Время цикады

— ...Не ожидал, что ты умеешь так браниться. Когда сидишь вот так, привалившись к чужому плечу, и слушаешь легкое дыхание, можно без труда увериться в том, что всё случившееся — бред, морок утомленного сознания, затянувшийся и омерзительно достоверный сон. Шэнли тихо хмыкает, чуть сжимает пальцы, свободно лежащие поверх запястья Сунлиня. — Я же не знал, что ты дурнее сойки. Думал — мерещится. — Ты не отвечал. — Я не мог, — вздыхает тот. — Ты же сам видел, не пройти было. Пока нам мостик не перебросили. — Видел, — соглашается Сунлинь, ненадолго задерживая дыхание, чтобы хоть так успокоить глухую тревогу за Сяо Чжи. За свою А-Ши, ставшую им обоим “сорочьим мостом” через пропасть, что отделяла душу Вэнь Шэнли от мира живых. Шэнли сказал, что девочка сейчас спит, устала от всего, и это хорошо — пусть собирается с силами, ей надо. Страх потерять еще и её сонно ворочается где-то в темных глубинах души, не торопясь показываться на свет. — Ты мне никогда не гадал. — Я видел, что твоя судьба не определена, и опасался ее подтолкнуть. Так бывает. А еще я боялся за тебя и не мог понять, отчего. Если бы я знал... Они сидят на нижней террасе его покоев. Солнце бросает пригоршни золота на гладкие доски, на зеленую траву и густые шапки азалий под самыми перилами, ветер деликатно перебирает жесткие листья бамбука. — И что бы ты сделал? — насмешка такая же теплая, как пальцы, охватывающие запястье, но иллюзия уже развеялась: не сон. Всё, что произошло, неотменимо. И вот этот человек во все еще испятнанном грязью белом ханьфу действительно мертв. Мёртв, несмотря на то, что дышит, двигается и разговаривает. Что бы я сделал?.. Не отпустил бы тебя? Поехал бы с тобой? Уговорил бы тебя уехать, пока все не разрешится? Сунлинь судорожно втягивает воздух, которого все сильнее не хватает. — Я не знаю. Изнутри, от киноварного ядра, снова, как круги по воде, разбегаются по жилам волны мелкой, противной дрожи, которую, как ни приводи в порядок дыхание, не удается подавить. — Не вздумай, — с тревогой говорит Шэнли, поворачиваясь и бесцеремонно сгребая его в охапку. — Только попробуй. Я сам чуть не рехнулся, когда услышал, что с тобой творится, а пройти не сумел. И не говори мне, что мертвецы с ума не сходят, я был бы первым. — Не беспокойся, — тяжело выдыхает он в плечо, в сырую ткань. — Я справлюсь. Расскажи дальше. — А дальше ничего и не было, — тут же откликается Шэнли, не торопясь его отпускать. — Я не знаю, что и как он делал. Хорошо еще, я не все знаки сразу стер — Глава Не хотя бы смог удостовериться, что его не обманывали. Сунлинь тихо смеется, упираясь лбом в плечо друга. — Его лишили лучшего в его жизни поединка. И вызвериться не на кого. — Вызвериться? Когда тебя госпожа Не только что не за ухо держит? — Шэнли усмехается. — Так вот и пожалеешь, что Небо поскупилось на старшую сестру. — До сих пор не верю, что он согласился промолчать. С его-то норовом. — Госпожа Не — воистину великая женщина. Я по-прежнему не знаю, что ей ответить. Поддержка дома Не может как помочь, так и повредить, вдобавок мне не хотелось бы, чтобы с госпожой что-то случилось. Но сначала надо дождаться главу Цзинь. — Это несложно. К вечеру будет здесь. — Гадал? — Зачем. Мы знаем, где он расположился отдохнуть от тягот дороги, видели его наблюдателя. Тянуть время ему больше незачем. Я поеду с тобой. Шэнли долго молчит. — Ты уверен? Я не знаю, чем меня встретит старшая сестрица. Я бы отправился, не дожидаясь Цзинь Гуаншаня, но мне нужно, чтобы он признал мое право. — Я уверен. Я знаю, что ты постараешься отпустить Сяо Чжи как можно быстрее. Ты отпустишь ее и уйдешь, а мне останется только то, что я успею сохранить. — Это может быть опасно. Смех вылетает из горла так, словно он им поперхнулся. — Неужели? Кто бы мог подумать… Ли-гэ, со мной даже отец не стал спорить, а ты хочешь попробовать? — Нет, — помолчав, отвечает тот и усмехается, — не хочу. Не люблю предопределенных поражений. Молчание тянется, легкое, как пух. И такое же теплое. — Что ты скажешь Вэнь Сюю? — Правду. Сунлинь отстраняется, чтобы взглянуть Шэнли в лицо, и, не обнаружив насмешки, приподнимает брови. — Что его отец теперь растет у нас возле северной стены? Укоренился? — Не смейся, — вздыхает тот. — Не буду. Вы хотя бы в детстве ладили? — Никогда. Мы, считай, не знали друг друга до его совершеннолетия. Матушка долго болела после неудачных родов, так что я рос в доме дяди, а он не делал различий между мной и своими родными детьми, Вэнь Яном и Вэнь Чжиюем. Воспитанием брата отец занимался сам. — Но тебе тяжело. — То, что сделал он — останется с ним, это было его решение. Мне довольно знать, что я его действительно предал — и случилось это совсем не в тот день во дворце Солнечного пламени. Мне пришлось выбирать между семьей и братом, я выбрал семью. Это не снимает с меня вины. — Ты был прав. — Я был прав. Не будем об этом. Я расскажу Вэнь Сюю, что его отец погиб во время штурма крепости. И не стану упоминать, от чьей руки. Брат всегда был горд, ему неприятно было бы слышать, что его сразила женщина, никогда даже не ступавшая на Путь. Сунлинь пожимает плечами. — Ему будет неоткуда об этом узнать. Бабушка Ланфэн говорит, его душа ушла. Едва ли ему там есть дело до того, что говорят о нем здесь. В ответной усмешке явственно сквозит сомнение, но Шэнли не расположен спорить и только коротко склоняет голову: хорошо. Шелест быстрых шагов по дорожке. — Господин Вэнь, — мальчик изо всех сил старается держаться подобающе, но маска невозмутимости, невзирая на все старания, идет трещинами, в которые хлещет жгучим любопытством, — прибыл Глава Цзинь. И я принес вам смену одежды. На встречу Вэнь Шэнли приходит в сопровождении Главы Не: само по себе событие и вызов привычному положению дел, как отмечает про себя Тао Цзинсун. Большой зал все-таки пострадал, и хотя пожар потушили быстро, в воздухе витает запах гари, а по опорным балкам, увитым резными орнаментами, до сих пор кое-где тянутся темные следы. Сгоревшие по северной стороне окна тоже не успели заменить – впрочем, Тао Цзинсун намеренно распорядился уделять силы более важным и неотложным делам, — и обширный зал щедро залит весенним солнцем, в свете которого Цзинь Гуаншань кажется золоченой статуей. Статуя держится в высшей степени достойно, успев принести семье Тао свои соболезнования, и с улыбкой, полной искреннего расположения, приветствует благородных собратьев на Пути самосовершенствования — как равный равных. — Глава Цзинь. — Не Чинлун слегка склоняет голову в ответ. Вэнь Шэнли выказывает своим поклоном куда больше уважения, но он, пришедший на встречу в белом, настолько отчетливо, ощутимо держится вторым, что взгляд Цзинь Гуаншаня блестит остротой обсидианового скола. И сразу же гаснет, заплывая теплом и радушием. Разговор течет, стараниями всех участников огибая возможные острые камни, сестра Цзи с племянницей, прикинувшись юными девицами из младшей ветви семьи Тао, наливают чай и подносят сладости, а Не Чинлун откровенно тоскует, пока Цзинь Гуаншань как-то вскользь не называет Вэнь Шэнли вторым господином. — Уважаемый Глава Цзинь ошибается, — Тао Цзинсун сам наполняет гостю опустевшую пиалу. — Почтенный Вэнь Жохань оставил этот мир, а уважаемый Глава Вэнь, — он коротко кланяется в сторону Вэнь Шэнли, — оказал необыкновенную милость этому дому, заверив в своей неизменной благосклонности. — Прошу прощения, драгоценный брат. Я действительно был не осведомлен. Вы дозволите мне принять участие в погребальных обрядах? — К несчастью, — раскрывать родственные объятия Глава Вэнь не торопится, — всем нам придется ограничиться бдением в Чертогах предков. Почтенный Глава Цзинь изволит сопроводить нас в Цишань Вэнь? Старшая сестра была бы рада поддержке в такое тяжелое время. — Благодарю брата за приглашение. — Цзинь Гуаншань склоняет голову, отдавая дань подобающей скорби; Глава Тао почти въяве слышит, как у того в мыслях с сухим костяным стуком сощелкиваются части головоломки. В неверном порядке сощелкиваются. — Возможность почтить память брата драгоценна для меня, но я, к несчастью, вынужден буду сделать это позже. Мне следует должным образом подготовиться к ритуалу. Разумно. Глава Цзинь опасается ловушки. И он почти прав: будь на месте нового Главы Вэнь он сам, Цзинь Гуаншань, почти наверняка постарался бы избавиться от такого белого облака, способного в любой миг оказаться сизой собакой. Но теперь, на случай, если новый Глава Вэнь действительно возьмет и удержит власть, Цзинь Гуаншань должен что-то предложить взамен. Что-то, что подтвердит его добрые намерения и не слишком отяготит, если дело обернется дурно. — Если драгоценного брата не обременит моя скромная просьба, я отпустил бы с ним в Город-без-ночи своего младшего сына. Цзинь Гуансу, несмотря на свои годы, разумен и благочестив, он примет участие в ритуале от Ордена Цзинь. Значит, миловидный юноша с клановым пионом на груди, что прибыл вместе с Главой Цзинь — не просто приближенный из числа кровной родни, а тот самый нагулянный где-то в ивах и травах ребенок, стоивший, как говорят, резкой на язык госпоже Цзинь — новой госпоже Цзинь! — нездорового скопления жизненных соков. Хотя бы потому, что имел наглость родиться за три года до ее собственного сына, получил имя от прадеда, что стоял в то время во главе Ордена, и был принят прабабкой, которая и занималась его воспитанием. С какой стороны ни посмотри — сплошь напряжение для печени и для легких. Под аккомпанемент разливающегося соловьем Цзинь Гуаншаня Не Чинлун тоскует уже настолько откровенно, что пора спасать положение, но не успевает Тао Цзинсун выбрать момент, чтобы вклиниться в бесконечную речь Главы Цзинь, как их прерывают. — Прошу прощения, уважаемые господа, — мальчик из числа немногочисленных приглашенных учеников низко кланяется еще с порога, не решаясь войти, — но госпожа Тао Хуань велела известить, что молодой господин Вэнь и второй молодой господин Цзинь… Запинается под разными, но равно заинтересованными взглядами, панически хлопает ресницами и мучительно краснеет. — Продолжай, Цин Лу, — мягко напоминает ему Тао Цзинсун, убедившись, что мальчик не в состоянии самостоятельно отыскать потерянный язык. — Прошу простить недостойного ученика, уважаемый Глава, — сипло выдавливает из себя тот. — ...Что молодой господин Вэнь и второй молодой господин Цзинь поссорились и подрались... И что их мечи госпожа Тао Хуань с радостью вернет Главам их Орденов. Разумеется, стоило бы вызвать обоих сюда, в зал, и разобраться на месте, но Глава Тао, неубедительно пряча усмешку, так непринужденно предлагает прогуляться и взглянуть на нарушителей покоя в обстановке, так сказать, более подобающей их поступку, что ни у кого не находится внятных возражений. А Шэнли и не хочет их искать: ему любопытно. Оба юнца, ожидающие своей участи у края небольшой, усыпанной крупным желто-серым песком площадки при виде глав кланов выказывают богатство оттенков, какому позавидует иная палитра. Драгоценный племянник — повыше и покрепче на вид, несмотря на почти два года разницы с противником, не в свою пользу — краснеет, как будто хлебнул настойки на сычуанском перце и теперь давится, не имея возможности выплюнуть. А молодой Цзинь в золотистом ханьфу, напротив, бледнеет почти в прозелень и опускает голову, не смея взглянуть ни на отца, ни на остальных заклинателей. Госпожа Тао Хуань, почти по-кошачьи сидящая на перекладине ограждения, приветствует пришедших поклоном и улыбкой; оба меча, схожие во всем, кроме отделки гарды и цвета оплетки, висят тут же на столбе, перехваченные кожаным шнурком. — Достопочтенные господа, — голос у госпожи смущающе веселый, словно и нет рядом двух готовых к разделке юнцов, — позвольте выразить вам, Глава Цзинь, и вам, Глава Вэнь, мое глубочайшее уважение. Упорство этих талантливых юношей и способность их обернуть себе во благо многие неприятности — такие, как заросли колючки, к примеру — заслуживают всяческого восхищения, а владение клинком достойно самого Гуань-ди. На бледных скулах Цзинь Гуансу неровными пятнами вспыхивает краска смущения. Вэнь Сюй, кажется, попросту краснеет еще сильнее, отчего делается похож на возмущенный гранат; обман чувств, но кажется, что от него должны расходиться волны жара, как от забытого на углях чайника. — Я как Глава дома бесконечно благодарен Небу, что госпожа сочла возможным преподать моему сыну небольшой урок, — растекаться медом по шелку Цзинь Гуаншань на этот раз не стал. — Я не сомневаюсь, он навсегда сохранит это наставление в своем сердце. — Благодарю почтенную госпожу Тао Хуань. — Шэнли кланяется ей, еще раз оглядывает Вэнь Сюя: распустился под теплым крылом Старшей сестры, растерял вдолбленное учителями вежество. — Госпожа Тао, расскажите нам, что здесь случилось. — Я полагаю, Глава Вэнь, разумнее будет спросить их самих, — усмехается женщина. — Вэнь Сюй? Племянник, не скрываясь, презрительно кривит губы, смотрит с вызовом. Молчит. — Вэнь Сюй? Не следует ли тебе объясниться? Тонкая корочка деланного пренебрежения лопается, и наружу ожидаемо, но некстати хлещет глубинное, выстраданное: — Не тебе, предатель, с меня спрашивать! Я сказал правду. Что с такими союзниками, как они, врагов не надо. Что они всех продадут, стоит лишь подуть другому ветру. Что их клятвы стоят меньше, чем круги на воде. Что они прохлаждались на отдыхе, когда эта погань, — мальчишка дергает подбородком в сторону Тао Цзинсуна, — сговорилась с Не и устроила тут ловушку. Что пока тут лилась наша кровь, Глава Цзинь не мог никак отвлечься от новой наложницы, и если еще есть в мире справедливость, ему не в этой — так в следующей жизни воздастся за вероломство. Что... — Довольно, — поток нечистот следовало бы прервать раньше, но, пожалуй, кое-что существенное дитя в запале ненависти сказало к месту. — Ты еще смеешь мне приказывать?! Это всё из-за тебя! Это ты сговорился с Не! — Племянника несет, как одуревшего от ярости буйвола, и глаза такие же. — Отец отпустил тебя, собачья отрыжка, поверил тебе! Отец думал, что ты просто дурак, а ты предатель, гнить тебе тысячу лет без погребения!.. Привычно потянувшись к киноварному зерну и не ощутив его, Шэнли не успевает даже растеряться: на зов откликается другая сила, незнакомая, мягкая и прохладная, как речная вода в летний полдень. Тишина окутывает Вэнь Сюя, обхватывает, как ладонями: с разгона он выплевывает еще что-то и растерянно замирает, не услышав ни звука. — Прошу достопочтенного Главу Цзинь, — повернуться, отмерить глубокий, подчеркнуто неторопливый поклон, — простить горячность моего племянника. Юноша никак не может оправиться от горя, вызванного известием о смерти отца. Скорбь помутила его рассудок. Я самым тщательным образом позабочусь как о наказании, так и о том, чтобы он сумел оправиться от потери, не навредив ни себе, ни другим. — Никоим образом не могу винить дитя, потерявшее отца, — Цзинь Гуаншань куда более небрежно кланяется в ответ, — и прошу вас, Глава Вэнь, позаботиться о нем. Вэнь Сюй также и мой племянник, как вы помните. Мне горько видеть его в столь прискорбном состоянии духа. Что ж. Глава Цзинь признал твое право. Разумеется, это еще ничего не значит. Стоит тебе дать слабину — и он забудет о сказанном, как песок забывает о дожде, но первый шаг сделан. — Глава Тао, могу я просить вас еще ненадолго одарить молодого господина Вэнь своим гостеприимством? Как вы видите, юноша не владеет собой, уединенный павильон и медитации должны помочь ему вновь обрести власть над собственным рассудком. Тао Цзинсун улыбается. — Павильон Первого снега в полном распоряжении молодого господина. Те немногие из Вэнь, кто, придя под стены Лэнцюань, остался в живых, присягают новому Главе с охотой, удивляющей Сунлиня. Он ждал большего сопротивления и, возможно, обвинений вроде тех, что бросал Шэнли в лицо Вэнь Сюй. — Что старший брат умел, — невесело усмехается Глава Вэнь на его высказанное наедине недоумение, — так это отучать думать и сомневаться. Сунлинь только вздыхает, глядя на его безупречную осанку. Раньше можно было хотя бы попытаться снять часть этой тяжести, как следует размяв спину и разделив на двоих бутылку крепкого вина. Теперь остались только вечера за чайной доской — да и та больше для вида: даже лучший весенний чай горчит, если из двух пиал наполнена только одна. — Скажи, есть где-то поблизости храм, где не стыдно сочетаться браком юноше из приличной семьи? — зато Главу Вэнь, провожающего взглядом прихотливый полет ночного мотылька, занимают совсем другие мысли, и это, пожалуй, к лучшему. Сунлинь фыркает от смеха и неожиданности. — Только не говори, что ты решил жениться. — Почему нет? Сам говоришь, я теперь существо небывалое. Если я могу дышать, мыслить и говорить — может, и род сумею продолжить? Какое-то невозможно долгое мгновение Сунлинь ему почти верит. Ошеломленно молчит, сверлит взглядом — и все-таки верит, и лишь потом, заметив в глазах собеседника тень усмешки, с облегчением выдыхает. — Хорошо, что тебя не слышит тетушка Хуань. Она бы уже сватала тебе половину нашей родни. — Обижаешь, Сяо Су! — доносится откуда-то слева и сверху; Тао Хуань стоит, балансируя на дрожащем под ее ногами бамбуковом стебле, и хотя лица ее в вечерних сумерках почти не видно, Сунлинь готов ручаться, что она смеется. — У меня всего восемнадцать племянниц и две дочери, а свободны из них и вовсе только семеро. Давай добавим еще тебя — до счастливого числа. — Тетушка! — возмущение выходит насквозь фальшивым, но от него и не ждут подлинности. — Я никак не могу способствовать продолжению рода Вэнь. И я женат! — Это единственное возражение? Приятно слышать. — В голосе Шэнли играет, не прорываясь наружу, смех, и Сунлиню внезапно кажется, что за одними знакомыми интонациями он слышит отголоски других, тоже знакомых. — Вечно у тебя какие-то нелепые отговорки, Сяо Су, — выговаривает тетушка, раскачиваясь на бамбуке вверх-вниз. — Дождешься, расскажу старшему брату... — ...чтобы он меня еще и благословил? Над покоями наследника клана прокатывается слитный, такой неуместный, такой нужный сейчас хохот. Пугает только-только начавших распеваться вечерних птах и гаснет где-то в густых зеленых зарослях, оставив после себя чуть горчащую легкость. — Так зачем тебе храм? — спрашивает Сунлинь, отсмеявшись и распрощавшись с тетушкой, которая уносится по каким-то очень важным делам. — Глава Цзинь хочет женить сына, — еще усмехаясь, отвечает Шэнли и наливает ему изрядно остывшего в чахае чая; Сунлинь пробует и думает, что весенний сбор с горы Хуашань все-таки хорош необыкновенно. — Просил меня, как главу клана, дать невесте свое благословение. — К чему такая спешка? — К тому, полагаю, чтобы заранее пролить масло на гнев госпожи Цзинь. — Масло обычно лишь ненадолго смиряет волны, — замечает Сунлинь. — Что уж говорить о гневе госпожи. Невеста, как я понимаю, из клана Вэнь? — Из малого клана, — кивает Шэнли. — Ты ее видел, она приехала с Главой Цзинь. Ван Линцзяо. О том, что происходит что-то странное, если не скверное, стража у Львиных ворот судачит уже не первый день. Особенно по ночному времени, когда в предутренний час тишина звенит в скальниках и каменистых разломах чистым тоном натянутой и не тронутой пальцами струны. Вэнь Чжулю не участвует в разговорах, а цепляться к нему больше не пытаются, но от услышанного порой накатывает то страшная, болезненная в своей несбыточности надежда, то глухое мутное отчаяние, пробивающееся через возведенные медитацией волноломы и грозящее довести до искажения ци. Второй господин жив? Жив и в плену? Выжил в подземельях Огненного дворца и погиб в Лэнцюань? Не погиб? А что с молодым господином? Слухи множились, дробились, противоречили друг другу. Глава Ордена спешно собрал людей и выдвинулся к Тао, наверняка будет обратно тем же вечером… но вестей нет ни вечером, ни ночью, ни утром. Только через пару дней доходит слух, что это была ловушка, что там появились Не, что Глава в плену. Нет, не в плену, они договорились. И Глава Цзинь тоже в Лэнцюань. Молодой господин жив-здоров, но выказал вопиющее неуважение ко всем, начиная с собственного отца… молодой господин сошел с ума? Имя Вэнь Шэнли в этом ворохе сомнительных сведений тонет без всплеска. Процессия появляется на дороге ранним утром, никто не предупреждает о ней: мальчишки, ошивающиеся при страже, в это время еще спят, прибегая на свою добровольную службу ближе к полудню, когда срочные домашние дела переделаны. Вэнь Чжулю стоит, вглядываясь в далекий еще отряд, только-только вывернувший из-за скальника, в очертания фигур всадников: впереди едут двое, один в темно-синем, второй в белом, и сколько Вэнь Чжулю ни одергивает себя, каждый жест, каждое движение того, второго, кормит его безумную надежду. Отряд выезжает на площадку перед воротами, и Вэнь Чжулю делает шаг вперед. — Господин… — в горле сухо, как на пепелище. Он опускается на колени, не доходя каких-то пары чжанов: плавно, тщательно вымеряя каждое движение. Протягивает обеими руками обнаженный меч. — Господин, недостойный не просит о снисхождении, — голос едва повинуется, слова выходят шершавыми, невнятными, — Только о воздаянии. Он не видит, но слышит, как тот спешивается, подходит; потом с ладоней исчезает холодная тяжесть металла, а в следующий миг меч с тихим хищным свистом вспарывает воздух. — За тебя воздали в полной мере, Вэнь Чжулю. — Господин?.. Тысячами смертей не оплатить подобную дерзость, но он все-таки осмеливается поднять голову; у господина тяжелый, невыносимо тяжелый и прямой взгляд. Почти такой же страшный, как тогда, в подземелье. — За тебя воздали. За меня тоже. Вставай. Возьми свой меч. Это… прощение? Нет, непохоже. Вообще ни на что не похоже, но горькая, дочерна отравившая кровь надежда наконец проворачивается в сердце и выходит горлом. Это так больно, что он едва не падает, поднимаясь с колен, и в следующий миг чувствует, как его прихватывают за плечо, впиваясь пальцами под ключицу и помогая удержаться на ногах. — Господин? Почему-то именно это помогает увериться: все так, как выглядит. Ты ошибся — ошибся дважды! — и ты виновен, но тебя не винят. — Возьми. — В ладонь ложится рукоять в кожаной оплетке; Вэнь Чжулю сильнее необходимого сжимает руку, а потом убирает клинок в ножны. — Идем. Лошадь тебе дадут. Отряд проносится по главной улице Цишань Вэнь, влетает во внутренний город и осаживает коней у Огненного павильона. Стража у входа в молчаливом оцепенении смотрит, как спешиваются люди в разных ханьфу, от привычных красно-белых до небывалых, невозможных здесь черно-золотых, а потом, стряхнув непонимание, кланяется их предводителю. — Второй господин. Тот, молча кивнув, проходит внутрь, а кто-то из сопровождения, что хвостом втягивается следом, насмешливо хмыкает: — Глава Ордена, глиняная ты башка. — Вот оно что… — тихо, понимающе тянет кто-то из охраны Огненного павильона. Внутренняя стража, коротавшая время за игрой в кости, вскакивает из-за стола, но их отодвигают в сторону, даже не обнажая мечей, и, пока господин торопливо спускается в подземелье, наскоро пересказывают новости. А Глава Вэнь тем временем пролетает мимо пустых камер, лишь слегка придерживая шаг возле тех, где кто-то есть; найдя наконец того, кого искал, вынимает из пазов железный засов, запирающий решетку. Человек, лежащий внутри на куче соломы, медленно поворачивается на звук — и, разом обретя силы, садится на своей убогой лежанке, брякнув тянущейся от ошейника цепью. — Брат Ян. Железная полоса на горле Вэнь Яна ломается под пальцами Главы, как лакированная бумага; полыхнув напоследок, растекается сырой тушью по груди знак, запечатывавший духовные силы. — Вэнь Шэнли… — Узник неверяще касается его — плечо, подбородок, скула; тот, скупо усмехнувшись, подхватывает Вэнь Яна под локоть, помогая подняться. — Как ты, брат Ян? — Лучше многих. Вэнь Жохань?.. — Погиб в Лэнцюань Тао. Брат Ян, нужно сменить стражу у покоев Старшей сестры, у тебя есть, кому это поручить? Вэнь Ян пару мгновений еще вглядывается в его лицо, а потом счастливо, солнечно улыбается. — Есть. Пусть Глава не тревожится. Без крови, конечно, не обходится: госпожа Вэнь, сдав без боя подступы к городу — действительно не знала? растерялась? или людей не хватило? — объявляет слухи о смерти Вэнь Жоханя гнусным вымыслом, а его брата — самозванцем, но в Ордене слишком многие знают младшего брата Главы в лицо, и уже к вечеру на всех постах стоят совсем другие люди, кровь замыта и затерта, печати отгорели, а госпожа Вэнь с вынужденной учтивостью принимает младшего брата у себя в покоях. Сунлинь стоит за плечом Шэнли, выказывая абсолютную незаинтересованность в разговоре, как и подобает человеку из малого клана, которому все эти имена людей дома Вэнь ничего не говорят. И который лучше бы пошел в город, чтобы в первой попавшейся винной лавке отдохнуть от тягот долгого дня — вместе с госпожой Не, то и дело вгоняющей людей Вэнь в ошеломленный столбняк тем, что даже не пытается скрывать принадлежность к Ордену Не, и дядей Чжанлином. Они-то как раз, разобравшись с размещением людей и удостоверившись, что стража распределена, отправились размять ноги и осмотреться, и Сунлинь отказывался за них беспокоиться. — ...Я понимаю, что досточтимая сестра была введена в заблуждение, — голос у Главы Вэнь тусклый, благожелательный ровно настолько, чтобы нельзя было обвинить его в неуважении к вдове старшего брата, — и оттого переусердствовала. Но я вынужден известить уважаемую Старшую сестру, что ее драгоценный сын и мой племянник, Вэнь Сюй, выказал недостойную его возраста и положения несдержанность — почтенный брат госпожи, Глава Ордена Цзинь, был тому свидетелем, второй молодой господин Цзинь подтвердит, — короткий взгляд в сторону неподвижно сидящего юноши в золотистом ханьфу; тот согласно склоняет голову, — и оттого я счел, что ему полезно будет вернуться к занятиям. — Но почему в Гусу, дорогой брат? — женщина, сидящая по другую сторону чайного столика, прекрасна до последней золотой нити в гладко убранных волосах, до кончиков выкрашенных киноварью округлых ногтей, только и выглядывающих из-под просторных рукавов. У нее плавные, уверенные движения и спокойный взгляд из-под темных густых ресниц. Разве что аккуратно подведенные алым губы чуть вздрагивают, когда на последнем слове мягкая напевность голоса дает едва ощутимую трещину. — Я вполне уверен в беспристрастности учителей Гусу как в большом, так и в малом. Они, несомненно, сумеют должным образом укрепить смятенный дух юного Вэнь Сюя и наставить его в восьми добродетелях и шести искусствах. — Но драгоценный брат мой лишил моего сына возможности должным образом попрощаться со своим отцом! О каких добродетелях может идти речь, если юноша вынужден проявлять столь горькую сыновнюю непочтительность? — Первую часть ритуала Вэнь Сюй провел еще в Лэнцюань Тао, едва ли это можно счесть непочтительностью. Вторую проведет в дороге, у него будет достаточно времени. Драгоценной сестре не следует волноваться. — К-куда досточтимый брат изволит отправить других моих сыновей? — в голосе красавицы ломкими льдинками звенят подступающие слезы. — Тоже в Гусу? Или, быть может, сразу в подземелья? Для постижения праведности и воспитания смирения? Молодой Цзинь уже второй раз за этот разговор вздрагивает, порывается что-то сказать — и снова в последний момент обрывает себя. Ему тягостно и неловко, он чувствует, что должен защитить сестру отца, но Цзинь Гуаншань запретил сыну вмешиваться, наказав оставаться наблюдателем — и ничего сверх того. — Надеюсь, возлюбленная сестра проявит достаточно благоразумия и не станет совершать ничего, о чем впоследствии случилось бы пожалеть, — Вэнь Шэнли, признанный Глава дома Вэнь, встает от чайного столика, так и не осушив — лишь пригубив — пиалу предложенного ему чая. — Я буду ждать драгоценную сестру сегодня вечером у Зала предков, чтобы вместе совершить поминовение. Госпожа Вэнь тоже встает, кланяется в ответ. — Как будет угодно досточтимому брату. Дозволит ли брат своей бедной сестре распорядиться о поминальной трапезе? — Почту за честь, сестра. ...В покоях госпожи Вэнь гуляет от окна к окну прохладный вечерний ветерок, колышет легкие занавеси с вышитыми на них тигровыми лилиями. Хозяйка этих покоев сидит у столика с притираниями, отодвинув баночки и флаконы, и тонкой кисточкой наносит какой-то состав на последнюю из трех благовонных палочек, две другие уже сохнут на подставке. — Госпожа, — служанка, дождавшись последнего взмаха кисти, ставит чуть поодаль, чтобы не мешать, блюдечко со сладкой свининой и пластинками маринованного байлобо, — подкрепитесь, прошу вас. — Ты всегда заботлива, Фумэй. Госпожа Вэнь помещает на подставку третью палочку, откладывает кисть и задумчиво смотрит в полированное серебро зеркала. Поправляет и без того безупречно лежащую на губах краску — бледную, почти незаметную. Алое в прощальную ночь неуместно. — На поминальном обеде байцзю ему и его людям будешь наливать ты. Возьми и спрячь, — на свет появляется маленькая шкатулка из змеевика, под притертой крышкой которой обнаруживается с полдюжины мелких темно-серых пилюль. — Одной на кувшин достаточно, но на всякий случай возьми две. — Да, госпожа. ...Ван Линцзяо, оставив мужа, который слишком занят подготовкой к ночному бдению в Зале предков, чтобы заметить ее недолгое отсутствие, выскальзывает из отведенных им покоев и, набросив легкий длинный плащ, спускается к буйно цветущему садику, неприметной тенью проскальзывает под защиту огромного жасминового куста. Там ее уже ждет человек в клановом ханьфу — Ван Линцзяо знает, что оно обычное, красно-белое, как у рядового бойца, но сумерки и жасмин скрадывают цвета, — и женщина вкладывает в протянутую ладонь небольшой мешочек. — Здесь больше, чем ты просил. Не подведи меня. Тебя никто не должен там видеть. Тот кланяется и исчезает, словно растворяясь в запахе цветов и шелесте листьев. ...Когда Вэнь Чжулю входит, господин с Тао Сунлинем сидят за низким столиком, играют в кости и, кажется, о чем-то спорят. — Я не хочу, чтобы на тебя смотрели как на слугу, — в голосе господина, в последнее время спокойном до безразличия, слышится скрытое напряжение, как в горной породе перед обвалом. — А кем еще я могу при тебе быть? — Тао Сунлинь смеется: то ли не слышит неудовольствия, то ли не считает нужным слышать. — Наследник малого клана, взятый в свиту из милости и расположения. Поэтому сидеть за столом с тобой я никак не могу, не отношусь к благородному семейству Вэнь. А стоять за спиной и вино тебе наливать — вполне. — Госпожа наверняка что-то готовит, — если бы не то, что господин на памяти Вэнь Чжулю не терял самообладания в куда худших обстоятельствах, могло бы показаться, что еще немного — и сорвется в крик, — и я не хочу, чтобы тебя задело. Останься. Останься здесь. Тот молчит, потом быстро, зло выдыхает сквозь зубы. — Хорошо. Напряжение, только что едва не искрившее над столиком с позабытыми костями, в одночасье тускнеет, уходит, растворяясь в быстром обмене взглядами и оставляя на память о себе только мимолетную кривую усмешку неудовольствия Тао Сунлиня. — Вэнь Чжулю, — наконец господин вспоминает о застывшем у дверей бывшем телохранителе, — что у тебя? — Прошу простить недостойного, — он снова кланяется, — но если присутствие этого бесталанного слуги до часа Мыши господину не требуется, слуга просил бы позволения отлучиться. — Передавай почтенному Цзоу мои наилучшие пожелания, — Вэнь Шэнли неожиданно тепло улыбается. — И еще передай, что я был бы рад, если бы он смог присоединиться ко мне завтра за ужином. Я давно его не видел и хочу увериться, что у досточтимого целителя всё хорошо. Поминальная ночь проходит мирно, разве что юный Чао под утро не выдерживает и засыпает, положив голову на скрещенные руки. Пряный, сильный запах благовоний плывет над рядами табличек, потрескивает ароматная кора в жаровне, дыхание многих людей наполняет зал. Клан. Семья. Когда-то, приходя сюда вместе с дядей и двоюродными братьями, Шэнли думал, что семья — это люди, на которых можно рассчитывать, которым можно доверять даже если нет духовной близости. Со временем вера поблекла, потускнела, как застиранная тряпка, и сильно обтрепалась, но основа — прочная, грубоватая основа, словно набранная из туссового шелка — никуда не делась. Даже, быть может, стала прочнее. Семья — это долг, и основа, и дар, и тяжелое бремя. Это то, чему нельзя позволить выродиться. Можно стать великим Орденом. Величайшим. Встать над равными, собрать из лоскутной пестроты городов и деревень единое покрывало новой страны. Дать этой земле новый закон. Но если в основе не будет лежать род, если случится утратить живую основу из туссового шелка, а кровь оскудеет — земля не примет твоего закона. Многие из тех, чье дыхание ты сейчас, не оборачиваясь, чувствуешь спиной, не слишком расположены думать. Даже слухи, что новый Глава заманил старшего брата в ловушку, мало задевают их — пока Орден не теряет в силах и в золоте. И от этого вот равнодушия, безразличия, готовности принять любую истину, если она исходит с высоты дворца Солнечного огня, страшно и тягостно тянет мертвечиной. “Что ж, — молча улыбается Шэнли, пользуясь тем, что никто не может видеть его лица, — в каком-то смысле мертвец во главе Ордена Вэнь — это даже справедливо”. Рассвет не приносит никаких новостей, но стоит лишь допустить — с настороженным сомнением — что Старшая сестра отложила свои планы, как Вэнь Ян по дороге в большую залу чуть ускоряет шаг и, поравнявшись с Шэнли, шепчет: — Брат, я не могу обратиться к своим духовным силам. Вот и ответ. — Жун-эр, Чао-эр. Племянники, уже направившиеся к отведенным им местам, вздрагивают от оклика и разом оборачиваются, как стрелка компаса-сынань к югу. — Я знаю, что вы должны сидеть подле госпожи Вэнь, но сейчас вы — мои наследники, и я буду рад, если вы сядете здесь, — эти места, ближайшие к его столу, были назначены Вэнь Яну и Вэнь Фэну, — чтобы разделить со мной поминальное вино. Мальчики на мгновение замирают, сбитые с толку, затем один в растерянности смотрит на мать, а второй капризно кривит красивые губы. — Дядюшка, я не хочу сидеть здесь. — Отчего же, Чао-эр? В зале становится так тихо, что шуршание чьего-то ханьфу из жесткого шелка разносится жестяным скрежетом. Племянник оглядывается, только сейчас заметив, что стал центром внимания, и на его скулах вспыхивает неровный румянец. — Потому что… Просто не хочу! — Сядь, Вэнь Чао. Вэнь Чао смотрит так, что умей юнец убивать взглядом — лежать бы господину горсткой пепла. Тот, впрочем, не торопится рассыпаться прахом: стоит вполоборота, ждет, вроде бы не торопит. А потом смотрит племяннику в глаза, и тот отчего-то разом сникает. — Как будет угодно Главе Ордена досточтимому дяде. — Благодарю, Чао-эр. Фумэй, — господин усаживается сам и кивает девушке, замершей чуть поодаль, — налей нам вина. По всей зале люди дома Вэнь усаживаются на свои места, самому Вэнь Чжулю достался столик почти сразу за спиной господина — сзади и чуть сбоку, — и оттого ему отлично видно, как служанка неуверенно берется за гладкую, изогнутую прихотливым завитком ручку кувшина, как наполняет пиалу и делает шаг к столу второго молодого господина, как спотыкается и, неловко припав на правую ногу, падает. Кувшин отлетает аж на пару шагов, разбрызгивая байцзю по каменному полу. — Господин, — девица почти рыдает, не поднимаясь, лишь приняв пристойную позу, — простите бесталанную неумеху… — Я не сержусь, — прерывает Вэнь Шэнли горестный поток. — Ступай, пусть лекарь осмотрит твою ногу. — Да прольется на вас милость Небес, господин!.. Наконец в зале воцаряется подобающее спокойствие. Кувшин и винная лужица убраны, порции риса и доуфу разложены по тарелкам; звучат пожелания о благом перерождении для покойного, и Вэнь Шэнли подносит к губам пиалу с байцзю. “Они не осмелятся отравить еду на поминальном обеде, — думает Вэнь Чжулю, в свою очередь делая глоток обжигающе крепкого вина, — это было бы слишком даже для госпожи Вэнь. Они не посмеют. За такое можно и трупным червем переродиться”. И все равно беспокойство скребется где-то на дне сознания, словно никак не может угомониться. Не слушать, не слышать его невозможно, да и не нужно: если бы не смутная неутолимая тревога, погнавшая его вечером к дому Да Хе вопреки здравому смыслу и приличиям, утром он уже не застал бы деда в живых. Жаль, конечно, что тот человек сумел сбежать, но, может, и доведется еще встретиться. Вспомнив, как тот уходил в перекат, одновременно прихватывая выпадающие из распоротого живота кишки, Вэнь Чжулю задумчиво улыбается. Когда Вэнь Шэнли вместе со своей небольшой свитой добирается до дома, дело идет к полудню. Он так и не занял покоев брата и не торопится с этим, только выставил там охрану, намереваясь чуть позже разобраться с бумагами: сюда возвращаться гораздо приятнее. Особенно когда тебя встречают. — Досточтимый Глава Вэнь, — почтенный целитель поднимается от низкого столика с чайной доской; остальные остаются сидеть, приветствуя вернувшегося хозяина дома кто поклоном, а кто и просто улыбкой. Госпожа Не так и вовсе кивает: руки у нее заняты, госпожа Не плетет косу Тао Чжанлину. — Уважаемый господин Цзоу, — он возвращает поклон, — рад вас видеть. — Значит, эта бестолочь глиноголовая все ж таки на что-то годится, раз Глава взял его обратно к себе? — Целитель усмехается; сухопарый, высокий, он походил бы на журавля с этой своей манерой держать спину чуть внаклон и сцеплять руки на пояснице, но нет, отчего-то совершенно не то. Почтенный Цзоу вообще, кажется, не из пернатых. Вэнь Шэнли ловит на себе испытующий взгляд темных немигающих глаз и под деловитое, сдобренное сухим смешком “уж позвольте этой старой развалине осмотреть вас” понимает: нет, не из пернатых. Скорее уж родня песчаным гекконам. — Почтенный господин Цзоу, — он деликатно высвобождает запястье из цепкой хватки длинных пальцев и достает из рукава остро пахнущий байцзю платок, — у меня к вам, если позволите, куда более срочное дело. Мне кажется, здесь должен быть яд. Проверьте, сделайте милость. — Яд… — тот неприметным даже для опытного воина движением подхватывает платок, обнюхивает, осторожно пробует кончиком языка. — М-да, молодой Вэнь, действительно яд. Предусмотрительно, одобряю. Или ты сейчас свалишься в корчах, и придется тебя срочно лечить, отпаивать, рвотным камнем пичкать?.. хотя времени прошло немало, камень уже только во вред пойдет. — Не свалюсь, — Шэнли слышит тихий смех сестры там, в глубинах сознания, где предпочитает отмалчиваться Ю Чжи, никак не участвуя в происходящем, и улыбается сам. — Но буду благодарен, если вы скажете, когда мне полагается это сделать. — Никогда, — презрительно подергивает седой бородкой целитель. — Пока я здесь — никогда. Сколько выпил? — Одну пиалу. — Ага… — господин Цзоу хмурится, становясь похожим на очень сердитого геккона. — Тогда можешь начинать, пора. Шэнли поворачивается к безмолвному телохранителю. — Позови мне Вэнь Яна. ...В покоях госпожи Вэнь тихо, занавеси с тигровыми лилиями неподвижны, едва заметная струйка дыма поднимается над курильницей. Письма написаны и отосланы, указания даны, остается только ждать. Ждать и перебирать струны гуциня — ласково и бездумно, добиваясь от серебряных жил и апельсинового корпуса даже не звона, а негромкого мелодичного шепота. Понемногу возвращаются духовные силы. Уже можно ощутить движение ци по меридианам, мерное биение киноварного зерна в точке даньтянь. Госпожа Вэнь улыбается, кончиками пальцев поглаживая струны. Слышно, как в соседней комнате открывается дверь; слитный звук шагов — и приглушенное возражение одной из служанок, а потом Фумэй заглядывает в комнату, виновато кланяется. — Госпожа, пришли люди… — она на мгновение запинается, — Главы. — Люди моего драгоценного брата никогда не побеспокоили бы меня без важной причины, — тихая мелодия продолжает струиться с пальцев, — пусть войдут. Вошедшие приветствуют госпожу Вэнь почтительным поклоном, и тревога, свившая гнездо под сердцем, почти засыпает: нет причин опасаться за свою жизнь. — Госпожа, — старший из них протягивает ей аккуратно свернутый лист бумаги. “Драгоценная сестра, — почерк легкий, уверенный, но незнакомый; значит, писал не сам, — меня пытались отравить, и я пока не знаю, кто. Разумеется, никто из дома Вэнь не мог бы пожелать совершить подобное, но сейчас в городе много тех, кто был принят в Орден недавно и даже поспешно, и среди них могли бы затаиться враги нашей семьи. В тревоге о вашем благополучии я распорядился перенести ваши покои в башню Восточного источника. Уповаю на то, что неизбежные неудобства, сопряженные с этим, будут недолги, и тысячекратно умоляю простить мне это решение, продиктованное исключительно заботой о безопасности”. А вот печать куда сильнее греет ей сердце: оттиск слабый, чуть смазанный, словно рука, ставившая его, дрожала. Что ж, можно и перебраться в башню. Ненадолго. Она складывает и убирает письмо, с достоинством склоняет голову. — Беспокойство драгоценного брата о моем благополучии разрывает мне сердце. Я недостойна такой заботы. Передайте Главе мою искреннюю благодарность. ...В кабинете Вэнь Сяньшэна, бывшего тайвэя стражи Внутреннего города, уже больше сяоши длится спор, и пятерым никак не прийти к единому решению. — Прости, брат Шэн, — один из них, грузный, как отяжелевший после сытного обеда тигр, качает головой и поднимается с подушек, — нет. Я не пойду против Вэнь Фэна. И Вэнь Яна. — Едва ли он забудет тебе брата, — хрипло, словно полдня провел на продуваемом всеми ветрами тренировочном поле, замечает другой; в его короткой, аккуратно подстриженной бородке — больше половины седины. — Ты ведь еще помнишь, что тебе тогда сказал Вэнь Чжиюй? — Как бы я мог это забыть? — в низком голосе прорезается внезапная горечь. — Нет, брат. У меня было время подумать. Четыре года — достаточный срок. Я не с вами. Я не выдам вас, но и помогать не буду. — А ты, Вэнь Юн? Тот, кто стоит у окна, кажется, больше любуется буйным цветением звездчатого жасмина, чем прислушивается к спору, но на вопрос поворачивается и пожимает плечами. — Я с тобой. Ты же знаешь. — Я ничего не имею против молодого Шэнли, — ворчит еще один воин — средних лет, с косым рубленым шрамом, что пересекает лоб и уходит под убранные в пучок волосы, — но он хочет замириться с Не. Да я скорее с гнездом шершней замирюсь! — Я с вами, — тихо говорит пятый, избегая смотреть на того, кто отказался. И ничего не добавляет. С сумерками Цишань Вэнь захлестывает волна слухов и пересудов. Почтенные заклинатели, уважаемые люди, собираясь за кувшином вина или чайничком чая, пересказывают друг другу свежие сплетни с тем же жадным удовольствием, с каким кумушки в торговых рядах перемывают кости соседкам. “А вы слышали, Глава распорядился запереть госпожу в башне?” “Как он мог о чем-то распорядиться, если его отравили? Не повторяйте за другими бессмыслицу, почтеннейший, Главу не сегодня — так завтра еще и схоронить могут. Вернулся, называется, в родной дом...” “Всё это вранье, живехонек. И даже не только распорядился госпожу запереть, но еще и племянников к себе переселил. Вроде как — чтобы урону не понесли, но мы-то понимаем...” “Тише, уважаемый. Понимайте тише. Мало ли что”. Из резиденции не доносится ровным счетом ничего: с тех самых пор, как было объявлено, что Глава нездоров, а по городу смерчем пронесся слух об отравлении, узнать что-то сверх того оказалось делом нелегким. — Меня к нему не пустили. Подтвердили, что это действительно был яд, извинились и обещали послать за мной сразу же, как только Глава придет в себя. Цзинь Гуансу делает глоток из поднесенной к его губам пиалы. Весенний чай, легкие как пух “иглы”, хорош… или нет? Он плохо разбирает сейчас вкус, проваливаясь в пряный запах: изящные пальцы, что держат пиалу, пахнут каликутским нардом со смолистым оттенком мирта. Теплый пьянящий запах окутывает сидящую рядом женщину, словно тончайшее покрывало. — Господин мой, — от ее чуть бархатистого голоса у него мгновенно пересыхают губы, и Цзинь Гуансу вновь тянется к пиале, — я умоляю вас отдохнуть. Уже поздно, и... простите мне эту дерзость, господин мой! но что изменится от того, переживет ли Глава Вэнь эту ночь? У нее нежная светлая кожа, словно она из хули-цзин, что каждую ночь умываются из лунного ковша, и волосы, когда он вынет шпильки из ее прически, тяжелыми струйками будут выскальзывать из-под пальцев и стекать по плечам. Он сдвинет нижние одежды золотистого шелка так, чтобы ворот сполз к одному локтю, открывая взгляду и губам высокую грудь, а вторая пусть остается скрыта, пусть проступает очертаниями соска под тонкой, ластящейся к коже тканью и чуть вздрагивает под прикосновениями, как лодка на тихой ночной волне… Цзинь Гуансу зачарованно смотрит, стремясь запомнить, запечатлеть на внутреннней поверхности век то, как она сидит, опустив длинные ресницы, как изящной шеи касаются драгоценные подвески. Смотрит — и не без усилия вспоминает, о чем только что шел разговор. — Изменится многое… — ему не хочется думать ни о Вэнь Шэнли, ни о тетушке, которая действительно была вынуждена удалиться в уединенную башню, ни о слухах и сплетнях. — Но даже если бы я желал кому-нибудь из них победы… Он приникает к пиале; теплый чай проскальзывает в горло так, словно его жажде по меньшей мере несколько дней. — Если бы я был пристрастен, в эту ночь я все равно уже сделал всё, что мог. Цзинь Гуансу ждет, пока она вновь нальет и поднесет ему чай, и легко, одними кончиками пальцев, притягивает ее руку ближе, губами собирая с дрогнувшего запястья пряный запах нарда и мирта. — ...Или его люди обманывают всех, и на что они в таком случае рассчитывают? — Госпожа Вэнь сидит у окна, вглядываясь в очертания красных и рыжевато-коричневых крыш города, полускрытые утренней дымкой. — Или он действительно нездоров. Но если яд не подействовал до полуночи, едва ли следует ждать этого к полудню. Кто с ним? — Цзоу Хе, госпожа. — Он все еще жив... Благородный супруг мой собирался поторопить его кончину. Что ж. Придется поступить иначе. Здесь, в этом городе, знакомом госпоже Вэнь лучше, чем Ланьлин, в котором она выросла, слишком сложно по-настоящему лишить ее возможности действовать. Разве что запереть в Огненном павильоне, откуда не донесется и лишнего вздоха. Так поступил бы супруг, но едва ли поступит его брат. ...Вэнь Шэнли действительно почти не покидает постели. В комнате, несмотря на распахнутые в утреннюю прохладу окна, царит насыщенный запах смол и трав, Глава обморочно бледен, и всякий сторонний посетитель ни на миг бы не усомнился, что ночь выдалась тяжелой, а силы на исходе. — Благодарю вас, досточтимый дядя, — сторонний посетитель уже все увидел, все сказал и торопится откланяться, — я счастлив возможностью ближе познакомиться со своими братьями и ручаюсь своим именем, что в моем доме им не будет грозить никакая опасность, я лично позабочусь об этом. — Будьте осторожны, драгоценный племянник, — доброжелательная улыбка на этих бледных в синеву губах кажется сущим насилием, — вы приехали со мной. И я не могу быть уверен, что мой недруг не сочтет подходящей мишенью и вас тоже. Вы сейчас единственный, кто может в этом городе говорить от имени Ордена Цзинь. — Забота досточтимого дяди греет мне сердце, — кланяется Цзинь Гуансу. — Бесталанный племянник обещает неукоснительно следовать вашему совету. Прошу вас, уважаемый дядя, не позволяйте тревогам отнимать ваши силы, выздоравливайте, да пребудет с вами милость Неба. Наконец второй молодой господин Цзинь удаляется. Вэнь Шэнли лежит неподвижно, слушая, как затихают в отдалении шаги, как в соседних комнатах его люди обсуждают визит, племянника, жену племянника и всю ситуацию в целом, а потом садится на постели и тихо смеется. — Убедился? — Какой своевременный приступ родственных чувств, — усмехается Сунлинь, появляясь из-за расшитой цветами сливы ширмы и присаживаясь на край постели. — Ты весь день собираешься умирать? — Придется, — пожимает плечами Шэнли. — Мало ли кого гуй еще принесет. Но немного времени у нас есть, позови Цзоу Хе и Вэнь Яна. И Вэнь Чжулю. — Решил все-таки? — Сколько можно тянуть. Совершенно особой головной болью были дары. И прошения. И плоды поэтических усилий, многие из которых следовало бы выбрасывать, не читая даже первых строк, но такой роскоши они позволить себе не могли. Вэнь Ян, поставленный приглядывать за этим нескончаемым потоком, ворчал и ругался, но принимал, складывал и записывал, от кого что. Помимо старшей ветви, обильно украшенной цветами, листьями и ответвлениями, к Ордену Вэнь относилось и бесчисленное количество младших, самых младших и вассальных — таких, как сильно потрепанный дом И. Каждый из них считал своим долгом отправить в дар Главе какой-нибудь травяной сбор, или амулет, придающий сил, или особое вино, или флакон с пилюлями, или просто симпатичную безделушку вроде фарфорового быка с пожеланиями доброго здоровья. День потихоньку клонился к вечеру, а руки дающих всё не оскудевали. — Господин тайвэй, — слуги вносят очередной короб с дарами; на этот раз сладости — разумеется, целебные, — здесь всё хорошо. Вэнь Чжулю проверяет всё, что приносят, он слишком хорошо помнит тот влажный от поминального вина платок и сосредоточенно-одобрительное выражение лица деда Хе. — Закрывай ворота, — кивает Вэнь Ян. — Вечер, уже и огни зажгли. И не скажешь по нему, что сегодня утром в закрытых от всех и для всех покоях Главы этот человек плакал, не вытирая слез. И что-то говорил — путано, сбивчиво, почти без голоса. Чжулю не помнит, что именно — у него самого шло горлом всё, наглухо запертое медитациями и молчаливой стражей у Львиных ворот, и от сухой темной боли перехватывало дыхание, потому что не верить господину было невозможно, как нельзя было не видеть острые нечеловеческие когти, которым Вэнь Шэнли позволил появиться. Вэнь Чжулю передает страже приказ закрыть ворота и остается стоять, глядя на фонари над тяжелыми створками, красно-золотые на густо-фиолетовой небесной парче. Господин ждет нападения. В самом скором времени ждет, если верить их перешучиваниям с господином Тао и тому, как охотно племянников отпустили обживать дом, на время отданный Ордену Цзинь. Но что госпожа Вэнь… мысль выскальзывает, словно карп из рук недотепы-рыбака, потому что за спиной набухает грозовой тучей темная энергия, и время делается тягучим, густым, проминаясь под торопливыми движениями. Влетев в зал, где совсем недавно громоздились принесенные дары, он замирает у порога с клинком в руке: на раскиданных коробах и коробках грузно ворочается огромная, в три человеческих роста тварь, похожая на быка с багряной шкурой. Вот только там, где у нормальной скотины полагается бы быть морде, щерится драконья пасть, а вместо змеиного шипения с длинного языка слетает пронзительный детский плач. — Сеть! — раскатывается голос Вэнь Яна. — Да, господин тайвэй! — в десять глоток рявкает набежавшая челядь, и над тварью, уже поднявшейся на длинные бычьи ноги, разворачивается золотистая сеть. — Яюй, — шепчет кто-то слева от Чжулю, пока драконоголовый бык, встряхнувшись, рвет сеть в клочья, как будто она бумажная. — Точно яюй. Сети укрывают тварь плотной пеленой — внахлест, не оставляя слабых мест, — и расползаются гаснущими обрывками, а яюй вскидывается, как разозленный бык, бьет задними ногами и бросается в сторону; алая пасть со змеиной быстротой подается вперед, выкусывая плечо у какого-то бедняги, а в следующий миг тварь уже летит на Вэнь Чжулю, и он едва успевает уйти от кровавого оскала. Кто-то незамысловато бьет, кто-то пытается захлестнуть сетью за ноги — яюй изворачивается, клинками вылетают вперед изогнутые когти, до того казавшиеся копытами, полосуя плетения силы так, словно это пеньковая поделка, — кто-то уже воет и корчится на залитом кровью полу. Вэнь Ян, пока зверь занят попытками ухватить вертких людишек, подныривает под шею, нанося один-единственный удар в место, где чешуйчатая шея переходит в широкую, покрытую багряной шерстью грудь, и, на волос избежав удара когтями, отскакивает. Вэнь Ян — не сумел ранить зверя?!.. — Прочная шкура, — деловито отмечает знакомый женский голос справа от Чжулю, пока тварь, прекратив верещать, крутится в центре зала, пытаясь поймать еще кого-нибудь. Талисманы ее не берут: липнут к шкуре и тут же прогорают в пепел, не сумев даже замедлить. Разлетаются под ногами лаковые короба, в глиняное крошево разбиваются сосуды, заливая пол целебными настоями и сладким вином, и густо, тяжело пахнет кровью. — Ее нельзя выпустить в город, — негромко говорит Тао Чжанлин тоже откуда-то справа… то есть он только что там был, а теперь взлетает на бычий хребет, и тяжелый дадао коротко блещет, обрушиваясь на основание драконьей шеи. Чжулю, видя открывшийся багряно-бурый бок, наносит удар, вкладывая в него всю силу, какая есть. Яюй верещит — еще пронзительнее, — а затем падает на спину, пытаясь задавить наглеца; прокатывается, снова бьет когтями — и встает, отряхиваясь всей своей неповрежденной шкурой. — Всем выйти, — раскатывается по залу, перекрывая человеческие крики и визг твари. Молчаливое и возмущенное “но” умирает в тот же миг, когда люди узнают голос; в следующий — зал уже пустеет. Впрочем, остается госпожа Не. Остаются оба Тао. И Вэнь Ян не торопится следовать приказу. Зато избегать клыков твари сразу становится легче. — У него впадина на стыке шерсти и чешуи, — Тао Чжанлин вообще скользит, как пуховое перышко на ветру. — Но мне не удалось… — золотисто-алая чешуя держит удар не хуже бычьей шкуры, — пробить. — Подождите! — Не Шуин то ли не хочет уклоняться, то ли не успевает: багровый сгусток “бычьего кулака” слетает с ее руки, впечатываясь в заляпанную кровью драконью морду. “Кулак” не отбрасывает яюя, нет. То, что проламывает стены и крушит кости, лишь на миг оглушает тварь, но и того достаточно: господин уже стоит на могучем бычьем загривке, с двух рук всаживая меч в основание чешуйчатой шеи, и чудовищный, запредельный визг, от которого, кажется, сейчас из ушей пойдет кровь, оглушает ошеломленный Внутренний город. Яюй еще пару мгновений держится на подламывающихся ногах, а потом падает наземь, окончательно снеся своей тушей перегородку между залом и малой комнатой для чаепитий, слепо полосуя выпущенными когтями воздух, доски, обломки внутренней стены и всё, чему не повезло попасть под эту агонию. Наконец чудовищный визг стихает. Чжулю с облегчением выдыхает, все еще избегая приближаться к яюю, и на стремительное движение поворачивается с запозданием. — Ли-гэ!.. — Тао Сунлинь пролетает расстояние между ним и господином, не глядя под ноги; тварь, уже, кажется, безвозвратно мертвая, вздрагивает под его шагами и запоздало хватает воздух когтями. — Ли-гэ! Пролетает — и замирает в нескольких чи, остановленный властным жестом. — Н-не… — господин обводит всех каким-то слепым, до озноба страшным взглядом, и снова смотрит на Тао Сунлиня, словно силится и не может его рассмотреть, — не подходи… не подходите… Отшатывается, неловким, тяжелым движением поворачивается — и исчезает в глубине дома. — Что?.. — Вэнь Ян провожает его глазами и поворачивается к Тао Чжанлину. — Что случилось? — Я мало что могу понять, — тот вытирает дадао удачно подвернувшимся свитком со стихами и убирает в ножны. — Лучше спросить его самого, позже. Он справится, я думаю. — Этот еще жив, — как ни в чем ни бывало замечает госпожа Не, склонившаяся над одним из пострадавших от чудовищных когтей. — Этот мертв, — отзывается Тао Сунлинь, тоже начавший обходить разбросанные тела свитских. — И этот… А Вэнь Ян распахивает чудом уцелевшие двери во двор. — Заходите. Не помешает прибраться. И сбегайте кто-нибудь за почтенным Цзоу.