Lustful eyes filled with love

      Когда Минхо, вернувшись домой, обнаружил у дверей аккуратно поставленные ботинки Хёнджина, он уже знал, что произойдет в течение следующих нескольких часов. Не потому, что наличие обуви младшего в прихожей их квартиры означало, что тот пришёл домой раньше обычного, и не потому, что дверь в спальню, как правило, запираемая на замок, была открыта. На нижнем крючке вешалки, чуть заметно покачиваясь, висела серебристая подвеска с маленьким кулоном в виде месяца. Хёнджин никогда не снимал её, за исключением всего одного обстоятельства.       Когда хотел быть полностью обнажён.       Минхо задержался взглядом на поблескивающей цепочке, на его лице лишь дрогнула бровь, затем он отвёл глаза и повесил рядом свою куртку. Чуткий слух обратился вглубь квартиры, пока он неторопливо снимал обувь, но было действительно тихо. Впрочем, ему не нужно было гадать, прислушиваться и искать, он знал с точностью до деталей, где ждёт его Хёнджин, для чего, в какой позе.       Он не удосужился проверить это сразу. Прежде прошёл в ванную и хорошо вымыл руки, коротко осмотрев себя в зеркало. Невербальный сигнал Хёнджина, о котором они оба знали и который использовали, намекал о кротости, нечасто присущей младшему. За висящим в прихожей кулоном стояли слова не «я хочу», а «я предлагаю себя». Минхо ощутил лёгкое беспокойство, смешанное с зарождающимся предвкушением.       Он собирался не останавливаться на пороге спальни, но ноги не смогли сделать шаг, когда он нашёл глазами Хёнджина. Его коленопреклонённая поза была идеально покорной: ровная спина, опущенные вниз глаза, не посмевшие посмотреть, хотя он слышал, как Минхо вошёл, и наверняка заметил его периферийным зрением. Опущена была и голова, светлые волосы спадали прядями на лоб. Хёнджин сидел на пятках, сложив руки на коленях ладонями вверх. Минхо прилип к ним взглядом, поражённый степенью покорности обычно не столь покладистого младшего. В груди потяжелело от цепкого, вечно голодного желания, проснувшегося и по-кошачьи вытянувшего когтистые лапы.       Ничего не сказав, Минхо прошёл к кровати и отвернулся, снимая через голову толстовку. Остался в футболке, сложил аккуратно вещь и отнёс в шкаф. Комната медленно наполнялась напряжением, будто оно просачивалось сквозь приоткрытое окно, капало с потолка, ручейками побежало по полу и коснулось коленей Хёнджина и ступней Минхо. Липкое, тягучее как мёд. Тишину нарушали только почти бесшумные шаги по комнате, шорох одежды и – один раз – чуть слышный вздох. Хёнджину понравилось быть проигнорированным, словно он не более чем элемент декора. Пусть и безумно изысканный.       Наконец, Минхо сел на край кровати и после короткой паузы дважды похлопал себя по бедру ладонью, уже не оторвав внимательного, почти не моргающего взгляда от склонённой светлой макушки. Пальцы на раскрытых руках Хёнджина дрогнули, он сглотнул, было видно, как приоткрылись его губы от выдоха. Должно быть, его ноги затекли от долгого нахождения в одном положении, и Минхо готов был поощрить его, зная, что Хёнджин не изображал покорность прямо сейчас, до этого валяясь на их кровати и встав на колени, только когда услышал поворот ключа в дверном замке. Очевидно, он действительно ждал старшего так какое-то время.       Его ладони опустились и коснулись пола, он собрался опереться и встать, потому что ему велели приблизиться, и сердце билось уже так громко от захлестнувшего волнения, от напускного равнодушия, с которым Минхо до сих пор не произнёс ни слова и подозвал его к себе как питомца. Хёнджин почти приподнялся, когда прохладный тон, рассёкший тишину будто скальпель, заставил его вздрогнуть и остаться на коленях.       – Я не сказал тебе вставать на ноги.       Хёнджин ощутил себя как щенок, виновато прижавший к голове уши. По затылку пробежали мурашки, и его хлестнуло возбуждением, будто кожу лизнул огонь. Ресницы задрожали, пока он слепо смотрел сквозь ковровое покрытие пару мгновений. Унижение сладко царапнуло кости, его бёдра на секунду прижались друг к другу, затем он снова приподнялся, но теперь для того, чтобы смущённо медленно преодолеть расстояние до ног старшего на четвереньках. Шершавый ковролин щекотно впился в мякоть ладоней. Дыхание сбилось от волнения.       Он достиг подножия кровати и позволил себе осторожно прижаться щекой к внутренней стороне бедра Минхо, вновь опустившись на пятки между его расставленных ног. Пальцы незаметно прикоснулись к его штанине, слабо сжав ткань. Хёнджин так долго ждал его и хотел, что когда на макушку легла тёплая ладонь и ласково пригладила волосы, он не сдержал шумного выдоха.       Минхо имел над ним необъяснимую власть, будто где-то хранил куклу вуду с его изображением и мог магическим образом управлять его телом и желаниями. Хёнджин не мог иначе объяснить то, как слабели его ноги, когда старший прикасался к нему, как возбуждение следовало за ним по пятам от мыслей о чём-то большем, чем простые объятия. Как чужой голос действовал на него, способный интонациями поставить на колени, как он сходил с ума от шёпота на ухо, даже от целомудренных поцелуев и долгих взглядов в глаза, не имеющих в виду ничего откровенного. Минхо притягивал его, и электрические искры между ними жалили без конца, несмотря на то, что они уже довольно давно были вместе. Жили вместе.       Пальцы пригладили светлые пряди, слабо массируя кожу головы, прошлись за ухом, подушечками огладили скулу и нырнули под челюсть. Хёнджин так хорошо себя вёл, что Минхо чувствовал плещущую в груди нежность, окатывающую сердце тёплыми волнами. Покорность настраивала его на довольный, сытый лад, возбуждение зарождалось контролируемо и приятно волновало кровь. Он обхватил пальцами подбородок младшего и приподнял его лицо, наконец заглянув в глаза.       Минхо никогда не злоупотреблял желанием Хёнджина подчиниться. Он знал, что порой, в уязвимом состоянии, младший чувствовал потребность оказаться под его контролем, но он всегда нёс за это ответственность и, как старший, должен был быть внимательнее и мудрее. Он не мог допустить, чтобы всё, что они делали вместе, нанесло Хёнджину не осознаваемую им травму. Поэтому даже в те моменты, когда он видел младшего самостоятельно опускающимся на колени, каким бы соблазнительным не было это зрелище, он вовлекал его не в поцелуи, а в разговор, и иногда это кончалось объятиями, утешением и тем, что Хёнджин делился мыслями о тяжёлом дне. Минхо знал, что тот никогда не пытался манипулировать им, не стремился наказать себя чужой рукой за мнимые проступки, да и не был склонен к тому, чтобы вредить себе, просто Хёнджин был очень эмоциональным, и именно поэтому Минхо чувствовал свой долг в том, чтобы направлять его.       Но сейчас не осталось сомнений в том, что за коленопреклонённой позой стояло исключительно томящееся желание. Глаза Хёнджина были подёрнуты возбуждённой пеленой без капли тяжёлого напряжения, усталости или грусти. Минхо впитал в себя этот взгляд, его губы тронула мягкая улыбка, и он позволил приластится к своей ладони щекой.       – Чего ты хочешь? – голос потеплел, снизив градус строгости почти до минимума, хотя оставался спокойным. – Скажи мне, я сделаю это для тебя. Ты приятно меня удивил.       Редким удовольствием было наблюдать, как на щеках Хёнджина расцветает румянец нежными розовыми соцветиями.       – Ты… Вы, – он запнулся.       – Обойдись пока без формальностей.       Пальцы сжали штанину Минхо так, что скорее всего он это ощутил. Хёнджин слегка дрожал от волнения, возбуждения, предвкушения. От призрачного унижения, которое только подливало масла в огонь, хоть старший и был с ним ласков. Но он смотрел на него сверху вниз, и слова застревали в горле.       – Я хотел бы… Хотел бы, чтобы ты позаботился обо мне. Чтобы взял всё под контроль и руководил всем, что я делаю. Хочу, чтобы ты… – Хёнджин опустил глаза, румянец перетёк ему на шею, а голос превратился в шёпот. – Приказывал мне.       Хрипотца, проступившая в словах Минхо, пустила море мурашек по его спине под одеждой.       – Продолжай.       Хёнджина так сильно смущало говорить о своих желаниях, которые старший мог прочитать на его лице без труда, как на страницах открытой книги, так что его шёпот стал ещё тише, но Минхо слушал только его и смотрел только на него, так что смог бы прочитать и по губам.       – Я хочу, чтобы хён играл мной… как игрушкой.       Снисходительный смешок возвёл его смущение в абсолют, захотелось уткнуться Минхо в колени лицом, прячась от его осязаемого взгляда, и крепко зажмурить глаза. Щёки пылали, а сердце собиралось выпрыгнуть из груди.       – Как сильно ты этого хочешь?       Минхо понизил голос почти до шёпота, но, в отличие от Хёнджина, он звучал вкрадчиво, с нотой тонкой, сладкой угрозы, от которой младший терял голову, и которая заставила его прильнуть к ноге Минхо всем телом, поспешно выдохнув:       – Очень хочу. Я обещаю быть послушным и не делать ничего, что запрещено.       Минхо коротко засмеялся. Звук, который издал Хёнджин, когда он потянул его за волосы, и беззащитное выражение его лица впитались дурманящим ядом ему прямо в кровь. Он наклонился к нему и всмотрелся в тёмные, пьяные, бесстыжие глаза, чувствуя, что делает в их глубину шаг и уходит с головой, чтобы уже не вернуться оттуда до самого рассвета.       – Ты сказал это, Хёнджин. Ты ведь знаешь, что я сделаю с тобой, если ты нарушишь собственное обещание?       – Да, хён…