Брат

Сатиновая простынь мнётся под весом двух обнажённых тел. Они лежат на спине неестественно далеко друг от друга. Аритмичное глубокое дыхание смешивается с гулом машин из приоткрытого окна. Йонас смотрит на свою "подругу", такую близкую и такую недосягаемую. Не интересуется больше ничем. Гладкая кожа блестит от пота, грудь беспорядочно вздымается. Прикрытые веки дрожат в остатках сладкой истомы. От колыхающихся ресниц на порозовевшие щёки падают маленькие тени. Лу для него открыта, почти уязвима. И совсем не хочется думать о том, что через пару мгновений всё станет как прежде. Они снова отступят на шаг назад, вернутся к ступеньке, на которой камнем вытесано уничтожающее в последнее время слово "друзья". Встретятся компанией в Утконосе. Выпьют. Бросят друг на друга странные взгляды и пойдут танцевать. Совсем обычно, не как впервые, когда она тёрлась о его колено пахом. Не как в том клубе, после которого она проснулась обнажённая в его постели. Подурачатся, отдохнут. Выпьют ещё пару стопок. И ещё. Пока их головы не станут пустыми. Будто и не было ничего. Будто она не стонала ему на ухо несколько минут назад, не выгибалась навстречу плавным движениям. Будто не смотрела с возбуждением, желанием не переставать быть одним. Они опять оттолкнут друг друга, и Йонасу придётся сделать вид, что это для него ничего не значит. Грудь колет печалью. Как и во все прошлые разы. Будоражит лишь мысль о том, что он и есть причина этого беспорядка. Что только он видит её такой. Другого заживо бы закопал, а после, ликуя, лично повесил ему в морге новенькую бирку. Женщина часто выдыхает через влажные приоткрытые губы, которые хочется поцеловать вновь. Проявить заботу, может, нежность. Не мило и сладко, а так, как получится, как умеет. Но сейчас он не может себе этого позволить. Не может крепко прижать к себе, оглаживая живот, плечи. Коснуться сырых волос, вдохнуть родной запах мятного шампуня так жадно, как делал это на пике удовольствия. Между ними выросла огромная пропасть, которую навряд ли легко преодолеть. Из меланхоличных мыслей выводит электронная мелодия звонка. Йонас уже знает её наизусть. Лу вскакивает с кровати и бежит к телефону. — Алло? Ровный голос из трубки что-то объясняет, её лицо из расслабленного превращается в сосредоточенное. Мужчина особо не вслушивается. Знает, опять работа. Следит за тем, как она собирает одежду с пола и кое-как пытается одеваться одной рукой. — Да, скоро буду. Он встаёт за ней и ощущает ступнями холодный пол. Лежать в постели гораздо приятней. А особенно, если рядом Лу. Натянув джинсы, Йонас подходит к окну. Закуривает. Через сигаретный дым она выглядит сказочно, и это даёт возможность создать для себя несколько новых иллюзий. Например, представить, что всё нормально. Что для "просто друзей" это вдруг стало в порядке вещей. Или вообразить себе счастливую пару, в которой они регулярно провожали бы друг друга на работу в разное время суток. Иллюзии можно менять, а реальность не всегда. До Лу рукой подать, но и дотянуться невозможно. Псионичка кладёт телефон в задний карман брюк и наконец нормально натягивает кофту. Копна рыжих растрёпанных волос красиво падает на плечи, когда она вытаскивает её из-под воротника. — Я частенько у тебя ночую. Может, я оставлю хоть свой шампунь? Лу замирает. Да так, словно это застаёт врасплох. Вопрос безобиден, но, видимо, она воспринимает его по-своему. — Никакого шампуня, Йонас, ты знаешь... ...нельзя. Нельзя становиться ближе, чем сейчас. Предложение так и остаётся незаконченным. Никто не может произнести это вслух. Данная тема обговаривалась между ними десятки раз. Но чем дальше тянулись их странные отношения, тем сложнее становилось контролировать что-либо. Он точно знает – ей тоже больно. И не может понять, почему она не подпускает его к себе.

***

Йонас раскладывает на столике в процедурной журнал назначений, разглаживая пальцами шероховатые страницы. На них красуется едва понятным почерком множество фамилий пациентов с поста и наименований лекарств. Он глубоко вздыхает. Работы на сегодня слишком много. Хилер тянется к шкафу и достаёт оттуда несколько флаконов физраствора, внутривенных препаратов. Движения выходят слишком вялыми. Плохо настолько, что умереть хочется. Глаза слипаются, но он не позволяет себе заснуть стоя. Три часа сна покоя не дают, а в голове только Лу и ещё раз Лу. Кофе взбодриться так и не помогает, но останавливаться нельзя. Приходится взять себя в руки и не думать ни о чём. Утренние капельницы заряжаются быстро. Йонас справляется, пока врачи делают ежедневный обход. Ставит всё на автомате, стараясь не показывать пациентам отвратительное настроение. Его подзывают к посту, когда штативов уже не остаётся. Он кладёт локти на стойку и нервно растирает виски. До обеда ещё много уколов. Присесть получится не скоро. Это и бесит, и радует одновременно. Тянет изнурять себя до последнего, забыть обо всём. Потом заснуть и не вставать несколько дней. — Йонас, у нас тут тяжёлый поступает. Кровь прокапать надо. Медсестра подаёт планшет, и он, скрипя зубами, еле сдерживается, чтобы не разбежаться и не удариться лбом о стену. Последнее, чего хочется – возиться с грёбаной документацией. — На компе никак? Мужчина злобно теребит кусок стекла и наконец включает. Коллега не обращает внимания на псих, отвечает сухо. — Всё занято. Это срочно. Ещё говорят, у него связи с Церковью. Так что пошевеливайся. Проблемы нам не нужны. Йонас едва давит злорадный смех. Ядовитая усмешка расплывается на прежде уставшем лице. Забавно. Столько бегать от ненавистной службы, чтобы она всё равно настигла здесь. Он быстро вспоминает об опасности и тут же осекается. Прячется за каменным выражением. — Что церковник делает в больнице Термитника? Хилер добирается до нужной вкладки, находит заявку на компоненты крови. — Какие-то уроды с утра пораньше ранили его в переулке недалеко от нас. От хилера отказался. Сейчас из операционной с ножевым привезут. "Интересно" – это единственное слово, которое находится, но Йонас не произносит его вслух. Медсестра пересылает ему файл с рабочего телефона. Планшет издаёт писк. Открывается первая страница документа. Глаза пробегают по самой важной информации. На остальное времени мало. "Освелл Рид. Тридцать лет. Чистый. Группа крови вторая. Резус положительный." Возникшая ассоциация проскальзывает на мгновение. Брови за секунду поднимаются и опускаются. Рид. Мужчина быстро отмечает данные и забегает обратно в процедурную. Обречённо опускается на колени перед холодильником с донорской кровью, понимая, что заполнять потом придётся гораздо больше. Чёрт. Кровь чистых в дефиците, есть только первая группа. Не страшно. Рид. Он бережно укладывает блистер в специальный размораживатель и трясёт головой. Знакомая фамилия вызывает ощущение, подобное дежавю. Йонас не узнаёт себя этим утром. Состояние меняется, и объяснение этому найти сложно. Странное предчувствие, отчего-то несколько хорошее, оседает глубоко в груди приятным теплом. Он налегке проверяет кровь и ловит краем уха движение каталки по отделению. Пора. Тепло растекается всё больше, начинает опалять, когда он приближается к палате. Хилер застаёт нескольких санитаров, укладывающих на больничную койку тело мужчины. У него заклеена левая брюшная область, на бледной коже практически повсюду россыпь гематом. Может, бандитские наёмники били из ненависти к Церкви, может, хотели ограбить торчки. Такому человеку наверняка в новинку узнать тонкости жизни в Термитнике. Он медленно поднимает веки, всё ещё отходя от произошедшего. Йонас встречается с парой голубых глаз. Таких чистых и пронзительных, с живым огоньком, выражающим желание бороться. Он видел такие же во время каждой драки в интернате, после каждого синяка и расцарапанной коленки. Он часто видит их и по сей день при решении проблем и после получения травм на работе. Эти глаза смотрят на него каждый раз, когда прячут истинные чувства, предназначенные только ему. Хилер никогда не спутает этот взгляд ни с чем в мире. Рид. — Вы будете лечить меня, доктор? Он замечает, что стоит и не двигается несколько минут. Улыбка рассекает разбитые губы, оголяя непострадавшие целые зубы. Йонас в ответ по новой усмехается, уже как-то по-доброму. Язвить перехотелось. Систему с кровью ставит молча, наблюдая, как мужчина слегка зажмуривает один глаз, когда толстая игла входит в вену. — Нормально? — Ага. Он встряхивает головой, смахивая с лица рыжие пряди, которые Йонас бы тоже узнал из тысячи. Хилер думает, что рехнулся и Лу преследует его мысли таким извращённым способом. Видимо, он самый настоящий мазохист, раз продолжает подпитывать глупую паранойю. — Верно, Освелл Рид? Последнее слово произносится слишком странно. Пациент делает вид, будто не замечает этого. — Я. Ноги сами делают шаг ещё ближе. Йонас подносит ладони к повязкам. Выталкивает энергию откуда-то из груди, превращая её в сканер. Кончики пальцев покалывает. Мозг воспринимает информацию быстро, с особой точностью. Ничего не задето. Лезвие прошло между желудком и селезёнкой. — Повезло тебе. Мужчина предпринимает попытку отшатнуться, пятится к другому краю кровати. Скользит голой спиной по свежей простыни. Бэру кажется, что даже умирая он бы продолжил упрямиться. Знает таких. Точнее, одну такую. — Не стоит оно того, хилер. Сам оклемаюсь. Заклеенный живот приподнимается на вдохе, заставляя кровь просочиться на марлю тёмно-красными пятнами. Лицо бледнеет сильнее, на лбу проступает испарина. Освелл сжимает свободную от иглы руку в кулак до побеления костяшек. — Посмотреть хоть дай. И не дёргайся, если скорее встать хочешь. Мужчина сначала шипит, а потом расслабляется, и уголок его рта приподнимается совсем немного. Йонас всё ждёт колкостей, что могут заставить кипеть, неприятных монологов, где очередной чистый рассуждает о несовершенстве псиоников. Но ничего из этого не следует. — Хреновая у вас местная анестезия. Да и вообще всего мало. А говорят, больницам помощь не нужна. Чтоб они... — он делает паузу, заканчивая с особым выражением. — провалились. Йонас чувствует себя странно, почти удивляется. Диссонанс возникает не в голове, в душе где-то. Он ничего не понимает. Ненависть к Церкви должна подпитываться, а с этим типом как-то легко. Хилер шикает, состроив серьёзное лицо, сделав голос как можно строже. Примеряет на себя образ Догана, сверлит глазами пропитавшийся красным бинт. — Тихо. Лишнего скажешь – от своих же получишь. Он качает головой, не дожидаясь ответа. Выходит из палаты в поисках перевязочной медсестры. Удивительно. Это первый чистый из высшего общества, который не вызывает отвращения. И первый церковник, которого хочется вылечить не по принуждению.