О, дивный мир!

Вода, вода, вода. Шум, шум, шум… Утопиться бы, да не получается. Мозг превратился в кашу, кости наружу. Голубые вены просвечивают сквозь золотистую кожу, прожаренную солнцем. Жарко. Душно. Влажно. По дурацкий хочется стать мороженным, и чтобы меня кто-нибудь съел и я больше не мучалась. Ни от жары, ни от мыслей, ни от терзаний, ни от чего. Вкус хлорки и извести портит уединение с природой, даже если она льётся из душа. Моя всё никак не вытекала наружу. Сидеть под струями воды — роскошь. Необходимая, но роскошь. В засушливых регионах вода дорогое удовольствие, но мне впервые всё равно на экологию — это не мои проблемы, да и я никогда не была экоактивистом. Крахобором — да, но не грязнулей. Ненавижу грязь. Ненавижу навязчивые мысли. Ненавижу то, что мне не нравится. Мне не нравится всё: от тела, до погоды. Кажется, оно вот-вот лопнет от жары, как яйцо в микроволновке. Мне неудобно. Дышать с каждым днём труднее. И всё отчётливее понимаю: это не я. Не могу быть. От этого противно, и невыносимо душно. Так и хочется удавиться. Это действительно не я. Я, которая с каждым днём забывает себя. Завтра я буду такой же пустой и не помнящей себя пустышкой. Пустышкой, которая не знает себя и что ей делать. Вся жизнь впереди сплошной белый лист бумаги. Твори не хочу. Но мысли ни за что не цепляются, будто уже все решено, а ты никак не можешь докумекать зачем тебя позвали. И никто ничего не говорил. А я не знала ничего, кроме того, что был, возможно, — теперь я сомневаюсь и в этом, — мальчик, который хотел машину, чтобы подцепить какую-то девчонку, но случайно вляпался в инопланетную войнушку, в которой его и прибило, а может он ушёл сам. И больше ничего. Были пришельцы, иль не были? Пусто. Ни Сэма, ни пришельцев, даже в его-её гараже. Я не знаю Сэм Уитвики. Мне не под кого мимикрировать. Её родители — не авторитет, моих здесь нет, как и той семьи, что была с самого начала. Да и не должны быть. Честно, я даже не знаю, радоваться или страдать… Последнее было привычнее. Но при этом… Меня некому ограничивать, некому подчиняться. Я молода, здорова и выбор всё так же светел и неясен, как годы юности назад. Это больше пугает, чем радует. Смерть рано или поздно постучится в мои двери. Но это потом, не сейчас. И я встречу её во все оружии, наверное. Да и не так страшен чёрт, как его малюют. Страшно не умирать, а знать, сколько ты ещё не успел сделать. Что не делала, что именно забыла, кого и почему — угнетало. Страшно осознавать, что ты уже ничего не хочешь. Страшно просто быть. Этот шаблон мне не нужен. Нет, не так, я не знала как из него выбраться. Я не знала, как перестать быть. Но если перестать «быть», то что останется? Тело, которое не знает что с собой делать. «Тихая» подбиралась незаметно, внезапно, именно тогда, когда я её не ждала, подталкивая в сторону пятого километра… Даже если Джудит пытается казаться не избыточной и не шумной, но у неё очень плохо получается, она всё равно выглядит как участница телешоу о семейной жизни чего-то о чем-то и всё-то невпопад. А Рон, её муж, был тем отцом, что появлялся внезапно, чтобы проконтролировать в ненужный для этого момент. Лучше бы он не интересовался моим времяпровождением вовсе, но мы в ответе за тех, кого породили. Он лез ко мне, а я честно бесилась, так как не успевала разобраться со своими тараканами, как просыпались агрессивные, желающие откусить окружающим руки по локоть. Может даже выше, может и не только руки. Я сходила с ума — это факт. И вообще, как можно назвать себя нормальным, когда ты ненормальный? Вопрос был риторический, немного философски, и ответа не требовал. Возможно, только действий. Но как постигатель нейтрального Дзыня, я ожидала нечто. Возможно бада-бума, но это не точно. Истерика подкатывала кислотой, обжигая грудь, жаждя вырваться на свободу. Но я со стойкостью оловянного солдатик, глатала желчь, и терпела. Свобода и личные границы воспринимались очень остро, духота сдавливала горло. О, я была бы рада здесь не появляться вовсе. Я не знала Сэм Уитвики и не любила ощущать доминацию старших, когда меня пытались задавить, отвлечь от важного. Меня. Всякая чепуха, сальные шутки, ограничения там, где их не было, бесили. Ну реально, быть «ребенком», когда ты уже дорвался до свободы, и снова получать за жажду дышать свободно, без оглядки, было таким себе удовольствием. Потом стало всё равно. Резко и оглушающе тихо. Казалось, прошла вечность, а я застряла, не зная, стремиться к великому или прятаться от него. В будущем чья-то пятка, возможно, судьбы, раздавит меня с особой жестокостью, — мне кажется, я желала этой пяты даже больше, чем свободы, — что ж, если я согрешила, то я не против уступить это тело кому-то другому. Признавать ошибки не трудно, если их тебе приведут в аргумент. Да и что-то делать тому же попаданцу, более крутому, отбитому и возможно без комплекса прокрастинатора здесь жилось бы нормально. Но, я не знала, что делать. Да и не хотела. Я хотела…уже даже не свободы, а умереть? Наверное, но это тоже не то. Ничего не делать надоело. Но и «делать» — вызывало безумную панику, и жжение там, о существании каких мест я даже не подозревала. Сидеть на домашнем обучении, как Сэмюэль Уитвики, не хотелось, как и слушаться старших бесило больше, чем незнание, что ожидать от жизни дальше. При этом, какой смысл строить какие-то великие планы, когда из великого в жизни этого тела был какой-то пиздец, и тот больше бытовой, тихий, от которого только хвататься за сердце, которое вот-вот выпадет, а после осознавать, что оно не предусмотрено, как опция. Скорее как постоянно зудящий и трепещущий кусок мышцы, что никак не собирался останавливаться. Оно будто бы разгонялось сильнее, появлялась отдышка, оно реагировало на переживания, оно зудело. Изжога предательски подкатывала к горлу. Схватив полотенце, обернула его вокруг головы, игнорируя чужое тело. Смотреть на это лицо и тело было неприятно. Своё старое я любила больше, но приходилось довольствоваться этим. Очередной вздох потонул в эхо душевой кабинки. Дверка скрипнула, отъезжая в сторону. Если думать меньше о своём бытие, можно представить, что ничего не произошло. Никто не заметил подмены. Может, и я бы не заметила, если бы не мысль: она — не я, я — не она, но есть мы. Её тело и мой разум. Только после этого задумываешься: кто такие мы? И что такое я… Я даже своего имени не помню, но на языке так и вертится: Сэм Уитвики, как последний, но не самый из последних, гвоздь в крышку моего гроба. Чем дальше, тем хуже. Сейчас, в две тысячи седьмом моего мира, мне было бы около трёх лет, а в том доме было бы тепло, но не так, как сейчас. В старом доме не было второго этажа, а участок не был засажен газонной травой, которую подстригал Рон Уитвики каждое воскресенье, насвистывая Пола Маккартни или Джона Леннона. Получалось правда говоря не менее паршиво, чем образцовая домохозяка из Джудит. Слишком вездесущая и слишком шумная. Её шибанутость, вернее пришибленость, меня пугала, но если не щёлкать замком двери — она вряд ли вспомнит о твоём существовании. Петунии в кадках идеально смотрелись вдоль белой кладки. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всё происходило чинно мирно. Я училась. Жила. И сходила с ума от жары, плавящей всё, что находилось вокруг. Казалось поднести к мареву спичку, оно вспыхнет. И привыкала, вопреки своим выдуманным стандартам и хотелками. Моего дома нет, меня нет и с этим пора бы уже давно смириться. Прошло уже пару месяцев. Выпускные экзамены на носу. Это важный этап в жизни каждого школьника. От результатов зависит, что с ним случится: поступление в колледж, учёба или исчезновение со всех радаров этой реальности. Для Сэма Уитвики этот этап наступит позже. Для меня, теперь Саманты, он уже пройден. Школа, вступительные экзамены, университеты и колледж. Сначала ты нервничаешь, потом понимаешь, что всё это ерунда. Чем дольше живёшь, тем сильнее меняется мировоззрение. Моё было однобоким, в нём был оттенок пофигизма. Я уже это проходила, зачем мне переживать об этом снова? Хотя на Кембридж я поглядывала ещё тогда, отгоняя недоступный образ всеми правдами и неправдами, переодически задумаваясь, зачем оно мне такой обычной надо. Хорошо учили и дома. Главное доказать, тем гениям, что ты не настолько глуп, чтобы платить, чтобы прикаснуться к таким вожделенным знаниям. Ну-ну… Которые ты не факт, что получишь. Учёба — шанс на светлое будущее? Но где оно? Где оно будущее. Мечты о нём отшибают мозги, и ты теряешь чувство времени. В итоге получается эрзац. Тебя нет, но ты есть. Светлое будущее маячит где-то там, но ты недоволен им. Ты на данный момент в прошлом, которое прошло мимо тебя и снова дышит тебе в затылок, как бы говоря: не отмажешься. Твоя жизнь, — теперь, — приквел истории персонажа, который исчезнет так же внезапно, как и появился. И непонятно, что обиднее: увидеть мечту или понять, что она не для тебя. Какой смысл во всём этом? Всё так или иначе возвращалось к табелю успеваемости Сэм, который нужно было корректировать. Домашнее обучение — странная вещь. Оно вроде бы есть, но его вроде бы нет. Особенно когда твоя новая мать — несостоявшаяся учительница начальных классов, а после каких-то стечений обстоятельств весьма успешный автомеханик, после рождения ребёнка посветившая себя семье. Джудит с такой точки приломления света была интересна. Она возможно воспитывала своего ребёнка на совесть, но её попытки вести себя, как сапёр на минном поле раздражали. Ведь минное поле — это я. Шкаф предательски скрипнул дверцами, показывая в очередной раз этому миру то, из-за чего начнётся весь сыр бор. Очки Арчибальда Уитвики сверкали сколами, ловя блики на солнце. Они прошли через огонь и воду, служа прадеду этого тела долгие годы, пока надобность в них не отпала. Он ослеп в них, а я увидала этот мир по новому. Он был необычаенно четок. Похоже, каждому попаданцу нужны очки, чтобы увидеть, что всё не так плохо?