Брат

Моё тело едва не вздрагивает, когда в слух врезается хлопок закрывшейся двери палаты. Я даже не оборачиваюсь на звук, только наслаждаюсь свежестью ветра из приоткрытого окна. Представляю, как гоню на байке по одинокой трассе и с каждой секундой набираю скорость. От одной мысли душа жалобно ноет, просит свободы, которой так не хватает в больничных стенах. — Есть разговор. Легкий попискивающий скрип резиновой подошвы о мокрый линолеум. Потряхивающая пачка сигарет в грудном кармане халата. Медбрат становится рядом с моей постелью и облокачивается о подоконник. — Сегодня без капельниц, хилер? Спрашиваю так, будто совсем не тошнит от бесконечных лекарств. Но мои руки, давно посиневшие от ежедневных проколов, говорят сами за себя. Он смотрит странно, пытается уличить в чём-то. А мне с этого забавно, почти смешно. Растягиваю губы в ехидной усмешке, отметив контраст между его давящим взглядом, который я выдерживаю без труда, и растерянным лицом прошедшей ночью. — Или боишься, что расскажу о твоих похождениях? Даже не пытаюсь сдержаться, чтобы не подшутить над ним. В похожей ситуации добавил бы парочку неприличных комментариев, но сейчас замолкаю. Дело не в уважении и совсем не в том, что он ухаживает за мной все эти дни. Йонас не реагирует, только, кажется, начинает прожигать с новой силой. Точнее, безуспешно пытается. — Что вас с ней связывает? Не сказать, что вопрос в лоб застаёт врасплох, но обезоруживает, ударив по слабому месту. Лёгкое беспокойство возвращается, поток мыслей, не дававший вчера долго заснуть, заполоняет голову вновь. Виду не подаю, вытягиваю уголки губ ещё шире, чтобы закрыться от внезапного наступления. — С кем это? Конечно, знаю, о ком идёт речь. Но с чего мне открываться практически незнакомому человеку? Уж тем более лёжа на больничной койке с перемотанным животом. Я не могу даже подняться на ноги и выйти из уязвимого положения. Глаза Йонаса сверкают то ли от гнева, то ли от безысходности. Мне до этого и дела нет. Отворачиваюсь обратно к окну и посматриваю на полупустой больничный дворик. — Имя Лу Рид тебе о чём-нибудь говорит? Не отступает. Сжимает в кулак угол подоконника и резко отпускает, заметив, что я обратил внимание на его напряжение. Настроение паясничать пропадает. — Сначала объясни кое-что. — Запрокидываю руки за голову. — Почему я должен тебе отвечать? Теперь нападаю уже я. Мысленно оказываюсь в своём кабинете, почти тактильно ощущаю гладкое кожаное кресло вместо синтетических больничных подушек. Смотрю на Йонаса, как на своего заместителя, при любой возможности прыгающего выше головы, человека, которого мечтаю уволить не первый месяц. Терпеливо выжидаю. Если уж так просит, то пускай даст что-то взамен. Готовлюсь при случае поставить на место наглого хилера. А он, походу, сбавляет обороты. — Она... — он заминается, но сразу продолжает. — ... близкий для меня человек. Киваю коротко, без улыбки. Этих слов мне достаточно, чтобы всё понять. Вспоминаю, как он прижимал к себе Лу, как смотрел ей в глаза. За многие годы общения с людьми из разных слоёв общества я стал понимать их сильнее эмпатиков высоких ступеней. Наверное, это помогает мне оставаться на вершине и по сей день. Медленно приподнимаюсь, усаживаясь на жёстком матраце. Открывать ли Бэру правду сейчас? Взболтни этот парень лишнего — очередная попытка встретиться с Лу Рид без лишних глаз и ушей будет провалена. Долгие годы под наблюдением Церкви научили меня не рисковать. Но что, если наладить с ним контакт? Получу ли надёжного союзника? Наклоняюсь к прикроватной тумбе и открываю ящик. Кончики пальцев касаются мягких вязаных полотенец, отданных матерью во время одной из наших тайных встреч. Сжимаю челюсти, вспоминая её слёзы. Прорываюсь ко дну полки, наконец найдя то, что всегда ношу с собой. Бросаю фотографии на подоконник так, чтобы хилер их внимательно рассмотрел. Первая — мальчик, сидящий на кресле со свёртком на руках, позади стоят счастливые мужчина и женщина. Это то самое фото, которое я храню с детства. Вторая — совсем маленькая девочка с рыжими волосами наблюдает в зеркале за попытками своего брата заплести косички. Тогда, кажется, я помогал матери собрать её погулять. Третья — снимок лица с досье сотрудника Корпуса. Я ещё в начале поисков написал на нём красным маркером слово "сестра". — Для меня тоже. — Выдыхаю тяжело, с искренней болью. — Вот только она даже не знает, кто я такой. Замечательная девочка, которой я отдавал все свои игрушечные машинки и завязывал банты, совсем меня не помнит.

***

Серая роба, въевшийся запах крепкого кофе и мелкие шрамы на руках — это те немногие детали, сохранившиеся в моей памяти об отце. У меня его взгляд: открытый, в душу смотрящий. Возможно, и его темперамент: отец излучал спокойствие, надёжность и силу, а я, вроде, такой же, но изредка бываю вспыльчив. Каждое утро Альфред первым доедал свой завтрак, целовал маму в щёку и легко трепал сонного меня по голове. Работал на шахтах до самого вечера и, вернувшись, мог привезти вещи из доштормового мира — осколки прошлого, когда люди не делились на чистых и нестабильных, были немного беззаботней и счастливей нас. Так старые, почти древние, часы с застывшими на времени 7:36 стрелками по чистой случайности стали небольшим предсказанием дела моей жизни. Я ещё не знал, что лет через пятнадцать запущу по всему Нью-Пари сотни тысяч механических, электронных и радиационных часов, а винтажный сувенир останется висеть в моём кабинете, каждый день напоминая, откуда я начинал свой путь. Не исключаю, что мои тогда ещё детские наивные глаза показывали отца лучше, чем он мог на самом деле быть. Но я отдал бы всё, чтобы помнить его именно таким, героем, который всегда кормил и защищал тех, кого любил. Мне кажется, я стал во многом похож на Альфреда Рида, видел эту гордость во взгляде матери, читал её слова между строк. Иначе своей вечной потребности о ком-то заботиться объяснить не могу. В первый раз я это понял, когда мама принесла с улицы истощённого котёнка. Вообще, не один раз она выхаживала зверюшек с улицы, но почему-то в душе моей отложился самый первый питомец — вечно болеющий белый кот с длинными усами. Я долго плакал, когда он умер. Однако именно первая потеря открыла для меня самый большой страх, позже ставший реальностью: остаться одному. Я понял это во второй раз, когда родилась Лу. Не знаю, что любил больше — сестру или чувствовать себя взрослым, присматривая за ней. Мой папа был упрям и мудр, учил никогда не оставаться на месте без необходимости, идти вперёд по головам, если потребуется, но в тоже время быть готовым усмирить свои нрав и амбиции, когда станет слишком опасно. Именно так отец возвысился вверх, как позже возвысился я, как, возможно, смогла сделать это и моя сестра. Уже не сосчитаю, сколько раз по телевизору видел её рядом с самим Приором. Сердце сжимается до сих пор. А вдруг Лу на стороне тех козлов, из-за которых раскололась наша семья?

***

— Рид, ты ебанулся? — Мой сосед через стенку Ричард щипает переносицу и отворачивается к кровати. — Ты снова собираешься ночью в архив? Я молчу в знак согласия, нисколько не удивившись реакции лучшего друга. Знаю, что поступаю опрометчиво, что он волнуется за меня, но ничего не могу с собою поделать. — А что ты предлагаешь? Я должен узнать, в порядке ли моя семья. Некоторые воспоминания о детстве стали понемногу стираться и путаться после нескольких лет обучения в интернате для чистых. Нескольких лет режима, в котором дети теряли себя и постепенно превращались в преданных церковных пешек. Видеть родственников здесь никому не позволяют с самого прибытия. Навряд ли дадут сделать это даже после выпуска. Церкви не нравится, что чистые растут в семьях бок о бок с псиониками и нестабильными. Особенно не нравятся те, кто закрепляют своих детей в деревенских поликлиниках или больницах Термитника, отдают в самые обычные школы и не переезжают поближе к Центру. Мои родители одни из таких. Они не то чтобы вредные к просьбам сверху, просто из-за работы отца физически не могли и не могут покинуть Ле Лож. Ситуацию усугубила сниженная в последнее время лояльность Альфреда Рида. Власти нужно больше сторонников, а возможность сочувствия чистых своим близким лишила бы Церковь и без того шаткого доверия. До меня это дошло годам так к тринадцати, когда последние отголоски моей детской наивности остались за дверью тёмного сырого подвала, в котором меня держали три дня после очередного бунта. — Тебя же снова накажут. Ричард говорит это скорее себе, чем мне. Уж кто-кто, а я перестал бояться воспитателей уже после третьего избиения розгами. Моя спина всегда теперь будет шершавой от шрамов, зато я остаюсь одним из немногих, кому к девятнадцати годам не запудрили мозги рассказами про Единого. — Накажут. Но отец не приходит несколько месяцев. Не знаю, как папа нашёл место, где меня держат. Я не терял надежду на лучшее и смысла бороться дальше, пока он продолжал регулярно появляться возле ворот. Конечно, его каждый раз силком уводили обратно, наверняка устанавливали слежку за нашим домом, цепляли к его одежде жучки, однако задерживать не спешили. Запросы руководства интерната либо не доходили до соответствующих инстанций, либо директор из сочувствия не отправляла их вообще. Второе маловероятно, конечно. Временами мне удавалось подбежать к отцу и поговорить до того, как охрана хватится. Дежурные в основном ошивались у центральных ворот, а боковые намертво запирали, устанавливая наверху колючую проволоку. Но Альфреду не нужно было перелезать через всё это и проникать на территорию интерната. Он всего лишь хотел увидеть своего сына, убедиться, что он в порядке за этими железными решётками. И я каждый раз лгал, скрывая под формой ссадины и ушибы. — И всё равно. Тебе прошлого раза не хватило? Я зажмуриваюсь, чувствуя фантомную боль от когда-то сломанной руки. Кажется, чем старше мы становились, тем безжалостней были учителя и воспитатели. — Я не прошу тебя идти за мной, как в тот раз. Смотрю на друга, рефлекторно почесавшего тонкий шрам на лбу, и ещё больше убеждаюсь в своём решении пойти один. Ричард кидает тяжёлый взгляд из-за спины, хмурится. — Эти люди не способны сочувствовать. Однажды они сделают тебя калекой. — Мне не нужно видеть лицо товарища, чтобы понять, с какой силой сжимаются его губы. — Как Джейса. Вздыхаю, вспоминая своего соседа по парте. Бледный узкоглазый парень, веселящийся со мной на уроках и бегущий впереди всех на физкультуре, теперь не может долго стоять без костылей. Воспитатели недавно перехватили письма его матери за последние полгода. Меня тоже жестоко наказывали за контакты с отцом. Однако прекращать я не собирался. — Рич, я обязан проверить. Тогда друг не смог меня отговорить, и на следующее утро моё тело уже было привязано к столбу. Не помню, сколько меня тогда пороли, не считал удары. Казалось, это был единственный раз, когда я перестал чувствовать. Потом однокурсники тащили меня к медпункту, словно я превратился в манекен на сломанном механизме. Спрашивали, что случилось, но по моему горлу будто стекал раскалённый металл. Я не мог вымолвить ни слова. В ту ночь осколки прежнего меня остались у архивного монитора. Даже спустя несколько лет я с тем же ужасом вспоминаю, как открыл файл с данными и увидел последнюю запись. Обновлено два месяца назад. Трагедия в шахте закончилась гибелью нескольких человек... Я продолжал перечитывать новость, пока не заболели глаза. Осознание не пришло даже после того, как я перезагрузил компьютер в надежде на то, что это какая-то ошибка. Лучше бы Альфред просто бросил меня. Когда первичный шок отошёл, мысли озаботила судьба матери и сестры. Прежней жизни больше не будет. Мой отец мёртв.