Брат

Йонас замирает на лестничной клетке запасного выхода с сигаретой в зубах, когда сталкивается со мною взглядом. Хилер выглядит уставшим и помятым, отсутствие халата говорит об окончании смены. — Тебе что, уже разрешили ходить? С виду кажется, что наш последний разговор ничего не изменил. Он смотрит так же, как и всегда: изучающе, с интересом. Но от меня не укрывается эта растерянность, непринятие и... И сочувствие, страх? Я не задерживаю глаз, подхожу ближе, чтобы посильнее распахнуть форточку над его головой. — Типа того. После долгого времени в постели первые шаги даются с трудом, однако не показываю этого, радуясь, что ослабевшие мышцы не дают телу упасть. Поворачиваюсь боком, вытаскиваю из кармана брюк недавний подарок Ричарда — увесистую позолоченную зажигалку, на которой выплавлено изображение часов. Мечтаю вскоре напиться хорошего пива с другом в баре и забыть эту тюрьму под названием "больница" как страшный сон. — Когда выписка? — Йонас устремляет взгляд к окну, надеясь, наверное, разглядеть погрузившийся в сумерки Термитник. Толстая сигарета ложится меж пальцев, щёлкает зажигалка, и я наконец могу сделать долгожданную затяжку. В последний раз получал от курения столько удовольствия, когда в интернате старшекурсник угощал меня натуральным табаком. Понятия не имею, откуда он его доставал. Никогда не спрашивал и не думаю, что получил бы ответ. — Завтра в обед. От каждого движения швы на заживающей ране невыносимо зудят. Потеряв терпение, залезаю рукой под ткань чёрного худи, тянусь к бинтам. — Не чеши. Лицо Бэра настолько задумчивое и до смешного серьёзное, что мне снова хочется его подколоть. — Хорошо, не буду, — не контролирую ползущие наверх уголки губ.— Зятёк. Я сдержанно хихикаю, пытаюсь успокоить себя ещё одной затяжкой. Но получается как-то слабо. Боковым зрением ловлю выражение лица Йонаса и понимаю, что застал его врасплох. Мужчина сестры кашляет, и я почти уверен — дело тут совсем не в табачном дыме. Считываю, насколько для него вся эта ситуация кажется дикой, насколько ему сложно не нарушать обещания и молчать. Тишина длится несколько долгих секунд. — Спасибо, что никому не говоришь. Облокачиваюсь затылком о прохладное оконное стекло, набираю в лёгкие побольше дыма, чтобы скрыть дискомфорт. Каждый раз, когда приходится начинать этот разговор, что-то внутри заставляет вспомнить ту боль, которую приходится нести с детства. Боль, к которой я уже привык. — Это только ради неё. — хилер зажимает двумя пальцами докуренную сигарету, словно не боясь запачкать и обжечь суховатую от антисептиков кожу. Вновь замечаю в его глазах нечто тяжёлое, пропитанное безысходностью, присущее всем псионикам, которых я встречал. — Поэтому и благодарю. Йонас думает, что мы разные, что мне никогда не понять таких, как он. Однако это не так. Никогда не было так. Даже когда мы с однокурсниками выпустились и обустроились в Центре на внушительную подъёмную сумму, не получили долгожданной свободы. Родственников никому из нас увидеть не дали. Но я не мог их забыть. Не имел права. Несколько раз Ричард помогал мне наведаться к сестре в интернат. На тот момент Лу уже не знала, что у неё есть брат. Зато помнил я. Не представлял тогда, что сказал бы при встрече, к слову, не представляю и сейчас. Не сосчитать, сколько было ругани с охраной и руководством, сколько посиделок у ворот по несколько часов. Я понемногу превращался в своего отца. Теперь это не важно, ведь увидеть Лу всё равно не получилось. А однажды ко мне домой ворвались парни в инквизиторской форме. К сожалению, эти твари у каждого находят слабые места. Я исключением не стал. И после долгих угроз, касаемых матери и сестры, прекратил действовать в открытую. Мы стоим ещё немного перед тем, как беру телефон и захожу в заметки. — Знаю, что для тебя всё это странно. — печатаю один их своих номеров и показываю ему. — Но раз уж ты втянут в это, можем встретиться. Втроём. Брови Йонаса всплывают вверх, ноги делают короткий шаг вперёд. Он в шоке, догадаться не составляет труда. Утомлённо выдыхаю. Хочу сказать, что могу выйти на сестру и без него, но ответ Бэра меня опережает. — Хорошо, мы придём. И перед встречей я ей всё расскажу, ок? — Ок. Форточка так и не выветривает дым до конца. Запахом курева пропитаны вся моя одежда и волосы. Не удивлюсь, когда медсёстры захотят отругать меня. Если не побоятся, конечно. Здесь со мной боятся говорить лишний раз. В принципе, очевидно, почему. Свет ламп раздражающе моргает. На стене треснувшая кафельная плитка. Про дефицит медикаментов и вспоминать не хочу. В очередной раз подмечаю, насколько данная больница нуждается в деньгах. Сомнений не осталось — Церковь лжёт, что нестабильным оказывают должную помощь. Нарастающая злость уходит на второй план, как только снизу слышатся поднимающиеся шаги. На лестничных ступенях показывается охранник. В его пальцах вертится и подпрыгивает карта доступа, в правое ухо воткнут наушник. Мы с Тэйлором долго друг на друга не смотрим, чтобы скрыть факт нашего знакомства. — Хилер, забыл, где курилка? А ну съебались отсюда!

***

Когда Лу приезжает к Йонасу, он встречает её поцелуем. Ласковым, почти сладким. Наслаждаясь запахом волос и собирая губами остатки терпкого вина, которое можно найти только в Центре. Тепло прижимающихся тел ощущается даже через их плотные куртки. Хочется больше, чем объятий и поцелуя, но сейчас нельзя. — Пила что ли? Как ты на байке? Йонас не скрывает удивления, однако злиться не начинает. У него нет настроения ругать её. Да и зачем? — Всё хорошо, я немного. Хилер на это качает головой. По-любому пропустила бокал в компании каких-нибудь инквизиторов, а работа — последнее, о чём есть силы говорить. Он берёт Рид за руку и усаживает в кресло рядом с телевизором. Сам падает на диван, чувствуя разливающуюся внутри тревогу. Йонас знает: оттягивать с новостями смысла нет. Главное — рассказать. А дальше будь, что будет. Её родственники — не его проблемы, верно? Верно. Только довод этот кажется настолько инородным, неправильным, что становится тошно. С той ночи в больнице они так и не обсудили их отношения. Хилер долго искал подходящий момент, но теперь сомневался, нужно ли это. Подпустит ли Лу его сейчас, когда в жизни творится неразбериха, превращающаяся в непрерывный кошмар из интриг и полуправды? Станут ли они действительно ближе, чем просто друзья? Однако на какое-то время все слова исчезают ещё до того, как слетают с языка. Бэр прислушивается к звуку работающего кухонного блока, ставшего родным за всё время проживания здесь, пытается хоть как-то успокоиться. Непринятие новых обстоятельств, сомнения цепкими клешнями закрадываются в сознание. Этот чистый же не солгал, да? Не пытается ли Церковь заманить Лу и Йонаса в ловушку? Узнали, что они владеют настоящей информацией о фертильности псиоников? От них хотят по-тихому избавиться? — Что-то произошло? — Лу наклоняется ближе и, кажется, будто вот-вот подорвётся со своего места. Широко открытые глаза пробегают по хилеру с головы до ног. Он меняет выражение лица с уставшего на нечитаемое, настраивается. Что бы там ни было, у него больше нет права молчать. — Помнишь того раненого типа на кресле-каталке, Освелла Рида? — Йонас намеренно делает акцент на имени, постепенно подготавливая к тому, что ей придётся услышать. Лу складывает ладони вместе и начинает как-то нервно, хаотично перебирать пальцами. Ей будто становится некомфортно. – О котором жужжала вся больница и Центр в придачу? — она выпрямляет осанку, уводя взгляд в потолок. — Пересекалась с ним на работе? Йонасу думается, что такой важный человек должен был пару раз мелькнуть по телевизору. Правда церковные каналы он редко смотрел. Не выносил. Да и Рид ни на кого из Центра не похож. Ни на кого, кроме своей сестры. Есть в нём что-то от могущества, силы и испепеляющей изнутри вины. — Странно, но нет, до той ночи никогда. — Рид на секунду прикусывает нижнюю губу прежде, чем неуверенно добавить. — Наверное... Псионичка почти складывается пополам, опуская локти на колени и опираясь о ладони подбородком. — Лу? — Когда мы впервые встретились, мне показалось, словно... Словно я уже его знаю. Лу заминается на последней фразе, не соглашаясь с собой, слегка водит рыжей макушкой из стороны в сторону. — Даже не так. Словно он мне не чужой. Бэр длинной рукой подтягивает к себе лежащий на диване рюкзак и достаёт то самое фото. — Освелл просил передать. Он чувствует, как внутри почти лопается струна, натянутая до предела. Лу рассматривает картонку с нескрываемым скепсисом. — Что за приколы, Йонас? С губ хилера едва не срывается нервный смешок. — Какие приколы, Лу? Ты себя слышишь? Она переворачивает фото своих родителей и неизвестного мальчика с грудничком на руках обратной стороной и, кажется, раз десятый перечитывает подпись: "Лу. Два месяца". — Че это за хрень тогда? Бэр невольно улыбается с особой нежностью. Нахмуренная, немного растерянная — такой Лу становилась ещё красивей. — Тебе должно быть виднее, чем мне. — Йонас меняет интонацию и передразнивает её. — Что это за хрень? Псионичка никак на это не реагирует. А он не давит, даёт время переварить. И только после долгой паузы спрашивает. — У тебя всё это время был чистый брат? Глаза Рид округляются, словно она боялась прийти к такому очевидному и в то же время невозможному выводу. — Долбанулся? — Сама же сказала: "он мне не чужой". Разве нет? У Лу будто нет сил говорить. Она запускает пальцы в волосы, оттягивает рыжие корни. И делает это с такой силой, что Йонас боится застать её на грани нервного срыва. — Эй, ты чего? — он в одну секунду падает перед ней на колени, осторожно убирает руки от головы, ласково гладит по волосам. — Мы со всем разберёмся, слышишь? Всё будет хорошо. Бэр боится, что она дистанцируется, как и во все разы, но девушка отвечает на ласку новым объятием. "Мы" — это слово обретает новый смысл и больше не кажется страшным. Она вдыхает родной запах и за одну секунду осознаёт многое. На шею Йонаса падают крупные солёные капли. — Прости. Я вела себя как последняя тварь. — дрожащий голос переходит в тихие всхлипы. — Пренебрегала, избегала... Пожалуйста, прости. Он с заботой притягивает её к себе, обо всём забывая. И чувствует, как с плеч падает тяжёлый груз.

***

— Полетели в клуб, как выздоровишь? — Ричард расслабленно закидывает руку мне на плечо и отводит от территории больницы к машине. Пустота от многих лет одиночества немного заполняется и вновь становится привычной. Почувствовав головокружение из-за давно забытого свежего воздуха, оглядываюсь вокруг. Днём Термитник выглядит жутковато, уныло, от чего я начинаю испытывать не самые приятные чувства. Не отвращение, нет. Это нечто другое, выжирающее душу с того дня, как меня лет двадцать назад похитили прямо с детской площадки и посадили в золотую клетку. С тех пор у меня было и всё, и ничего. Мы ели мясо с натуральными овощами, ни разу не мёрзли из-за перебоев термостата, не привыкали к звукам выстрелов с улицы, запасаясь оружием перед тем, как выйти из дома вечером по делам. Но если я имею, как говорят ненавистники режима, "все роскоши жизни", то почему без пряток не могу обнять тех, кого люблю? Почему должен мучаться от вины перед ними, зная, как те волочат своё существование? Почему, высылая матери деньги, я каждый раз вынужден нанимать хакера, чтобы об этом никто не узнал? — Без этого никуда. — говорю бодро, усаживаясь на переднее сиденье, пока друг вставляет ключ в замок зажигания. — Спасибо, что забрал, Рич. — Да о чём вопрос? Опасно в Термитнике. Эти утырки наверняка ждут твоей выписки, чтоб выловить и добить окончательно. Он зажимает педаль, и мы выезжаем в сторону Центра. — Это навряд ли. Я ж им заплатил. — я не боюсь начинать подобные разговоры. Здесь нету ни следящих устройств, ни записывающего звук видеорегистратора. Двойная жизнь сделала меня осторожным. Единственный способ передать Тэйлору флэшку с данными Церкви и, не попавшись, надолго задержаться в Термитнике — лечь в больницу. Когда-то я сделал выбор между бездействием, подпитанным напускной жалостью к нестабильным, и бесконечной борьбой. Поэтому сейчас выбираю между петлёй и лезвием ножа в животе. — Да, но у них могли начаться проблемы. О твоём ранении все верха талдычут, вдруг моим дадут указание расследовать снова? Если вскроется переворот, то нас повесят. Всех. Без разбирательств. Рич был против идеи с наёмом бандитов, однако разубеждать не стал. Знал, что бесполезно. — Какие там проблемы? Они поговорят, но ничего не сделают. Не я первый, не я последний. Понимаю опасения друга, но знаю, что прав. Грабежи в Термитнике — дело обыденное. А ещё здесь парочка моих заводов. Ни у кого не возникнет вопросов. Подумав о ране, снова чувствую зуд и лёгкую боль. Ребята Шазы хорошо знают, куда бить. Где резать, чтобы мучать долго и медленно убивать. Но это именно то, что мне было нужно. Мы затихаем минут на десять. Серая картина за стеклом постепенно сменяется зеленью парков и чистотой. Ричард открывает окна, запуская прохладный ветер. Достаю зажигалку и решаю закурить. — Сестру увидел? — вопрос осторожный, ненавязчивый. Знаю, друг не обидится, если промолчу. Однако ему я доверяю больше, чем себе. — Был близок к этому, но не получилось. Снова. — выпускаю клуб дыма куда-то в сторону.— Придурки эти напали раньше положенного. Даже до района нужного не дошёл. Прежде, чем продолжить, прочищаю горло и отбиваю сигаретный пепел в выдвинутое окно. — Зато встретил позже. — невольно приподнимаю уголки губ. — В объятиях хилера и красноречивой позе. Друг улыбается тоже и качает головой, не отводя от красного светофора сосредоточенного взгляда. Его, и без того всегда внимательного и ответственного, работа в полиции сделала чересчур дотошным во всём. — Прям в больнице? — Прикинь? Красная голограмма становится зелёной, и машина пересекает очередной перекрёсток. — Какая она? — Понятия не имею. Мы не разговаривали, это была всего минута. Лу так смотрела, будто вспомнила... Мне не хочется признавать обратное, не хочется думать, сколько я пропустил. Сестра уже совсем взрослая, а в моей памяти она всё ещё маленькая девочка с тонкими рыжими косичками, которые я заплетал. — Освелл? — Только головой понимаю, что это не так. Рич впервые за всю дорогу поворачивается ко мне и смотрит с таким искренним сочувствием, что на душе становится немного теплее. Отвечаю благодарным взглядом и киваю, мол, всё хорошо. Воспоминания о детстве и полноценной семье продолжают кусать даже сейчас. Внутри до сих пор бьётся в отчаянии ребёнок, обречённый на жизнь, которую никогда не хотел. Я проклинаю мир за неравенство, за то, что значимость человека теперь крутится вокруг генов и денег. Ненавижу Церковь, насильно превращающую чистых детей в образцовых марионеток, равнодушных к бедам других, а псиоников в бесплатных рабов. — Ничего, друг. Скоро всё изменится. Надо не переставать верить. – Конечно. За последние несколько лет в сопротивление вступило много молодых чистых, желающих помочь нестабильным отстоять права на нормальную жизнь. Это предвещало серьёзные политические и социальные перемены. И давало надежду на светлое будущее для всех. Друг довёз меня до дома, погостил всего пару часов и ушёл, тактично дав пространство и время прийти в себя после долгого пребывания на больничной койке. Я бы с удовольствием сел на байк и уехал за черту города. Жаль, что сейчас не могу. А пригласить хилера, чтоб поправиться быстрее, даже не думаю. Из принципа. С моей позицией использовать ресурсы псиоников как-то лицемерно, что ли. Только это ничего не изменит. И поэтому от мыслей о Лу у меня, как и у нашей матери, каждый раз сжимается сердце. Помню, когда радостные родители сказали, что ждут второго ребёнка. Признаться честно, я хотел брата. Очевидно, почему. С мальчиками можно зависать за компом, гулять, лазать по заброшкам и старым шахтам, каких в Ле Лож было немало. Представлял, как с дворовыми друзьями научил бы его играть в футбол и собирать конструктор. Даже стал копить карманные деньги на новенький мяч. "Девочки все вредные и противные". — говорил я, вспоминая своих одноклассниц. Но всё изменилось, и меньше, чем через год, соседняя с моей комнатой спальня была отремонтирована под розовую детскую. А живущая там малышка оказалась совсем не плохой. Она смешно измазывалась кашей, когда училась держать ложку. Забирала все мои машинки, оставляя кукол пылиться на полке. Ходила за мною хвостиком, упрашивая поиграть, и я, конечно, не мог отказать. Маленькая Лу была замечательной. Уверен, она такая же и сейчас. "Умная, ответственная, прямолинейная, сильная". Так мою сестру однажды охарактеризовал Иво Мартен за бокалом вина. Готов поспорить, глава Инквизиции уважает её не просто так. Оставшийся день проходит за работой. Не успеваю просмотреть высланные квартальные отчёты часовых заводов, как на одном из мобильных раздаётся звонок. Поднимаю трубку, долго не раздумывая. — Алло? Я уже знаю, кто связался со мной, но спрашиваю, не веря в происходящее до конца. — Кто? На другом конце линии раздаётся совсем незнакомый и в то же время родной голос. — Лу Рид.