deed

В мрачном помещение холодный тусклый свет. Ло дышит тяжело. Чувствует, как дрожат собственные руки в окровавленных резиновых перчатках, которые удушливо обхватывали бледные напряженные пальцы и ладони. Тягостно, мерзко, невыносимо прозрачно серым взглядом, с расчетливой жестокой внимательностью оглядывать, осматривать чужое посеревшее тело. Ло констатирует смерть в два часа пятнадцать минут. Время замерло, как дыхание в онемевшей грудной клетке. Два часа и пятнадцать минут преследовали по пятам. Два часа и пятнадцать минут. В специализированном кабинете прохладно и отдавало легким запахом препаратов, и Трафальгару казалось, будто еще свежим мясом и кровью, внутренними органами, кровянисто железистой жижей, состоящей из мокрых связок, сухожилий, вен и артерий. Оно хлюпает и скользит в руках, когда вскрываешь бездушное неживое тело. Мертвая тишина слишком громко звучала в этом сосредоточенном одиночестве, пока Ло пытался сделать вид, что он в порядке. Движения стали более резкими, нервными. Но Трафальгар зашивал все также профессионально – отъюстированными, выверенными движениями. Эти старательность и кропотливость исходили лишь из одного бешеного, необъятного желания – спасти. Ло никогда особо не волновался за других людей, исключая членов своей пиратской команды. В каком-то смысле он сам себе создал образ того, кто достаточно легко распоряжается чужими жизнями, не щадя. Но внезапно именно это тело он хочет видеть не мертвым, а дышащим; хочет слышать смех, вырывающийся из грудины хриплым хохотом; видеть задорный взгляд; почему-то хочет именно Мугивару видеть вновь свободным, счастливым и показывающим свою совершенно искреннюю широкую улыбку. В его предплечьях скапливались тремор и слабость, из-за чего он излишне грубо вводил иглодержателем Троянова острую закругленную иглу. Ло не знал, от чего это: от действительно сильной усталости или от понимания того, что пора остановиться, но он больше не в силах. Согрешение чересчур сладко. Нельзя не быть зависимым от чего-то приятного. Нельзя остановиться, если ты не хочешь. Игла напоминала чем-то рыболовный крючок, впиваясь в очередной слой ткани, словно цепляло жабры позвоночного. Втискивалась, разъединяя клетки, прорываясь сквозь гладкие розовые мышцы, сквозь противный бело-желтый жир. Выглядывала с обратной стороны, и Ло пропихивал ее дальше, вытягивая вместе с хирургической нерассасывающейся нитью. Он настолько погрузился в свои тяжелые, грузные мысли, что не заметил, как сшил вместе последний слой, автоматически делая узел под ребрами с помощью двух пинцетов. Металлические инструменты блестели под тусклыми лампами. На них легким налетом припеклась, застыла в жуткой тихой безжизненности кровь. Трафальгара откровенно трясет. Он смаргивает пот, заливающий глаза. Он совершил кошмарную ошибку, поведясь на поводу своих странных желаний, на поводу у своего лихорадочно бьющегося сердца. Он понял это ровно в тот момент, когда поймал на себе внимательный карий взгляд. Эти глаза невозможно спутать с другими. Даже если другие очень на них похожи. Подумать только, что исправление собственных тупых ошибок, искупление кислой на вкус вины, может настолько убить в тебе человеческую часть. Вернее, перевернуть в тебе привычные догмы гуманизма, который был только для ограниченного круга лиц. Ло констатировал смерть в два часа... Он не может вспомнить, во сколько точно минут, потому что напряженно всматривается в такое родное, но одновременно такое отталкивающее сейчас лицо. Щипит. Жжет покрасневшие глаза. Трафальгар трет лицо руками, которые все еще в грязных запятнанных перчатках. Он боится своих слез. Он считает, это несправедливо сейчас разрыдаться перед Луффи, который, наверное, рад. Всему происходящему по-тупому рад. Тот Луффи был бы, безусловно, рад. Превратно показать эмоции прямо сейчас, когда и он должен быть счастливым из-за своего деяния, невероятного творения, своей проделанной работе. Теперь их объединяет нечто большее, чем пиратский союз и какие бы то ни было условные формальности. — Траффи... — говорит Мугивара. Точнее, – медленно проговаривает. У него слиплись губы от долгого молчания. От одного «Траффи» у Ло сердце пропускает удар. Опускаются руки от того, насколько фальшиво, иррационально это звучит. Его передергивает, но он сглатывает и берет себя в руки. Странно, слишком эмоционально для обычно хладнокровного Трафальгара ди Ватер Ло смотреть на Соломенную Шляпу таким непонимающим открытым взглядом. Бровь сама слегка выгибается в вопросительном движении. Ло не может до конца осознать, что он натворил. Что создал. — Траффи... — Луффи повторяет это еще раз; более уверенно и громче, так что небольшое эхо скользит по прохладному кабинету. — Я хочу есть. Тишина, сквозившая между ними снова, только усугубляло воцарившееся непонимание. — Что ты хочешь поесть? — медленно, вкрадчиво произносит Трафальгар. Мугивара непродолжительно на него смотрит. Его глаза с выраженными узкими зрачками начинают тревожно метаться по помещению. Он будто вспоминал заново, о чем-то своем думал, был в поисках чего-то, что могло его успокоить. Ло, в свою очередь, цеплялся взглядом лишь за его привлекательные, родные сухопарые щиколотки, коленки, шершавые грубые руки, долговязые пальцы, черные встрепанные волосы. И несмотря на то, что это казалось таким близким, не казалось теперь настоящим. Хотя бы правдоподобным, просто хорошо подделаным. Это самовнушение, что все более-менее терпимо. На деле это невозможно переживать. Траффи выдыхает судорожно, когда вновь осмеливается посмотреть на свое черноволосое, несколько поменявшееся в лице, искупление. А оно неподвижно сидело прямо перед ним на операционном столе. Карий томный взгляд прожигает насквозь и безвозвратно топит в глубине мгновенно расширившихся зрачках. Пугает. Обезоруживает. Дает понимание того, насколько Мугивара претерпел изменения под рукой опытного хирурга, мастера в использовании дьявольского Опэ Опэ фрукта. — Тебя, — просто отвечает Монки. Трафальгар себя ненавидит. Ненавидит свой жалкий поступок, пропитанный сильными, отвратительными и обжигающими чувствами по отношению к Луффи и немыслимым безрассудством, что перечило его педантичной рациональности, которая уже не раз была истерзана злобной, нездоровой импульсивностью. Непреодолимое желание взять скальпель и растерзать себе все, до куда дотянуться руки, но он позволяет это сделать чужим клыкам со своей шеей. Чтобы именно они смогли удовлетворить неумолимую потребность. Ло прижимают спиной к столику позади него, буквально набросившись и придавив весом. Трафальгар отмечает про себя, что Мугивара после операции действительно будто прибавил. Эта мысль вклинилась в его мозг очередным приступом ужаса, но это было не настолько страшно, как зубы, впившиеся ему в нежную кожу шеи. Они пронзили насквозь, будто рыболовный крючок, который вонзился в рыбью глотку или во внутренние мягкие органы. Потянешь удочку, леска изрядно натянется, и изо рта животного все внутренности выйдут наружу. Клыки скорее не хирургические тонкие иглы, а скальпели, которые разверзали плоть силой нержавеющего стального лезвия. Пронзают настолько глубоко, что ощущение, будто дотрагиваются до грешной затхлой душонки. От дикой бешеной боли, которая разлилась мгновенно по всему организму раскаленной лавой, Трафальгар не мог вымолвить ни слова. Он открыл рот и широкими, не моргающими глазами уставился в потолок своего уютного прохладного кабинета. Пытаясь вздохнуть кажущийся спасительным, кислород делал лишь хуже. Легкие горели огнем. Ребра адски болели, их ломало, как и самого Трафальгара, когда Мугивара начал поглощать его кровь. Настолько мучительно, что в серых, блеклых радужках зрачки стали как две точки, неаккуратно проткнутые циркулем на бумажке. Когда Луффи пил кровь было ощущение, что он вытягивает из обмякающего тела Ло жизнь. Трафальгару казалось, что это круто, когда небольшие темно-красные ручьи, оттенком напоминающие сладкое вязкое вино, стекают за ворот белого халата и заливают ямочки ключиц; чистая ткань мигом становится опороченной грязными разводами, неровными пятнами, слишком вычурными на белом девственном фоне. Соломенная Шляпа отходит на два шага назад, когда обнаруживает, что хирург почти потерял сознание. Ло неосторожно падает на колени и зажимает рану ладонью, пытаясь остановить кровотечение и хотя бы немного пригасить, смягчить жуткую жгучую боль. Он поднимает усталый заплывший взгляд на союзника. Луффи натягивает свою родненькую, слегка потрепанную шляпу. Накидывает себе на плечи жилетку. Так, как если бы это сделал настоящий Монки Ди. У него все такая же широкая улыбка, когда он поворачивается обратно и утирает с губ то, что утолило чувство ненасытного слюнявого голода, оставляя лишь грязные смазанные разводы на подбородке. Просто теперь в этой лыбе меньше искренности, простоты. И даже дело не в том, что на зубах неприятный розовый налет. Мугивара протягивает Ло руку, и тому не особо хотелось выбирать: продолжать полулежать на несогретом замызганном полу или принять чужую помощь.