сомнением выбирает между ломтиками имбиря и вялеными плодами унаби, вспоминает сладковато-горький вкус настоя, которым старый лекарь пичкал его самого для скорейшего восстановления сил. — Погоди. Сейчас, — договаривает он уже из кабинета, а, возвращаясь, протягивает Сунлиню приплюснутую с боков фарфоровую бутылочку. — Попробуй. Он купил этот эликсир после возвращения из Лэнцюань Тао. В торговых рядах, едва встал на ноги. Мёд, имбирь и померанец, залитые байцзю и хорошо настоявшиеся до густого, почти тягучего состояния, обжигали горло, согревали и действительно придавали сил. Сунлинь, не колеблясь, вытаскивает пробку и делает первый глоток. — Чушь отменная, — пора вернуться к разговору. — Но город вовсю болтал про яюя, про отравление, поползли сплетни о том, что ядом я обязан дому Цзинь, поскольку достопочтенный Цзинь Гуаншань спит и видит прибрать к рукам детей любимой сестры, и как будет удачно, если один из них внезапно окажется Главой дома Вэнь. Люди госпожи перестарались. — И они пришли громить твой дом? — Сунлинь делает еще глоток и с нарочитым вниманием оглядывает окружающую их мирную картину. — Быстро же всё восстановили. — Из множества семян в пустых головах вызрело то, что молодым господам угрожает опасность, но здесь к ним вышел Вэнь Ян, немного напугал, немного успокоил, напомнил, что Вэнь Жун и Вэнь Чао гостят у двоюродного брата, и разогнал бы к гуям… но тут в него из толпы кто-то выстрелил отравленной иглой. — И всякое здравое начало из голов вымело совсем, — подхватывает Сунлинь. Он, кажется, слегка захмелел, но бутылочке еще далеко до сухого дна. — Именно. “Люди дома Вэнь, — напоминает себе Шэнли, чтобы не давать воли разочарованию, — хорошие солдаты. Они могут быть сильными, тренированными, смелыми, верными… но никем, к сожалению, не предписано, что они должны быть еще и умными”. — Разумеется, Цзинь Гуансу, увидев эту толпу обезьян, ни на мгновение не усомнился в их дурных намерениях. И никто бы на его месте не усомнился, судя по тому, что мне рассказали. Он приказал жене увести младших в какое-нибудь безопасное место. А сам остался. — Он жив? — встревоженный, все пропустивший Сунлинь чуть не выпадает из своего кресла. Шэнли усаживает его обратно, подсовывает под спину подушку. — Пока — да. Но даже почтенный Цзоу не может поручиться за эту жизнь. Я видел. Племянник выглядит так, словно его из-под лавины достали. — Он тоже здесь? — С моей стороны было бы черной неблагодарностью принуждать досточтимого целителя тратить свое время на прогулки по городу. Все здесь. Цзинь Гуансу — его разместили отдельно. Ван Линцзяо с младшими — они пытались незаметно выбраться из города и попались страже. Фумэй, которая была с ними. И даже тело госпожи Вэнь, хотя видит Небо, едва ли ей понравилось бы ждать погребения в моем доме. — А с ней что? — Сунлинь снова делает глоток вина. Шэнли вздыхает и отбирает у него ненадолго бутылку. — Хоть губы обмакну, — Пряная терпкость растекается по языку и нёбу, почти неотличимая от той, что была раньше. — Что с ней… Госпожа перехитрила себя сама. Я давно подозревал, что шпильку — ту самую, за которой я ездил в Ванчи, — не уничтожили. Госпожа была опытной и сильной заклинательницей и, прибегая к помощи этой сущности, не позволяла забирать сил больше, чем была готова отдать. Но встретив Цзяо и узнав новости, она сочла, что толпа явилась за головами племянников. Ей оставалось только сражаться, а бой отнимает много сил, и очень сложно следить, из какого источника черпаешь. Сунлинь кивает, чуть морщится. Он не видел иссохшую седую старуху, спящую последним сном в дальней комнате. Не пробовал на вкус пронизанное тьмой пламя. Но суть случившегося представляет себе верно: госпожа перехитрила саму себя. Перестаралась. Это случается. — А ты заметил, — вдруг улыбается он, слегка поерзав в кресле в попытках поудобнее устроиться, — что они не такие уж болваны, как ты опасался? — Кто? — Твои люди. То есть, конечно, болваны глиноголовые, да… но ведь всерьез пытались помочь молодым господам. Верни вино. Фарфоровая бутылка переходит из рук в руки. — Дождь собирается, пойдем под крышу? Сунлинь тоже смотрит на небо, которое неуклонно затягивает плотными, сырыми даже на вид тучами, и кивает. — Идем. Книгу не забудь, промокнет. — Какую? — удивляется Шэнли. Он действительно иногда приносит сюда сборники стихов или трактаты о далеких землях, но привычку беречь книги не переломила даже смерть, и забыть что-то здесь, под открытым небом… не говоря уж о том, что с некоторых пор забыть хоть что-нибудь — задача непосильная. Невозможно. — Вон там, на камне, — Сунлинь вытягивает руку с бутылкой в сторону огромного валуна под самой стеной. — А, — рассмотрев, о чем идет речь, Шэнли усмехается, но все же идет забрать богато переплетенный сборник. — Это не книга. Признаться, у меня немалый соблазн кинуть это по ночному времени в жаровню или очаг и забыть, что вообще держал в руках. К сожалению, это было бы недостойно. Сам взгляни. В светлых глазах блестит веселое любопытство. Сунлинь проводит кончиками пальцев по обложке, изукрашенной золотыми пластинками, потом открывает на случайной странице и, прочитав первые строки, поднимает на Шэнли полный непонимания взгляд. И не рассмеяться на это невозможно: слишком памятно собственное недоумение. — Семья Жуань решила упрочить свое положение, — поясняет Шэнли; сборник так и остается открытым на заковыристом высказывании про ум, подобный обезьяне, который перескакивает с одной мысли на другую, а если где и задерживается, то разве лишь для того, чтобы почесаться, плюнуть или заверещать. — Они досконально изучили всё, что нашлось в библиотеке о досточтимом предке, Вэнь Мао. Не обошли вниманием воспоминания семьи, друзей, письма, походные записки, вымышленные истории… — И сколько здесь слов твоего предка? — любопытствует Сунлинь, переворачивая страницу. — Треть? — Пара страниц наберется. Наверное. Теперь я не знаю, что с этим делать. — Я бы сказал — подари мне, но над этим же уснуть можно, — усмехается тот, листая сборник; почерк переписчика достоин самых высоких похвал. — А у меня, благодарение Небесам, нет ни единого повода жаловаться на бессонницу. — Отдам в библиотеку. Пусть поставят на самую дальнюю полку. — Осторожнее, — смеется Сунлинь, возвращая книгу и делая еще глоток настойки. — Через полвека ее найдут и заставят учеников переписывать от первой строки до последней. — В наказание. Подвесив к балке за одну ногу. — Что может быть лучше для укрепления духа! Но мне все же кажется, это слишком сурово. Там еще стихи, это может сломить неокрепшие умы. — И окрепшие может, — Шэнли смотрит в небо, и на щеку падает сразу несколько невесомых холодных капель. — Дождь. Идем под крышу. Красавица перебирает свои сокровища: пудра, притирания, краски, тонкие кисточки, пуховки, баночки с помадой, драгоценные масла для кожи и волос. В отдельной шкатулке — пилюли, мази на основе пчелиного яда и дикого женьшеня, скребки для массажа. Красавица подводит губы, едва намечая контур, проходится пушистой кисточкой, сглаживая блеск — и раздраженно отодвигает от себя зеркало. Слуги ждут под дверью, готовые сопровождать ее к ложу супруга, но она не обманывается: прикажет Глава — и ей с той же предупредительностью свернут шею. Прикажет ли? Чего он хочет, бывший любовник, чей равнодушный взгляд одновременно и оскорбителен — как он смеет! — и страшен? Как он сумел выжить? Что он знает? Молодая госпожа Цзинь, Ван Линцзяо, встает из-за столика, выглядывает в окно. Бежать. Отсюда стоило бы бежать, не оглядываясь. Прихватив с собой обоих младших господ Вэнь: вероятнее всего, Цзинь Гуаншань будет рад такому подарку и сумеет содрать с зарвавшегося Ордена Вэнь пару-другую шкур. Но пока ее муж, ее самая дорогая ставка в этой игре, еще жив — это держит крепче цепей: никакая благосклонность Главы Цзинь не спасет, если станет известно, что она покинула супруга на пороге смерти, пренебрегла своим первейшим долгом. Красавица ходит от окна к двери и обратно, гладкие доски безмолвны под легкими скользящими шагами. Потом садится обратно, берется за кисточку для глаз — и опускает ее, когда дверь приоткрывается и тут же затворяется за вошедшим. — Возлюбленный брат? — улыбается она чуть непослушными губами, поднимаясь навстречу. Мало кого она боится больше, чем его. Но она слышала — он ранен. Говорили, он при смерти. Говорили, ему не встать с постели до конца месяца. Он не отвечает ни на улыбку, ни на приветствие, оглядывая ту, что когда-то звал сестрой — молча, внимательно: от кончиков домашних туфелек до подвесок на шпильках. — Чего ты хочешь? — не выдерживает она, невольно отступая на шаг и едва сдерживаясь, чтобы не начать шарить по столику в поисках того, что заменило бы ей оружие. Никакое оружие против этого человека все равно не годится. Не в ее руках. — Вернуть, — равнодушно, словно исполняя тягостную и ненужную обязанность, отвечает Вэнь Чжулю. — Раньше еще хотел спросить, стоило ли оно того. Но теперь это не важно. Ей в протянутую ладонь ложится маленький камень-нефрит в форме бутона, сильно поцарапанный, но слишком знакомый, чтобы обмануться. — Что… это? — голос у нее срывается неожиданно для нее самой, Ван Линцзяо отступает еще на шаг. — Уходи. Я позову слуг. И, внезапно споткнувшись, падает. — Старший брат… — В так и не подведенных глазах вскипают слезы. — Пощади, старший брат! Мне приказали... могла ли я не исполнить?.. Ты же знаешь, кто… Она дрожит, сжимая в ладонях злополучную подвеску, кусает губы. Вэнь Чжулю делает еще полшага вперед, и женщина вскидывает на него отчаянный взгляд. — Ответь… прошу, только ответь — это он приказал? Он?.. Или ты сам? Старший брат!.. Она пытается отпрянуть и увернуться, но, ранен он или нет, ей не тягаться с личным телохранителем Главы. Быстрое движение — и тело деревенеет, мышцы сначала сводит, словно судорогой, а потом она перестает их ощущать вовсе. Не слушается даже язык, лишь слабый хрип вылетает из горла, хотя сердце колотится где-то меж ключиц, перекрывая воздух. Вэнь Чжулю подхватывает ее, уже начавшую падать. Потом его ладонь ложится ей на грудь, и зиноварное зерно вспыхивает, разливаясь по духовным жилам пылающей ртутью, кипящей отравой, привкусом крови на губах. — Ты так хотела стать сильнее, — слышит Ван Линцзяо сквозь гул в ушах, сквозь клокотание обжигающей, страшной, слишком тяжелой для нее силы, которая прибывает и прибывает — половодьем горной реки. Взламывает и корежит жилы, бросает из прошлого в неслучившееся, выдаивает все ж таки из горла перекрученный стократно звук — то ли стон, то ли рычание, не разобрать. И наконец смывает, сметает всю наведенную неподвижность: Ван Линцзяо кидается, ведомая даже не страхом, не яростью — чем-то темным, чуждым, звериным. Убить. Разорвать. Выдрать из груди стучащее совсем рядом сердце. Зрение подводит, мир плывет и падает куда-то вбок, но чужой пульс ведет ее безошибочно, на одной жажде — и она раз за разом наносит удар туда, где слышит биение ненавистной жизни. И раз за разом промахивается на какой-то волос, а под пальцами что-то хрустит, трещит, падает, и всё это — не то, не то! Пока наконец очередное усилие не оказывается непомерным, разочарование от промаха — невыносимым, а хрупкий податливый мир не бьет в спину. — ...Говорят, у молодой госпожи Цзинь случилось искажение ци. — Что значит — говорят? Там был мой двоюродный брат, он все видел доподлинно. Рычала, говорит, на людей бросалась. Кому-то из слуг чуть живот не разодрала. Жуть! — А что еще рассказал? С чего вдруг-то? — Может, ее тоже отравили? — Так нет, не нашли отравы. Кто бы мог подумать! Такая молодая, красивая!.. — Можно подумать, молодые и красивые с ума не сходят. Есть с чего. — Есть с чего. Муж-то, молодой Цзинь, говорят, умер аккурат тогда. — Как умер? Это наврал кто-то. Жив он. Хотя, может, оно и ненадолго. — Несчастье-то какое… Только-только свадьба была. — Ничего. Если оклемается, успеет еще отца внуками осчастливить. Уж красавицы в мире не перевелись, найдет, к кому посвататься. — А говорят, он жену так любил, уж так любил… — Поэтому на месте разумного отца я бы непременно поторопился бы подыскать мальчику хорошую наложницу. — Да он даже еще не знает, что вдовец! В сознание не приходит, так и отойдет того гляди. — Чшшш. Люди Главы. ...Вэнь Чжулю не знает, о чем болтают люди. Он глотает лекарственный настой, пряный и кисловатый, вслушивается в негромкое ворчание деда Хе, и ни о чём не хочет сейчас думать. — Ну что, — старый лекарь забирает у него опустевшую плошку, — полегчало? Под пронзительным взглядом темных глаз, почти скрытых сонными наплывами век, Вэнь Чжулю садится ровнее и вслушивается в себя. Тело ноет каждой мышцей, каждой раной. От тела много потребовали, не дав восстановиться, и оно наверняка ещё отплатит втройне. Течение ци неравномерно, несмотря на вечер, отведенный медитации. Но… — Да, — подумав, заключает он. — Полегчало. И даже дышится легче, словно старый долг, наконец-то выплаченный, перестал давить на грудь и призраком былого жара отдаваться в отпечатке клейма. — Наконец-то, — хмыкает Да Хе, отворачиваясь к своим скребкам, палочкам для точечного массажа, пучкам трав и банкам с семенами. — На вот, пока от безделья сорняками не порос. В руки всем своим почтенным весом ложится ступка, на треть полная черного тмина, и Вэнь Чжулю берется за пестик. Здесь лесная дорога расходится перекрестком: более широкая колея поворачивает на восток, в сторону провинции Хэбей, а та, что поуже, тянется к северу вдоль границы уезда Цишань. Небольшой отряд останавливается и разделяется. — Глава Вэнь, господа Тао, доброй дороги, — от Не Шуин долгих прощаний не дождешься, и это хорошо. Сунлинь кланяется в ответ. — И вам шелкового пути. Они на самом деле уже прощались — вчера, на постоялом дворе. Поэтому сейчас все обходятся взаимными поклонами и добрыми пожеланиями. Тао Сунлинь еще раз обводит взглядом этих людей, с которыми необъяснимым образом успел сродниться, улыбается и легко встряхивает поводом, давая коню понять, что отдых закончился. Мгновение — и бок о бок с его темно-мышастым жеребцом пристраивается золотисто-гнедой. — Вэнь Ян справится, — наконец нарушает молчание Сунлинь, оценив выражение глубокой задумчивости на лице Шэнли, и тот, помедлив, улыбается. — Да. Прости. От решения попросту передать Орден Вэнь Яну Главу отговаривали всем составом посвященных. Больше всего усердствовал предполагаемый наследник, а конец спору положил Тао Чжанлин, предложивший Главе отправиться куда-нибудь в горы на длительную медитацию по примеру прославленных отшельников. На том и сошлись, но стоило Шэнли изложить решение остальным, как все военачальники и старейшины Ордена дружно бухнулись на колени — и это представление куньшанского театра Сунлинь наблюдал с некоторой оторопью. Особенно когда понял, что ведут всех те двое, что в каком-то смысле обязаны жизнью ему лично. Вэнь Сяньшэн и Вэнь Юн, старший и младший. И младшего слушают внимательнее. Им же предложили ровно то, ради чего они подняли мечи на Главу своего клана. Открытой ладонью предложили. Берите. Уже не надо? — Пустое, — улыбается Сунлинь на извинения и, щелкнув языком, высылает коня в галоп. — Догоняй! Близкий рассвет заливает Источник прозрачной лазурью, пронзительно-яркой, ледяной. Бабушка Ланфен во всем своем великолепии, непроницаемый отец; матушка, безмятежная, как лодка в заводи. Тетушка Хуань с дядей Чжанлином. Шэнли. Этот снял наконец свой траур, к которому Сунлинь уже успел привыкнуть, и сейчас ждет рассвета в своих клановых цветах, только волосы распущены. Окруженный всеми этими замечательно спокойными людьми, наследник Тао кажется сам себе издерганной, одуревшей от кошачьих игр мышью: ему бестревожности не отсыпали, и сердце бьется с лихорадочной поспешностью, без нужды разгоняя по жилам кровь. Он знает, что просить Шэнли задержаться — жестоко. Что для мертвеца, даже обладающего полным разумом и не утратившего связи ни с одной из душ, такое бытие тягостно и безрадостно. Что нарушающему законы мироздания воздастся стократно. Что следует благодарить Небо за саму возможность попрощаться. Не просто знает: доподлинно чувствует. Ощущает при каждом взгляде на Шэнли. Но все же мысль, что совсем скоро… Сунлинь напоминает себе: вдох на три, выдох на шесть. — Пора, — одновременно произносят Шэнли и бабушка Ланфэн. И дыхание все равно сбивается. — Ли-гэ. Они делают шаг друг к другу одновременно, и, почти как тогда, в городке Ванчи, сталкиваются, зеркально отобразив чужое движение. Перехватывают друг друга за плечи, за локти, какое-то нелепое растянутое мгновение смотрят друг на друга — и смеются на два голоса, обнимаясь до хруста в костях. — Еще увидимся, — уверенно, словно ему уже доставили свиток за печатями Небесного императора и Подземного владыки, говорит Шэнли. Сунлинь кивает — увидимся, как иначе! — и, помедлив, разжимает руки. Отступает. Вокруг Шэнли обвиваются бесчисленные змеиные кольца, глянцево блестящие серебром и лазурью, не столько сжимающие, сколько поддерживающие. Тот улыбается напоследок — и перестает дышать. Сунлинь оцепенело смотрит, как зримо заостряются скулы, как иссыхает кожа и белеют губы. — Не могу-ссс удершшшать-сс, — внезапно выдыхает лазурная змея вместе с облаком водяной крошки, — ссслишком переплелисссь!.. По ровной глади Источника проходит рябь, которая тут же вырастает до пенных волн. — Сяо Чжи, — сквозь накативший ужас зовет Сунлинь. — Сяо Чжи!.. — Девочка, куда ты?! — Тетушки водяными смерчами вылетают на мокрую гальку, с трех сторон вцепляются в текучую серебристую чешую. — Вернись! — А-Ши!.. — Сунлинь бессильно смотрит на сердито бьющий по воде и траве лазурный хвост, на непривычно растерянных тетушек, оборачивается к матушке, стоящей чуть поодаль… И на миг задыхается: по безупречно бесстрастному лицу преподобной Сэ Шаншуэй катятся слезы. Она приходит к вечеру. Он никого не хочет видеть, он не намерен слушать утешения, ему не грозит искажение ци. Но отказать ей в ее праве не может и потому встает навстречу. — Матушка. Сэ Шаншуэй проходит в дом, оглядывается и берет с полки сяо в расшитом чехле. Потом указывает на террасу, полускрытую густыми сумерками. — Посиди со мной, сын. — Да, матушка, — ему, в сущности, все равно, где сидеть, пока в поминальной чаше тлеют сандал и коричник. Первые ноты трогают этот сумрак, пробуют. Падают в него мелкими прозрачными камушками. А следом летят все новые и новые, уже полными пригоршнями, и легкая — слишком легкая, слишком беспечная для такого дня — мелодия звонкими серебряными бусинами раскатывается под стропилами, наполняет собой темный, без единой зажженной свечи дом. Бежит, торопится, подталкивает под руку. Теребит. И необъяснимым образом та каменная тяжесть, которая разлилась по телу, срослась с мышцами и костями так, что Сунлинь совершенно перестал ее замечать, вновь начинает копиться в груди, как дурная кровь после ранения. Музыка переливается вокруг весенним ручьем, невесомая и бестревожная, а угловатая шершавая тяжесть внутри всё растет, грозя выломать ребра и выкатиться наружу. Когда оно разрастается до того, что ему начинает не хватать воздуха, флейта вдруг замолкает, а ее конец, стянутый золотым кольцом, точно и больно бьет в грудь — туда, где тихо пульсирует средоточие ци. Краткий миг бессилия — и словно бы расходится давняя судорога: перехватывает и отпускает горло, Сунлинь судорожно втягивает воздух и понимает, что плачет. — Они вернутся. — Шершавая от мозолей, пахнущая травами и дымом узкая рука касается его щеки, потом проходится по волосам, прихваченным широкой лентой из некрашеного шелка. — Я знаю, — выдыхает он. — Однажды. Я знаю. Но я слабый и глупый. Я не хочу — однажды. Я хочу — сейчас. Жесткие пальцы еще раз проходятся по волосам, по плечам. А потом Сэ Шаншуэй снова берется за флейту, и на этот раз сяо звучит долго, очень долго. Пока не встает солнце.