Lustful eyes filled with love

      Хёнджин вскрикивает звонким, надломившемся в самом верху голосом, и от этого звука сжавшиеся внутренности окатывает жаркой волной. В комнате стоит удушливый запах чистого вожделения с нотой тёмной, ненормальной жажды обладать – им пропиталось всё: от смятых простыней на постели до кончиков светлых длинных волос. Тонкий свист рассекает густой словно кисель воздух и не успевает даже отзвучать, снова прерванный громким, надрывным всхлипом.       Минхо отводит руку и крепче сжимает рукоять флоггера. Крутит затёкшим запястьем. Предплечье почти онемело от силы, которую он прилагал последние двадцать минут, с упоением отпуская длинные концы плети в полет. Снова и снова. И снова. Пока Хёнджин, полностью обнажённый, связанный по рукам на краю кровати, будто пойманная в сети паука бабочка, извивался, плакал и исполнял неповторимый, потрясающий танец, натирая об пол голые колени. Его запястья были умело, аккуратно и крайне надёжно перевязаны верёвкой, он бездумно хватался пальцами за простыни и стягивал их к лицу и груди, обнажая край матраса, заглушая стоны и всхлипы, пока стоял на коленях перед кроватью – своей единственной точкой опоры. Его бёдра начали дрожать ещё до того, как подошли к концу первые десять ударов, так что теперь, когда Минхо берёт паузу после двадцать пятого, он знает, что Хёнджин очень, очень близко, но не сможет кончить, пока он ему не поможет.       Пока не позволит.       Хёнджин никогда не был послушным нижним. Правила поведения были для него чем-то, что стояло под номером один в списке его развлечений, особенно когда дело касалось Минхо. Сегодняшний день был редким исключением, да и то, в конце концов, Хёнджин вернулся к своим привычным забавам – конечно же, они оба знали, что он не сдержит своё обещание, что он хотел, чтобы Минхо не пожалел его – за что и получил наказание. Он всегда испытывал терпение старшего буквально каждую секунду, находясь с ним в одном пространстве, и даже по телефону или в переписке. Каждый его вздох излучал немой, но кожей ощутимый вызов, сигнал, намёк. Минхо знал, что Хёнджин никогда не имел цели разозлить его всерьёз, он просто нуждался в том, чтобы его оборвали, грубо дёрнули и поставили на место. К их общему удовольствию Минхо отлично это умел, хотел и делал. Он никогда не ошибался и всегда знал, как завести Хёнджина до предела и где прикоснуться к нему, чтобы он начал умолять, а потом просто брал его и делал всё, что ему захочется. Всё, чего сам Хёнджин хотел и в чём не всегда находил силы признаться.       Разгорячённое, сильное и вместе с тем изящное тело дрожит, ненадолго оставленное в покое. По нему скользит взгляд тёмных, оголодавших глаз, огибает линии и оставленные хвостами плети светло-красные следы. Такие пройдут к вечеру завтрашнего дня, но Минхо почти видит, как под этой светлой кожей в крови кипит адреналин. То, что заставляет Хёнджина изгибать поясницу, тереться о постель и умоляюще хныкать, теряя последние крохи гордости. То, что вынуждает просить ещё, а затем терять себя в захлестнувшей эйфории, стекая к ногам Минхо или сворачиваясь в его объятиях, пока пульс очень долго приходит в норму и сознание проясняется.       Взгляд прикипает к розовым, наверняка очень горячим ягодицам, рот наполняется слюной. Минхо подавляет порыв снять перчатки и прикоснуться к ним голыми руками, огладить и сжать, чтобы ощутить нежность и мягкость исхлёстанной кожи, услышать болезненное шипение и умоляющие стоны. Не сейчас, позже.       Он ещё не закончил.       В висках сквозит лёгкость, будто он пьян, но его рука тверда, взгляд горит скальпельно-острой ясностью. В груди скребёт животный, навязчивый голод. Минхо всегда держится до последнего, до самого края, когда уже только падать вниз, или всё будет испорчено. Так веселее всего, потому что Хёнджин знает, что будет растерзан на кусочки, но не имеет понятия, когда именно. Это накаляет их добела.       Он потуже натягивает на пальцы кожаную перчатку, ограждающую от мозолей – рукоять флоггера груба – и разрывает воздух новым приглушённым свистом и ещё одним чужим умоляющим вскриком. Из груди рвётся удовлетворённый вздох, глаза на мгновение прикрываются от удовольствия, на губах мелькает хмельная улыбка. Хёнджин совершенен. Он отдаётся без остатка каждый раз как в последний, принимает всё с такой жадностью, с таким порочным наслаждением, что Минхо засматривается, любуется как заворожённый. Если бы только Хёнджин ещё умел быть благодарным, он бы был образцом, но Минхо никогда не любил шаблонные образы. Чужая строптивость одурманивает его и заводит.       Он снова отпускает плеть в полёт, позволяя той жить своей жизнью, и она, как кисть в руке художника, пускается в пляс по безупречному, беспокойному мольберту. В неярком свете комнаты тело Хёнджина состоит из напряжённых, плавных линий, идущих волнами от каждого удара. Кожа поблёскивает от выступившей испарины, волосы растрепались, пальцы связанных рук побелели от силы, с которой он цепляется за постель. Коленопреклонённый, он похож на шедевр живописи – изображение смертного греха сладострастия. Тонкие рёбра обозначаются под кожей от каждого частого вздоха. На каждый третий дыхание замирает, бёдра вспыхивают под хвостами плети, напрягаются, он трётся о постель грудью и скулит, пытаясь осесть на пол. Минхо знает – кожа горячо зудит, к ней нестерпимо хочется прикоснуться, прижать ладони, потереть, чтобы это чувство прошло. Хёнджину больно, но эта боль возникает лишь колючими быстрыми вспышками, сразу после растекаясь по сосудам и нервным окончаниям обжигающими волнами. Она делает его чувствительным, плавит ему кости, собирается томительной тяжестью в паху, заставляет его почувствовать себя жалким и уязвимым – то, что ему нравится больше всего, и поэтому Минхо порет его, не жалея своей ноющей от напряжения руки, до тех пор, пока не отсчитывает все предназначенные удары. К последней пятёрке Хёнджин беспрерывно всхлипывает и хнычет, неразборчиво умоляя.       Отброшенный флоггер приземляется на кровать, пальцы по очереди нетерпеливо сдёргивают перчатки с ладоней, и Минхо опускается позади младшего на колени и прижимается к нему всем телом. Голые руки прикасаются к исхлёстанным, горячим ягодицам, безжалостно сжимают воспалённую мякоть, отпускают и скользят вверх по пояснице и талии. Хёнджин в его объятиях вскидывается, шипит, издаёт плачущий, беспомощный звук. От него исходит невероятный, пьянящий жар. Минхо бесцеремонно, жадно, по-хозяйски ощупывает и гладит его извивающееся тело – от поясницы ладони перетекают на живот, большими пальцами оцарапывают выступающие тазовые косточки, поднимаются по мышцам пресса к груди. Чужие бёдра вздрагивают и дёргаются вперёд. Хёнджин совсем разбито хрипит, оторвав лицо от постели.       Его голова забита только кричащим желанием, чтобы Минхо прикоснулся к истекающему смазкой члену, но он знает, что тот этого не сделает. Хёнджин уже украл один оргазм этим вечером – намеренно – хорошо зная, что за это его накажут. Он решил, что может проигнорировать указание не прикасаться к себе, пока внутри него вибрировала растягивающая его пробка, и ему за это ничего не будет. Если уже быть совсем честным, он хотел, чтобы Минхо отругал его, сказал, как разочарован, и не сдерживался – его гнев всегда был пылающим как костёр, в сердце которого Хёнджин мечтал оказаться. Он играл действительно грязно ради этого – изображал прилежную, преданную покорность и сумел (пусть даже всего на мгновение) обвести старшего вокруг пальца. Может быть, теперь он жалеет и хочет молить о снисхождении, но в конце концов всё равно никто из них не проиграет.       Он шумно ахает, когда Минхо прижимает пальцем его левый сосок, а его губы скользят по плечу, и дыхание ошпаривает влажную кожу. Любые его попытки дёрнуться, вырваться так легко пресекаются, что ему кажется он весь становится текучим, слабым, так что только твёрдые, грубые объятия не дают осесть на пол. Больше всего эти объятия похожи на мёртвую хватку хищника, сомкнувшего зубы на горле своей добычи.       Тело мелко дрожит от возбуждения, выкрученного на максимум, и пережитого адреналина. Хёнджин содрогается от каждого смазанного поцелуя, оставленного на его плечах, затылке и шее, задыхается от ощущения, как Минхо втягивает носом его запах, и стонет от его пальцев, сдавливающих и растирающих соски. Он сходит с ума, ему кажется, что он взорвётся, как только старший подарит ему всего одно прикосновение, и он не выдерживает, прохныкав сорвавшимся голосом:       – Пожалуйста, х-хён. Пожалуйста…       Прикосновения исчезают пугающе быстро, объятия испаряются, оставив за собой порыв воздуха и рассыпавшиеся по взмокшей коже мурашки. Хёнджин не успевает опомниться, только сдавленно охает, когда сильная рука отрывает его от постели за плечо и вздёргивает под локоть. Затёкшие от одного положения ноги не слушаются его, он неуклюже запинается, как пьяный, едва поворачивается вокруг себя и падает обратно на кровать спиной. Оставленные на теле следы вспыхивают жарким зудом от встречи с покрывалом. Связанные руки естественным образом безвольно прижимаются к груди, глаза поспешно находят чужое лицо, и Хёнджин замирает испуганным маленьким зверьком, когда Минхо упирается рукой в постель над его плечом.       Только Ли Минхо может поднять одну бровь так, чтобы после опустить вместе с ней его на колени. Если бы он стоял на ногах, то рухнул бы. Но сейчас от чужого тона только перехватывает дыхание и на глаза набегают горячие возбуждённые слёзы.       – Всё ещё хён, вот как, – Минхо мягко улыбается, но в его взгляде мелькает что-то, от чего Хёнджин весь сжимается и втягивает голову в плечи. – Твоё наказание длилось недостаточно долго.       Всё тело идёт мурашками словно волдырями от окатившего обжигающим льдом испуга.       – Нет, пожалуйста! – Хёнджин вскидывается, его глаза расширяются, суетливо мечутся по чертам чужого лица. – Я не хотел, я просто… Я забылся.       – И? – холод, который Минхо пускает в голос, заставляет его хотеть скулить перед ним. Ошеломлённый, Хёнджин беспомощно открывает рот.       – Простите меня… Господин. Простите, пожалуйста.       Тёмные, острые глаза теплеют на сотую долю градуса. Минхо наклоняется к нему, замирает прямо над его приоткрытыми, выпускающими частые вздохи губами и опускает к ним взгляд. Это не длится даже пару секунд, но Хёнджин мысленно погибает, изведённый желанием вымолить поцелуй или самостоятельно приподняться навстречу и прикоснуться. Эта жажда выжигает ему кровь. Но он не смеет ослушаться ещё раз, не может своевольничать сразу же после того, как попросил прощения. Брови жалобно ломаются к переносице и пальцы сжимаются на груди. Чужое дыхание жжёт покусанные губы, когда Минхо говорит, вкладывая ему это в уста как истину:       – Ты такой наглый и непослушный. Я слишком добр к тебе, Хёнджин-и, а ты не испытываешь никакой благодарности. Мне следует перестать слушать твоё нытьё и просто использовать тебя, как свою хорошенькую игрушку. Что скажешь? Ты же этого хотел.       Бессвязный звук, который младший выдыхает из самых глубин своего существа, такой до одури умоляющий, так глубоко выражающий желание отдаться и жадную просьбу взять, что Минхо на секунду теряет самообладание, моргнув, и в пальцах сжимает смятую простынь над головой Хёнджина. Их общее тяжёлое дыхание смешивается, наполняет пространство между ними опасно густой похотью. Минхо собирается поджечь её и смотреть, как её пламя охватывает их тела, сжигает дотла, и пепел смешивается между собой воедино.       Он видит, как Хёнджин изнывает, словно жаждущий пить у кромки водоёма, как его губы подрагивают и как он приподнимает подбородок, вымаливая хотя бы мимолётный поцелуй, но боится попросить. Минхо не целует его намеренно. Потому что ему нравится, когда строптивость младшего разбивается на осколки о его отчаяние, ему нравится смотреть, как Хёнджин протекает сквозь его пальцы, безраздельно отдавая себя. Но ещё потому, что поцеловать эти губы означает потерять контроль над собой, ведь на самом деле не Минхо тот, кто имеет всю власть.       Он обманчиво ласково хмыкает, так и не получив никакого ответа, и уходит от поцелуя, мазнув губами по тёплой щеке. Они касаются скулы, скользят по ушной раковине, когда он опирается на предплечье, и цепляют мочку под дрожащий вздох Хёнджина, шевельнувший волосы над его виском. Минхо чувствует, как чужие пальцы связанных рук неловко хватаются за его футболку, и даже через ткань прикосновения жгут его. Хёнджин – живое пламя.       – Ты думаешь, что уже получил своё наказание и теперь снова хочешь награду, не так ли? – Минхо не ждёт ответа, шепнув на ухо. Его ладонь ложится на напряжённый живот, мышцы под пальцами мгновенно сокращаются, Хёнджин под ним выгибается в пояснице и слабо вскидывает бёдра. У него так крепко стоит, что ему почти больно, хотя он кончил до этого, но тело, словно безумное, хочет ещё.       – У тебя такое большое самомнение, Хёнджин, – ничего не стоит добавить в голос ноту недовольного снисхождения, чтобы чужая дрожь под пальцами затуманила разум. Минхо ведёт носом по горячей шее и кладёт на горло ладонь, а затем снова нависает, наваливается сверху и вклинивает колено между широко разведённых ног. Пульс бьётся в руке, и Хёнджин точно так же бьётся между старшим и постелью, когда напряжённое бедро того в грубой джинсовой ткани прижимается к его ноющему члену. Оргазм так близко, он почти вибрирует в кончиках немеющих поджавшихся пальцев, от этого в уголках глаз закипают слёзы.       – Поплачь для меня, – Минхо гладит ладонью сокращающееся от всхлипов горло, не собираясь душить, – чтобы я знал, что ты сожалеешь о том, как развратно, грязно и жалко себя ведёшь.       Глаза Хёнджина похожи на хрусталь, когда влага переполняет их и переливается через нижнее веко и внешние уголки глаз, покатившись по вискам. Минхо задыхается, жадно шаря взглядом по чертам красивого лица, в тоне прорезывается рык.       – И двигайся, – бедро безжалостно прижимается к промежности теснее под ошеломлённый влажный стон, эхом отскочивший от стен. – Господин помогает тебе.       Эти слова отнимают у Хёнджина дар речи, он моргает мокрыми ресницами, задыхается и всхлипывает, разбитый от унижения и возбуждённый настолько сильно, что приказ воспринимается как долгожданный подарок, поощрение, разрешение. Так что он хватается за него со всей поспешностью, стыда уже нет совсем – только пульсирующее во всем теле желание кончить. Трясущиеся пальцы на связанных руках тянут Минхо за ворот футболки, из горла вырывается высокий скулёж, он вскидывает бёдра, пачкая смазкой чужие джинсы, проезжается по грубой ткани покрасневшей головкой и плачет от скрутившего низ живота удовольствия. Ему стойко кажется, что он упадёт, и от этого почти страшно, хотя падать некуда, до края кровати так далеко, а чужие руки держат так крепко. Но ощущения переполняют, опустошают разум, Хёнджин изнывает, извивается под старшим и сгорает дотла, его бёдра рвано двигаются, он трётся о напряжённое бедро, и одна только мысль об этом, промелькнувшая в пустой-пустой голове, заставляет его выгнуться в спине и громко застонать, зажмурив глаза.       Минхо взял его за руку и довёл до безумия.       Тёплые пальцы стирают слёзы с щеки, оглаживают её, ладонь скользит под затылок и удерживает. Минхо опирается на локти, низко склонившись, проводит большим пальцем по раскрытым губам и твёрдо шепчет:       – Смотри на меня, Хёнджин-и. Смотри в глаза, – он повторяет, пока не добивается затуманенного, умоляющего взгляда в ответ из-под слипшихся тёмными треугольничками ресниц. – Смотри.       Хёнджин безупречный, от его красоты, приведённой в полный беспорядок, перехватывает дыхание. Минхо чувствует себя жадным, алчным, жаждущим поглотить его всего без остатка. Он хочет попробовать на вкус каждый миллиметр его кожи, проглотить каждый его стон и крик, хочет, чтобы Хёнджин растворился от удовольствия на кончиках его пальцев, пока он прикасается к нему.       То, как хаотично, в неудержимой нужде Хёнджин трётся о него, гонясь за оргазмом, заставляет Минхо сильнее прижать его к постели и усилить трение, двинув бёдрами навстречу. Он и сам держится на добром слове, стиснув зубы и шумно выдохнув.       – Я.. ах, я… Госп… – голос младшего срывается, он хнычет, из последних сил стараясь не отводить взгляда от тёмных глаз, пригвоздивших к постели, почти не видя чужого лица от слёз, но чувствуя, как Минхо смотрит на него. Голодным хищником.       Бёдра охватывает мелкая дрожь, колени дёргаются друг к другу и натыкаются на чужие бёдра.       – Молодец, – Минхо хрипло отзывается, зарываясь пальцами в светлые, повлажневшие от пота волосы и глазами шаря по нежному, искажённому лицу. – Не спрашивай разрешения. Мой хороший мальчик, такой красивый и терпеливый. Господин гордится тобой.       Хёнджин кончает почти бесшумно. Почти мгновенно от этих слов. Его рот раскрывается в немом стоне, но не роняет ни звука – только дрожащий вздох и сдавленный хрип. Брови ломаются под острым углом, лоб прорезывает уязвимая морщинка, он крепко зажмуривается, откинув голову, и под веками мелькает белок закатившихся глаз. Бёдра вскидываются, крупно вздрагивают, ноги охватывает дрожь, которую Минхо чувствует, и напряжённый живот орошают вязкие горячие капли спермы. Она попадает на джинсы старшего, стекает и портит ткань так же, как он испортил Хёнджина, содрогающегося от сладких спазмов.       Минхо стоит усилий разжать окостеневшие от напряжения объятия и приподняться. Хёнджин дрожаще стонет, теряя жар и тяжесть его тела, и с трудом приподнимает отяжелевшие веки. У него дрожат даже губы от тягучей, заполнившей каждый сосуд и каждую вену истомы, и отголоски сокрушительного оргазма произвольно потряхивают его, разморенного, безвольно обмякшего посреди смятой, испачканной постели. Грудь часто вздымается от тяжёлого, загнанного дыхания, кожа блестит от испарины.       Он на минуту теряет реальность, тело чувствуется свинцово-тяжелым и в то же время лёгким как облако. Хёнджин осознает, что Минхо развязывает верёвку на его запястьях, только когда тот начинает ласково растирать кожу, она немного саднит, и младший чувствует свободу, от которой успел отвыкнуть. Он просыпается от секундного забытья, руки сами тянутся к чужим плечам, подрагивающие пальцы скользят по ткани футболки, прикасаются подушечками к горячей шее, обнимают затылок. Минхо вновь обращает внимание на его расслабленное и вместе с тем снова просящее лицо, на приподнявшийся подбородок. На то, как Хёнджин подставляет приоткрытые губы. Он уже не в силах сдержать ответное желание.       Подхватив ослабшие руки младшего, соскользнувшие с его плеч, Минхо поднимает их обратно, помогает обнять себя за шею, наклоняется ниже и соединяет их губы.       Он думал, что они сорвались, ещё когда он подтащил Хёнджина по полу к постели и вынул перчатки с плетью. Но этот поцелуй ощущается как окончательная потеря рассудка.       Хёнджин заново оживает под ним, становится беспокойным, гнущимся в его руках. Его пальцы вплетаются в волосы, посылают по взмокшей спине мурашки. Он слабо стонет, впустив в свой рот язык старшего, тянет к себе, и Минхо глухо мычит в ответ, как оголодавший въедаясь в его губы. Видит бог, он хочет быть нежным теперь, когда Хёнджин испытал второй, сильный оргазм, но собственное возбуждение, так долго сдерживаемое, затуманивает взгляд.       Между ними много слюны, губы трутся друг о друга, Минхо покрывает их быстрыми, слабыми укусами и позволяет кусать себя. Хёнджин приглушённо хнычет, когда он вылизывает его рот так напористо, что у обоих кружится голова. И без того давно сбитое дыхание отказывает очень быстро, но младший ненасытно тянется к нему так, как будто умирает от голода. Хёнджин любит целоваться, нуждается в поцелуях, и Минхо сознательно лишал его их так долго.       Чтобы теперь осознать до дрожи вниз по спине, что не выдержит ещё пары таких хнычущих стонов, оседающих на кончике языка.       Поцелуй прерывается с мокрым звуком и ошпарившим губы горячим выдохом на двоих. Всё, что может Минхо – с рвением жаждущего, тянущегося к воде, снова прильнуть к чужому лицу, покрывая быстрыми, скользящими прикосновениями щеки, виски, веки, и запальчиво шептать:       – Хёнджин-и… Позволь мне, милый, пожалуйста. Ты мне так нужен.       – Я… Пожалуйста, я хочу.. используйте мой рот, – он почти что перебивает, жмуря глаза от поцелуев и цепляясь за измятую футболку Минхо до побеления пальцев.       – Чёрт, Хёнджин, – Минхо стонет, ещё не успев полностью осознать, когда его руки уже поднимают младшего за плечи. Сев на постели, они вцепляются друг в друга, остервенело целуясь, прикасаясь везде, куда могут дотянуться, как будто до этого не занимались сексом два часа подряд. Минхо укрывает жадными, кусачими поцелуями всю его шею и плечи, оставляя за собой россыпи меток, расцветающих маками, и Хёнджин в его тесных объятиях извивается, тянет за волосы и стонет, так хорошо стонет.       Минхо больше не может приказывать, а Хёнджин в этом не нуждается – стекает с кровати на пол, как только старший размыкает мёртвую хватку на талии, чтобы стянуть через голову влажную от пота футболку. Подползает на коленях и прижимается к нему между ног, нетерпеливо, быстро расстёгивая пуговицу и молнию на джинсах. Слетают условности и установленные правила, которым они хотели следовать всё это время, напряжение, наполняющее комнату, горит – важно только это. И то, как Хёнджин сдвигает вниз промокшее от смазки бельё, обхватывает болезненно-твёрдый член ладонью и берёт в рот.       Минхо хватает его за волосы, когда бёдра непроизвольно дёргаются навстречу, погрузив его глубже во влажную узость горла. Хриплый стон кажется не своим вовсе. Покрасневшие от поцелуев губы смыкаются, скользят выше, собирают блестящую смазку, и вслед за ними головку облизывает язык, вынудив задрожать и прикрыть на мгновение глаза. Минхо тонет, и ему жаль, что это не продлится долго.       Хёнджин не заботится о собирающейся в уголках губ слюне, не стирает её, когда она течёт струйкой по подбородку. Он двигает головой, трётся губами о член, скользит языком и глухо постанывает от горячей тяжести и привкуса смазки. От того, как Минхо притягивает его за волосы, и его член начинает пульсировать, слабо врезаясь в заднюю стенку горла. Даже так Минхо удерживает его от того, чтобы он не брал слишком много, не давился и не почувствовал боли. Хёнджину кажется, что он заплачет от того, как сильно хочет доставить такое же огромное удовольствие, которое получил сам. Ладони сжимают напряжённые бёдра Минхо, гладят, цепляются пальцами за пояс сбившихся вниз джинсов, Хёнджин ни на секунду не останавливается, сглатывая вокруг члена, отодвигается, почти выпустив изо рта, и вылизывает, посасывает покрасневшую головку. Выпрашивает чужой оргазм как награду.       – Остановись, если не хочешь, чтобы я…       Голос Минхо запыхавшийся и хриплый, пальцы ослабляют хватку в волосах, давая отстраниться, если Хёнджин хочет, но он отрицательно мычит, тянется навстречу и снова берёт глубоко, теснее смыкая губы и позволив проскользнуть по языку до горла. Вязкая горячая сперма брызгает на корень языка, выплескивается толчками и наполняет рот. Низкий стон, с которым Минхо хватается за его плечо, делает с Хёнджином что-то – бёдра прижимаются друг к другу и содрогаются от сухого оргазма, раскалённой добела молнией прошившего позвоночник. Он скулит вокруг пульсирующего члена и выпускает его изо рта, с трудом сглатывая и привалившись к бедру старшего.       Там, откуда он начал.       Губы выпачканы смазкой, слюной и спермой, приоткрытые и тяжело дышащие, пока Минхо тоже едва восстанавливает дыхание, ошеломлённый обжёгшим удовольствием. Хёнджин прячет лицо у него на бедре, дрожа.       – Милый, – Минхо повторяет трижды, гладя волосы непослушными пальцами, спустя, кажется, час. Хотя проходит чуть меньше минуты. – Хёнджин.       Трудно отозваться, когда он не уверен, что это действительно его имя. И его тело, которое кажется чем-то отдельным от его сознания. Возможно, он дремлет, потому что тяжело открыть глаза, даже когда сильные руки тянут его вверх, поддерживают под локти и укладывают в объятия. Он тычется носом между тёплых обнажённых ключиц и утопает в приятном, знакомом запахе, вяло обхватив руками за талию. Глаза наполняются слезами от того, как хорошо он себя чувствует. Как счастливо. Как легко, словно может улететь, если подует совсем лёгкий ветер, такой же тёплый, как дыхание, касающееся его лба и макушки.       Сухие губы оставляют поцелуй чуть выше переносицы.       – Хёнджин, слушай, что я говорю, хорошо? Ты мой умный мальчик. Такой чудесный.       В груди тает нежность, обволакивающая безумно стучащее сердце теплом. Минхо ласково улыбается, покачивая младшего в объятиях, позволяя нырнуть с головой в такой сильный сабспейс и наблюдая, чтобы обеспечить комфортное возвращение. Сила чужих эмоций трогает его и пробуждает желание позаботиться – сильнее, чем обычно. Хёнджин доверяет ему. Так полно, что не боится потерять сознание, иначе не допустил бы этого. Не смог, даже если бы хотел.       – Ты в безопасности со мной. Я любовался тобой каждую секунду. Такой красивый, Хёнджин. Я горжусь тобой. Слышишь, как бьётся моё сердце?       Минхо нежно поглаживает лицо, вытирает ладонью подбородок и губы и мягко целует. Касается лёгкими поцелуями затрепетавших ресниц и улыбается, когда глаза приоткрываются. Хёнджин смотрит сонно, потеряно, трогательно-растрёпанный жмётся щекой к груди, и в то же время его взгляд полон такого глубокого удовлетворения. Минхо прижимает его крепче и целует в макушку.       – Я люблю тебя. Я приготовлю нам ванну, а потом ты очень сильно захочешь есть. И пить. Хочешь пить, Хёнджин-и?       Хёнджин оживляется немного и лениво ёрзает в его руках. Взгляд мелькает осознанностью, его губы трогает мечтательная улыбка, и он слабо сжимает Минхо в своих объятиях.       – Хён…       – Да, милый. Принести тебе воды?       – Я тоже тебя люблю очень сильно.       Минхо выдыхает добрый смешок и оставляет несколько мягких поцелуев на щеках.

***

      Хёнджин засыпает в ванне, лежа в воде на его груди, и пропускает все гигиенические процедуры. Он тихо сопит, уставший и разморённый приятными запахами мыла и гелей для душа, и Минхо старается, чтобы вода не была горячей, обжигающей следы, полосами лежащие на его светлой коже. Он соглашается проснуться только от настойчивых поцелуев в нос и щекотки, чтобы Минхо смог вытащить его из ванны и одеть в халат, обтерев полотенцем. И, на удивление, уже не засыпает, когда приезжает доставка еды. Как Минхо и предсказывал, желудок урчит от голода, страшно хочется есть, так что Хёнджин с трудом дожидается, когда старший постелет свежие простыни в спальне и присоединится к нему на кухне. Минхо посмеивается над его аппетитом и заставляет покраснеть, сказав, что это следствие нескольких оргазмов.       Чуть позже он смазывает смягчающей мазью оставленные флоггером следы на спине и ягодицах Хёнджина, чтобы те не зудели, пока будут бледнеть и сходить, и думает, что такие отношения не для всех. Не все бы так же, как он, лежали после подобного на животе, легкомысленно покачивая ногой и вздыхая от того, как приятно мазь холодит кожу. Не все бы находили искусство живописи в распускающихся на теле следах и метках. Не все бы хотели принадлежать кому-то, отдаваться кому-то так, как он умеет, не все бы смогли молить о большем, когда из глаз уже льются слёзы, молить так, как будто они созданы для того, чтобы их мольбам внимали.       Такое далеко не для каждого, и не каждый сможет выдержать.       Но ведь и Хёнджин – особенный.