Брат

Следующее время на ушах стоит вся больница. Сотрудники заметно напряжены и работают слаженней обычного. Термитник — это место для бандитов, рыночных продавцов или операторов дешёвой заправки. Здесь никто не привык лечить важных шишек. Как и нести за одного человека больше отвественности, чем за целое отделение. Боятся. Уж слишком трепетно хирурги возятся над колото-резаной раной, в два раза чаще начинают проводить обход. Новый пациент спокоен, не угрожает своим положением, даже не требует привилегий по типу телевизора или дорогой еды. Вскоре усиленная работа даёт плоды. Спустя три дня бледное лицо обретает хоть какой-то живой оттенок. А ещё через неделю Освеллу разрешают садиться и передвигаться на кресле-каталке. Йонас не помнит, сколько охранников в форме Корпуса успело отдежурить у его палаты. Не знает даже, почему такого важного человека не переводят в Центр. Отказывается, так говорят. Хилер не спрашивает. И Освеллу, кажется, это нравится. Они особо не общаются, разве что перекидываются парой фраз о работе и какой-нибудь фигне по типу татуировок или хорошей выпивки. Иногда в кармане халата оказывается толстая пачка вкусных сигарет из натурального табака. — Ты точно кого-то узнаёшь во мне, хилер. — Констатирует факт мужчина всего однажды, когда Йонас вкалывает ему очередную дозу антибиотика. — Прислушайся к интуиции, она никогда не подводит. — Продолжает ненавязчиво, словно с надеждой на ответ, зная, насколько глубоко попадает в душу. Напоминания о Лу никуда не исчезают и уже не пугают так сильно, пока во время очередного разговора не проскальзывает тема мотоциклов. В тот момент вовсе становится жутко. И Йонас отказывается понимать, что бредит.

***

Смена не задаётся с самого утра. Ненавистным становится всё — от кричащих бабулек до запаха кислоты, которой санитары натирают пол. Хилер остаётся работь на сутки, решив взять себе на следующий день выходной. Два выходных. А сегодня никуда уходить не хочется. Ночью больница почти не меняется, не поворачивается другой стороной. В отличие от начинающих работать баров и ночных клубов, улиц Термитника, наполняющихся бандитскими группировками и торчками, здесь всегда по-своему спокойно. По-своему тяжело. Телефон, лежащий на столе, издаёт писк уведомления, и Йонас не спешит его проверять. Наслаждение от аромата кофе из шипящей кофемашинки оказывается сильным. Как и усталось, в последнее время разрушающая изнутри. На следующие двенадцать часов хлопот не слишком много, однако ноги после тяжёлого дня еле двигаются. Он даёт себе слово, что обязательно потом выспится и отдохнёт. В противном случае Лу всё равно заставит. Лу. — Крэп. Вспомнив, что женщина должна сообщить, когда вернётся с очередного дебильного приёма, Йонас буквально подлетает к столику. Голограммное изображение экрана мигает как-то лихорадочно, будто предупреждая о чём-то. Яркий свет от сообщения заставляет сощуриться. Глаза едва успевают привыкнуть перед тем, как разобрать текст. Я у черного входа. — Серьёзно? — ворчит самому себе под нос и выходит из комнаты персонала. У дверей оказывается один Тэйлор, известный всей больнице как "местный Вертухай", бывший тюремный смотритель. В своё время он заработал славу жестким контролем за арестантами и тесным сотрудничеством с Шазой. Йонас никогда не забудет ту ночь, когда спас Тэйлору жизнь. В то время хилер только начинал работать и не имел опыта лечения серьёзных ранений, особенно с использованем пси. Тогда он возненавидел Церковь сильнее, впервые увидев человека при смерти не через экран телевизора, по которому транслировали очередную казнь. Ни с чем не сравнимое ощущение, притупляющееся лишь через долгие годы. — Здорова, дежуришь? — охранник встречает Йонаса крепким рукопожатием и нестёртой с тонких губ ухмылкой. Доброй, как и в их первую встречу, но с лёгкой хитринкой. — Ага. — Хилер старается не морщиться от типичной особенности криокинетиков – ледяной влажной кожи, точно лягушачьей. Выходит отлично, слава Единому. — Как дела? Как жена? С момента их знакомства утекло немало воды. Тэйлор уволился с лицемерной работы, а спустя какой-то период женился. Ради семьи пришлось завязать и с криминалом. — Да знаешь, по-старому. — Отвечает беззаботно, отмахивается, не задерживая паузу. — Давай потом поболтаем. Там за дверью девица стоит. К ней пришёл? Тэйлор дёргает ручку, лишними вопросами не засыпая. Он уже помогал пропустить Лу в прошлый раз, видимо, решает и в этот. Без слов, без просьб. Может, по телевизору видел её рядом с Приором, может, отплачивает долг. Неважно. Сейчас неважно. Псионичка заходит, небрежно цокая шпильками кожаных туфель. На ней яркий стильный комбинезон, идеальный даже для Центра. И открытый. Слишком открытый. Йонас едва не сглатывает, когда видит глубокий вырез до пупка, но не подаёт виду. Его приятель усмехается одними глазами. — Привет. — Лу говорит тихо, стараясь не шуметь. Голос встревоженный, усталый. Охранник с притворным безразличием машет рукой в сторону стационара, туда, откуда Йонас пришёл минут пять назад. — Чего застыли? Быстрее проходите, пока нет никого. Тейлор бросает суровый, почти устрашающий взгляд, в котором хилер не видит ничего, кроме поддержки. Мужчина вяло берёт подругу под локоть и впервые за долгое время чувствует мягкость её кожи. Прикосновение бьёт электрическим током. Напряжённость на работе, проблемы в отношениях стираются вместе со днями, проведёнными в мучительном неведении. Он скучал. Безумно скучал. — Спасибо. — Лу шепчет одними губами куда-то в пустоту, и короткая благодарность тает в тишине ночного коридора. Йонас несильно тянет женщину за собой, пока не возвращается обратно в комнату. На столе его ждёт нетронутый стаканчик кофе и стопка новых историй болезни. Лу вяло откидывается на диван, наблюдает за движениями пальцев, закрывающих крышку для напитка. — Хочешь? — Бэр слегка вытягивает руку с кофе в предлагающем жесте. — Нет. Он медленно подходит и усаживается рядом. Тело подруги расслаблено, но мужчина почти физически ощущает её беспокойство. Видит, как поджимаются пухлые губы, как чуть-чуть стирается малиновая помада. Что-то напоминает об утре, изменившем их отношения навсегда. — В высшем обществе суматоха. — Она трёт ладонью лицо, не боясь размазать чёрную тушь по щекам. — Только и говорят, мол, в Термитнике чистых убивают. Остатки прежней сдержанности начинают уходить, уступая место доверию. Лу выдыхает тяжело, даже болезненно. И Йонас берёт её руку. В эту секунду она ощущается по-особому холодной и хрупкой. — Ищут повод демонизировать нестабильных? Большой палец нежно оглаживает тыльную сторону ладони. — Не знаю. — Она замирает от прикосновения, улавливает его настроение, подобно эмпатику. — Возможно. Иногда мне кажется, что нас всё больше пытаются отдалить друг от друга. — Тоже мне новость. — Хилер усмехается, хочет добавить что-то ещё, придумать остроумную шутку, чтобы приободрить. С ней всегда работало. Вместо этого тонкие женские пальцы сжимают его в ответ. — Йонас, — Лу поворачивается и смотрит на него не то со страхом, не то с облегчением. — Не смей принимать здесь своих знакомых бандитов. Мужчина отпивает немного и ставит стакан на стол. Тёплая жидкость на вкус гадкая, обдаёт горечью настолько, что сводит скулы. Йонас стягивает чепчик, освобождая густую русую шевелюру. Волосы падают на лоб, кончики чёлки немного закрывают обзор. — Ты приехала сюда ради этого? Лу не прерывает зрительный контакт, не размыкает ладоней. Выдерживает вмиг потухший, потяжелевший взгляд. — Зная, что сейчас происходит, никакой идиот сюда не сунется. Она удовлетворённо улыбается. Кивает и пододвигается ещё ближе. Что-то перемыкает. Йонас вокруг ничего не видит и не чувствует. Только голубые радужки и расширенные зрачки, отражающие его бледное лицо. Только сладковатый запах дорогого парфюма, холод руки и желание большего. — Всё нормально? — женщина гладит его короткие волосы. — Что за игры, Лу? — Йонас выплёвывает неожиданно даже для себя, выпуская всю боль и непонимание. Он не злится, лишь надеется наконец-то вывести их отношения на новый уровь. Смотрит на её удивлённое лицо, продолжает гораздо мягче. — Нам пора завязывать с этим, не думаешь? Что мы как дети? Руки хилера обхватывают её талию, резко притягивая, заставляя подругу порывисто вздохнуть от нахлынувших ощущений. Пересохшие губы слегка касаются уха, и Йонас всем телом чувствует, как она вздрагивает. Неизвестно, сколько длится пауза, пока Лу, как бы прося прощения, всё-таки не отвечает на объятие, понимает, насколько это важно для них обоих. Она очень хочет что-то сказать, Бэр точно знает. Понимает по напрягшейся спине, будто псионичка сейчас вскочит с места и что-нибудь прокричит. В воспоминаниях всплывает один из уроков истории в интернате и рыжеволосая девочка, тянущая руку перед ответом. Лу так ничего и не говорит. Только крепче сжимает шею и ловит его губы. Йонас принимает это за согласие. Соприкосновение кончиков языка бросает в жар, затягивает ещё глубже туда, откуда невозможно вернуться. Кровь разгоняется в венах, нахлынувшее возбуждение разносится по телу с бешеной скоростью. Рид запрыгивает к нему на колени, тянется к заклёпкам халата. Хилер сжимает её бедра, сминая дорогую ткань. Женщина протяжно стонет, почувствовав, как поцелуи опускаются ниже по шее, оставляют влажный след на выпирающей ключице, переходят к груди. Они ещё обязательно поговорят. По-другому никак. Иначе потеряют друг друга. Но только не сейчас, когда желание туманит рассудок. Когда хочется уже стянуть этот чёртов комбинезон и овладеть полностью. — Развлекаетесь, доктор? Тихий насмешливый голос, знакомый хилеру звук тормозящего кресла-каталки. Псионики как ошпаренные отлипают друг от друга и разворачиваются. Открытая дверь выпускает в коридор приглушённый свет. В проходе сидит Освелл, ухмыляется, чуть сведя брови. Йонасу ненароком становится забавно. Лу всегда делает также, когда отпускает ехидные комментарии. — Какого... — он сдерживает вырывающуюся наружу грубость. — То есть, чего не спишь? Охрана где? — Охрана? Эти кровопийцы в стрёмной форме меня бесят. Я их отпустил. Рид толкается куда-то вперёд в попытке подъехать поближе и, похоже, тут же жалеет. Он, сгорбившись, продолжительно втягивает воздух через зубы. Вспоминается их знакомство, и у Йонаса случается дежавю. — Блядь, не дёргайся, швы разойдутся. — Бэр подбегает к пациенту и наспех проверяет целостность повязок. — Зачем искал? Мужчина помогает нормально завезти каталку в помещение, прикрывает дверь, чтобы никого не разбудить. — Да укольчик вот жду. Болит страшно, спать мешает. Освелл как бы шуточно кладёт руку на место раны, жмурится. Йонасу подобное знакомо. Знает, что в таких ситуациях может скрываться за иронией. Побоишься казаться слабым — найдёшь в проблеме весёлое, если захочешь. Сморозишь чушь и в глубине души перестанешь жалеть себя хотя бы на миг. Он замечает боковым зрением, как подруга рвано и слегка неуклюже поправляет волосы, укладывает непослушные локоны на одну сторону. — Лу, жди здесь. Освелл отвлекается от своей раны, но руки не убирает. Лишь поднимает пронзительный взгляд на сидящую женщину. И его губы на секунду приоткрываются в удивлении. Время тут же замирает. Две абсолютно одинаковые пары глаз смотрят друг на друга неотрывно, словно на доштормовой фильм. На нечто очень близкое и настолько же далёкое, как и всё, чего лишились люди после апокалипсиса. Шестрёнки в голове набирают обороты, мозг закипает. Природное чутьё обостряется до максимума. Перед ним влиятельный чистый и служащая псионичка. Два человека почти из параллельных миров. Разные настолько, насколько и похожи. Оба преданы себе даже там, где это невозможно. Сколько раз Бэр успел неосознанно их сравнить? Да и зачем в то злополучное утро статусный человек разгуливал по Термитнику? Кого-то искал? Наверняка хотел сохранить своё дело втайне, раз действовал один. Или не один? Почему не так далеко от улицы, где живёт Лу? Йонас встряхивает головой, переводя своё внимание на ранение. Хватает каталку и вывозит пациента из помещения. Добиравшись до процедурной, хилер приступает к работе. Ждёт очередных шуток и коронной ехидной улыбки. Однако в этот раз Освелл подозрительно молчалив.

***

Десятилетний мальчик разглядывает решётки на окнах и с силой сжимает кулаки. Разбитые костяшки сочат ещё не засохшей кровью. Боль отдаёт куда-то в душу, становится невыносимой. В кабинете светло и тихо, неествественно умиротворённо. Сидящий напротив мужчина смотрит по-отечески мягко, очень тепло, чтобы быть искренним. Его руки, большие чем ладони мальчика раза в три, лежат на поверхности деревянного стола. Ногти отстукивают незнакомый раздражающий ритм. Одиночество давит, душит, пытается сломать. — Верните меня домой, — он шепчет, давясь собственными всхлипами. — Пожалуйста, просто верните. Освелл считает время заточения здесь с самого первого дня. Со дня, когда сотрудники Корпуса Содействия скрутили его прямо на улице и кинули в грузовик, наполненный другими детьми. Прошло ровно тридцать шесть дней с момента, как дома осталась его умирающая от горя мать, Энн Рид. А ещё сестра, которой недавно исполнилось два года. Мальчик через окно своей комнаты часто видел Альфреда Рида у ворот "детской тюрьмы", где его держали. Он стучал кулаками по двери, просил встречи с отцом, но воспитатели выпускали только в столовую, где, к слову, очень вкусно кормили, и на занятия, отличающиеся от уроков в школе каким-то нездоровым церковным фанатизмом. Нужно радоваться находиться здесь, так говорят учителя. Тогда почему тут так тошно? — Чистые телом должны быть чисты и душой. — Спокойный голос Жана-Франсуа не успокаивает, только сильнее давит на нервы. — Твоё место теперь среди нас. Внутри рушится надежда. Друзья, семья, дом — у него ничего не осталось. Только одна пошарпанная фотография, полученная две недели назад. Её сделали через пару месяцев после того, как Лу родилась. Интересно, сестра будет помнить его, когда вырастет? Есть ли смысл думать о тех, кого больше не суждено встретить? Освелл Рид родился чистым в семье нестабильных. И заплатил за это высокую цену.