Разбитые зеркала

Колеса дорожной сумки дребезжали, ударяясь об неровные камни, и этот звук разлетался далеко вперед, расчищая дорогу и гремя наперекор теням, что нашептывали в спину темные предсказания. Эти тени неустанным спутником следовали за ним от самого поезда и становились лишь настырнее по мере того, как на горизонте появлялась крыша знакомого особняка. Они словно сходили с ума, и с каждым шагом им все сложнее удавалось мириться с этим безумием, которое накрывало душным куполом, заливая ноги свинцом. На улицах сгущались сумерки: достаточно насыщенные, чтобы всколыхнуть потаенные чувства, но все еще слишком блеклые, чтобы скрыть их в своей тьме. Так выглядела дорога в прошлое. Извилистая, подернутая туманом тропинка, на которую никогда в жизни не хотелось больше вступать, но которую все еще помнишь так ясно, словно с тех пор не проходило ни дня. Париж. Город лунного света, сходящихся улочек, романтичных балконов и ярких благоухающих клумб. Люди продолжали с благоговением повторять слова: «Увидеть Париж и умереть», — не подозревая, что должны ненавидеть человека, впервые произнесшего вслух это проклятие. Потому что каждое его слово было истинной правдой. В Париже никогда не было любви. Но здесь всегда был страх. Он впитался в бетонные стены, отравил почву и воду, с материнским молоком проник в тела младенцев, делая своим заложником каждого без исключения: как гордо носящих звание француза горожан, так и случайно промелькнувших приезжих. Страх мог годами скрываться за запахом свежего багета, за лиловой скатертью заката и шумом беспокойной Сены, но он никогда не покидал этих мест, оставаясь единоличным правителем каждой души. Феликс ненавидел Париж. И сейчас вернулся лишь потому, что его собственный страх, поселившийся в нем долгие семнадцать лет назад, натянув поводья власти, вновь дал о себе знать. Вернулся потому, что долгие семнадцать лет назад, помимо страха, приобрел здесь и кое-что другое. И все это он видел сейчас в возвышающемся белом камне особняка Агрестов. Его строгий фасад не изменил своих очертаний, зато воздух стал более терпким, тяжелим, словно пропитанным летучим ядом. Если в детстве Феликс помнил это место пустым и равнодушным, то теперь оно было истлевшим. Казалось, лишь небольшой участок сада, тянущийся вдоль западной стены редкими головками бледных пионов, еще хранил в себе воспоминания о теплом солнечном свете. Вопреки внешней неприступности, ворота легко раскрылись с завлекающим скрипом. Входная дверь гостеприимно отворилась, стоило Феликсу подойти. Словно дом ждал его. Словно просил о помощи. Мурашки холода пробежали по его плечам. Июльский зной не имел в этом доме никакой власти. Сквозняк разгуливал по коридорам, раскачивая легкую ткань занавесок, прячась среди подушек, выскакивая из одного окна, чтобы попутным ветром вернуться через другое. Здесь было так же светло, как Феликс помнил. Свет электрических ламп пускал блики на отполированной плитке, грациозные изгибы расписных ваз пестрели чистотой, свисающие с роскошной люстры хрустальные капли гордо молчали. Запечатанное во времени произведение искусства. Вроде тех домов, что наивные молодожены по дешевке покупают в самом начале фильма ужасов. — Ауууу, — крикнул Феликс в пустоту, оставляя сумку у входа, — С каких пор в этом доме не боятся грабителей? Звук собственных шагов разносился эхом по коридорам. — Адриан? Маринетт? — позвал он, его руки скользнули по перилам лестницы. Там, где раньше траурным клеймом возвышался портрет скорбящих Агрестов, теперь мелкой россыпью ярких картинок висели многочисленные рамки с фотографиями улыбающихся влюблённых. Феликс замер напротив стены — единственного места, откуда еще пахло жизнью, — и затаил дыхание. Маринетт, забравшаяся на мопед, держала в руках розовый шлем. Ей едва ли тут было восемнадцать лет. Маринетт, Адриан, Нино и Алья стояли с дипломами на фоне коллежа. Вокруг были их одноклассники, чьих имен Феликс уже и не помнил. Более взрослые фотографии: Адриан и Маринетт на какой-то скалистой вершине на фоне простирающегося моря. Фотографии со свадьбы. С дней рождения, годовщин и других романтичных дат. Множество фотографий счастливых людей. И Феликс был значительно удивлён, когда обнаружил, что в этом уголке вечного праздника нашлось место и для его мрачной физиономии. Фотокарточка с Рождества, сделанная ещё в те времена, когда Феликс был достаточно восприимчив к мольбам матери, чтобы приезжать в Париж на каникулы. Его мать стояла напротив украшенной елки — ее улыбка горела ярче разноцветных огней гирлянд — и сжимала в поистине материнских объятиях двух уже слишком высоких для ее объятий парней. Феликс улыбался. И он улыбнулся сейчас. Феликс развернулся и направился в комнату в конце коридора, которая раньше служила личным кабинетом Габриэля Агреста. Ему хотелось верить, что хотя бы Адриан обнаружится там: Феликс не собирался врываться в их спальню — меньше всего на свете он хотел увидеть то, что не предназначалось для его глаз. Он замешкался лишь на секунду перед тем, как положить ладонь на холодную дверную ручку: Феликс был настолько уверен, что больше никогда сюда не вернётся, что вся ситуация казалась предельно нереальной, как один из тех снов, где он обращался в зверя и, потеряв над собой контроль, крушил весь дом, пока не останавливался у разбитой стеклянной капсулы в логове Бражника. Но это видение испарилось так же быстро, как поутру растворялась дымка кошмара. Он думал, что это место больше не имело над ним власти. И почему-то он снова стоял здесь, переминаясь с ноги на ногу, как неуверенный подросток. Первым, что он увидел, по прежнему был величественных размеров портрет Эмили Агрест. Так, словно это ей принадлежал этот дом. Словно даже через тысячи лет, когда один цикл жизни сменит другой, и человечество встанет на пороге саморазрушения, этот портрет будет стоять здесь, целый и невредимый. — Я сейчас занят, зайди позже. Феликс резко развернулся. Только сейчас он заметил, что в этой комнате и правда кто-то был. В широком кожаном кресле за рабочим столом, склонившись над бумагами, сидел мужчина. Феликс не мог рассмотреть лица и, хотя его внутренний голос не умолкая твердил, что перед ним сидит Адриан, он не мог узнать в незнакомце брата. Светлые отросшие волосы были убраны в короткий хвостик на затылке, и было видно, что, несмотря на все старания, его волосы были все такими же непослушными и выбивались из хвоста, падая на лоб. Очки то и дело спадали на кончик нос, но он был слишком сосредоточен на своих делах, чтобы отвлекаться на такие мелочи. Он и сейчас не поднял головы. — Чего? — переспросил Феликс, растерянно хлопая глазами. Это было достаточно неожиданное приветствие. — Я сказал, что сейчас занят. Располагайся. Увидимся на обеде. — Узнаю фирменное гостеприимство Агрестов. Интересно, Маринетт оно передалось вместе с фамилией? Мы не виделись почти пятнадцать лет, а меня даже никто не встретил, — Феликс пересёк комнату и встал напротив стола. Гостям здесь, судя по отсутствующему стулу, были не рады. — Я открыл тебе ворота, — так же равнодушно ответил Адриан. — Очень великодушно. Где хозяйка этого безобразия? Рука Адриана крепче сжала ручку, кисть продолжила вырисовывать хаотичные ломаные линии — он начинал раздражаться. — Маринетт нет. — Где она? — Не знаю. — Да какого черта ты не знаешь, где твоя жена? — Феликс взорвался и вырвал бумаги прямо из-под носа Адриана. Тогда-то Адриан поднял голову. И Феликс, который за время возглавления отцовской компании многих типов перевидал, шумно сглотнул. Феликс почти почувствовал, как острый взгляд сощурившихся в осуждении глаз вспорол ему живот и медленно прокрутил лезвие в надежде, что тёплая кровь согреет холод его зелени. Плавные линии возмужавшего лица выстроились в непоколебимую маску, и лишь легкая щетина делала его похожим на живого человека. Скорее, он был похож на... — Маринетт здесь больше не живет, — голос тихий, ровный, ни единого колебания звука. Почти искусственный, — И работников здесь тоже нет. Ты можешь поселиться в любой гостевой комнате на третьем этаже. Я присоединюсь к тебе позже, когда закончу свои дела. Адриан забрал из рук опешившего Феликса свои документы и снова потерял к брату всякий интерес. Феликс сделал шаг назад, потом другой, и так до тех пор, пока не оказался у двери. Продолжать разговор было бессмысленно. Странное послевкусие последних пяти минут всколыхнуло в Феликсе то самое чувство страха, что принесло его сюда. — И добро пожаловать, Феликс, — услышал он у самого порога. «Чтоб ты горел в аду, Париж», — подумал Феликс, возвращаясь к оставленной в холле сумке. На секунду в нем вспыхнул соблазнительный порыв взять свои вещи и уйти. Вызвать такси, доехать до вокзала, купить ближайший билет до Лондона и вернуться домой, чтобы провести в спокойствии оставшиеся дни заслуженного отпуска. Это не твоё дело, Феликс. Тебя это не касается. Пусть. Это не твоя забота. Париж — не твоя забота. Прошлое остаётся в прошлом. Ты сыграл свою роль в этой истории, так дай же ей приобрести новых героев. Твоя вина искуплена, и то, что происходит сейчас, не должно ложиться на твои плечи. Ты не виноват. Ты не виноват. Ты не виноват. Феликс взял в руки сумку и поднялся на третий этаж. Он не стал доходить до маленький комнаты с квадратным окном в потолке, в которой когда-то жил, предпочтя обосноваться в первой же гостевой комнате. Здесь было слишком чисто и опрятно для огромного особняка, где не было домработниц и хозяйки. Маринетт здесь больше не живет. Эта мысль не укладывалась у него в голове. Что могло произойти, чтобы Маринетт съехала? Маринетт, которая всю жизнь терялась в своей любви к Адриану, потому что просто не могла сопротивляться ее силе. Как она могла съехать от Адриана, который буквально приобрёл в ее лице свой окончательный смысл жизни. Да, это было так: так было всегда, это было понятно всем и каждому, без слов, жестов и разъяснений. Такие отношения не разрушаются ссорой из-за немытой посуды, не разрушаются разными взглядами на жизнь и, как выяснилось, даже изменами не разрушаются. Маринетт здесь больше не живет. Так какого черта тогда здесь происходило? Феликс давно перестал общаться с братом и его женой: ещё тогда, когда она и женой-то его не была. Какое-то время мать пыталась вновь свести их пути и возродить никогда не существовавшую братскую связь, но когда Адриану исполнилось восемнадцать, и Амели уже было не обязательно оставаться с ним в Париже, ее миссия была окончательно провалена. Она вернулась в Лондон и поселилась в их фамильном коттедже, а Феликс тем временем уже жил отдельно, ближе к университету, и познавал основы предназначенного ему руководства. И если сначала вся эта ситуация не давала ему покоя, и он чувствовал, как электричеством зудит у него под кожей желание написать Маринетт, согласиться на любую дружбу, которую она предлагала, забыть все, что между ними произошло, и рвануть в Париж, чтобы поесть с ней мороженого, то со временем это электричество стало не более, чем слабым импульсом, дающим о себе знать все реже и реже до тех пор, пока Феликс не перестал его замечать за кипой более важных забот. Маринетт здесь больше не живет. А какая ему разница, где она теперь живет? Феликс устало рухнул на кровать и вытащил телефон. Он в Париже от силы два часа, но он следил за французскими новостями уже очень давно. С мазохистским вниманием, не пропуская ни одного прямого эфира, он заставлял себя впитывать каждую деталь, пока разрушающий город огонь не перескачет на его вновь проснувшуюся совесть. Ему хватило пары минут, чтобы закрыть вкладку интернета. И открыть контакты. Где-то у него должен был сохраниться мобильный номер Маринетт. Бесконечные гудки безжалостно натягивали его нервы, пока те не лопнули, услышав сигнал автоответчика. — Привет. Это Феликс. Давно не виделись, да? Бьюсь об заклад, ты и не думала, что когда-нибудь снова услышишь меня. Эээ… я вот в Париже. У Адриана. Он сказал, ты тут больше не живешь. Но это не важно, меня это не особо интересует. У меня есть к тебе другое дело. Думаю… ты понимаешь, о чем я, верно? Набери мне, как будешь свободна, пожалуйста. Я хочу помочь. Я могу помочь. Ладно. Пока. Надеюсь увидимся. Феликс сбросил вызов, но не прошло и минуты, как он снова набрал Маринетт. — Да, это снова я. Слушай, я без понятия, что между вами произошло, и я пойму, если ты захочешь сохранить свое местонахождения в тайне. Ваши отношения меня не касаются. Обещаю, Адриан не узнает о наших разговорах. Ничего личного, но есть все же дела важнее ваших ссор из-за неподеленного одеяла. И если я говорю с той же Маринетт, которую знал семнадцать лет назад, то не сомневаюсь, что ты и сама понимаешь, что я прав. Новое сообщение не заставило долго ждать. — Надеюсь, ты не собираешься игнорировать меня из-за нашего прошлого? Да брось, это было так давно, что уже почти и неправда. Я клянусь, в этот раз все будет по-другому. Черт возьми, Маринетт, мне тридцать пять, ты думаешь, мне есть дело до детских игр? Я просто хочу помочь. Я настроен серьезно. И я готов это доказать. Просто перезвони мне. Феликс отложил телефон и поднялся на ноги. И, хотя комната на самом деле была огромной, когда он принялся мерить ее шагами, она показалось ему до невозможности тесной. Он остановился у окна. Беззаботная, почти успокаивающая тишина мягким крылом накрыла город. Но Феликс не сомневался, что рано или поздно это крыло их придавит, из верного защитника превратившись в заклятого врага. Феликс знал и ждал этого. И потому не мог спокойно сидеть, сложа руки. Он поклялся, что звонит в последний раз, и если Маринетт и тогда откажется с ним связываться, он будет действовать без нее. — Я не знаю, как это выглядит для тебя со стороны и не могу представить, что ты об этом всем думаешь. Мы чужие друг другу люди. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Но… когда-то ты мне нравилась. Очень? И мне хочется верить, что хотя бы немного я тоже тебе нравился. Хотя это тут не при чем. Конечно, это тут совсем не при чем. Дело не в тебе, не во мне, и даже не в нас. Я звоню тебе не потому, что резко ударился в ностальгию, не потому, что неожиданно осознал, что ты была любовью всей моей жизни, и я не могу без тебя жить. Я совершил ошибку тогда. И эта ошибка могла стоить жизни не только тебе, но и.. но и многим. Ты была единственной, кто смог тогда все исправить. И ты все еще единственная, кто может это исправить. И сейчас я обязан сыграть другую роль. Я… Я не могу просто оставаться в стороне. Видит Бог, Маринетт, я пытался забить на все и просто жить свою жизнь, но я не могу! Прошу тебя, позволь мне хотя бы в этот раз сделать все правильно. Я не знаю, какой у тебя план, но я не сомневаюсь, что он у тебя есть. И я готов выполнить любую его часть. Пожалуйста… Его рука дрогнула. Он не врал, когда говорил, что его больше не интересуют детские игры, но и для подобных приключений он, судя по всему, уже был слишком стар. Он лег на кровать и прикрыл глаза в надежде, что стройный план действий выстроится у него под веками, как это обычно происходило с его самыми проблемными рабочими проектами. Но он уснул, думая о том, исчез ли шрам на шее Маринетт. Когда он проснулся, было уже темно. Так было лучше. Исчезла лицемерная видимость безопасности, вселяющая в людей надежду, что сегодня все обойдётся. Не обойдётся. За последние две недели ни разу не обошлось. Феликс спустился вниз, не заботясь о своём помятом после сна внешнем виде. В конце концов, если Адриан вновь начнет от него отнекиваться, не один Феликс будет ходить помятым. Но Адриана в кабинете не оказалось, и весь энтузиазм, с которым Феликс практически снес его дверь с петель, снова погас. Эта идея с каждой проведённой в особняке минутой становилась все менее обнадеживающей. Ему не нужно было сюда приезжать. Не нужно было видеться с Адрианом, звонить Маринетт — просить помощи. Он бы справился и сам. А если бы не справился, то вернулся бы домой с полным осознанием того, что сделал все, что мог. Но Феликс направился на кухню. В конце концов, Адриан обещал ему обед. И если хоть что-то в этом незнакомце ещё осталось от прежнего Адриана Агреста, то, возможно, Феликс все же пожалеет о своём решении немного позже, чем сейчас. Он застал брата сидящим за крохотным деревянным столом на кухне. Этот стол едва ли уместил бы двоих человек, и Феликс не помним, чтобы он тут раньше был. Феликс не помнил, чтобы в этом доме накрывали стол где-то помимо просторной столовой. Адриан расслабленно водил вилкой по тарелке, и, хотя его плечи были опущены, его лицо попрежнему оставалось пустым и равнодушным. Его растрёпанные волосы с годами, казалось, стали более кудрявыми, и теперь, не убранные в хвост, они непослушно лезли в глаза. Он снял очки, что сделало его лет на пять моложе, превратив из серьезного состоявшегося бизнесмена в неопытного первокурсника, верхние пуговицы его идеально белой рубашки были расстегнуты, и только короткие ломаные линии мятого воротника выбивались из общего образа. Феликс не обратил внимание на его нагрудный платок, когда встретился с ним в кабинете. Красный. Ее цвет. — О, ты проснулся, — оживился Адриан, заметив Феликса, — Я не стал тебя будить. Решил, тебе стоит отдохнуть с дороги. Феликс не мог не заметить поразительную разницу в его тоне. Адриан широко улыбался, глядя на брата, а Феликс не мог до конца понять, что его в этой улыбке не устраивало. — Проходи, садись. В духовке есть рыба, она еще горячая. Картофель на плите. Феликс что-то неуверенно пробубнил и подошел к плите. Он был голоден, но сомневался, что сможет осилить хоть что-то из этого. Он положил себе немного картофеля и, даже не взглянув на рыбу, сел напротив Адриана. — Кто это готовил, если ты живешь один? — спросил Феликс, оглянувшись в очередной раз. На кухне было идеально чисто — так же, как и в любой другой комнате, — а еда, на удивление, выглядела вполне сносно. — Я не беспомощный, — спокойно ответил Адриан. Феликс лишь кивнул и все же придвинул к себе тарелку: вся эта ситуация была настолько неловкой, что он не знал, куда себя деть. Все вопросы застряли комом в горле, и самым разумным сейчас ему казалось всячески потянуть время, пока он не найдёт нужных слов, которые прольют свет на истину, не спугнув Адриан. — Прости меня. За разговор в кабинете. Я сейчас работаю над достаточно сложным проектом, и он мне не совсем даётся... Думаю, ты меня понимаешь. Феликс снова кивнул, и Адриан больше не предпринимал попыток заговорить с ним. Спустя пару минут Адриан безмолвным движением предложил Феликсу вина, но, встретив отказ, налил лишь себе и расслабленно откинулся на спинку стула, внимательно изучая мужчину напротив. Феликс не сомневался, что этот взгляд магическим образом мог заставить его подавиться и умереть прямо за этим крохотным столом, но он продолжал держать невозмутимый вид, играя роль самого голодного на свете человека. Тем временем, Адриан и не скрывал своей заинтересованности: его взгляд беззастенчиво бегал вверх-вниз по фигуре Феликса, словно он искал в нем что-то конкретное. И, когда Феликс, скрестив приборы на пустой тарелке, все же поднял голову, он встретился с его глазами. По прежнему холодными и пустыми. — Не подумай, я, безусловно, не собираюсь тебя прогонять, — заговорил Адриан, оперевшись руками о край стола: этот стол был таким маленьким, что Феликс с легкостью обнаружил слишком глубокие для столь молодого возраста морщины на лице брата. Теперь этот кухонный стол больше походил на стол для допроса, — Но что тебе здесь нужно, Феликс? Отлично, потому что Феликсу тоже было, что спросить. — Я здесь... по делам, — невозмутимо ответил он. — По делам, — задумчиво повторил Адриан, — Ладно, понятно. Занятно. — Да, это и правда занятно, — Феликс ухмыльнулся и бросил взгляд на пустые тарелки, — Это было на удивление вкусно, спасибо. Не думал, что ты умеешь готовить. Я был уверен, что эта кухня теперь целиком и полностью принадлежит Маринетт. В конце концов, ты не зря женился на дочке лучшего пекаря в городе, верно? — В этом нет ничего сложного, на самом деле, — добродушно ответил Адриан, совершенно не смущаясь сквозящим между строк осуждениям, — Не стоит так этому удивляться. Это нормально, когда у кого-то получается то, что не получилось у тебя. В твоём возрасте такие вещи уже понимают. — А речь сейчас идёт о готовке или о женитьбе на дочке лучшего в городе пекаря? — прямо спросил Феликс. — А какая разница? Ты провалился с обоими, — на мгновение в покрытых коркой льда глазах вспыхнула гордая усмешка, но так стремительно исчезла, что почти слилась с наивной веселостью. — Я смотрю, зато ты преуспел, — а вот Феликс усмешки скрывать не собирался, — Как сильно ты обложался, что Маринетт от тебя ушла? — Это временно, — парня, привыкшего всю жизнь скрывать лицо за дюжиной масок, непросто было вывести из себя, но по крайней мере показную вежливость Адриан с себя сбросил, — Она вернётся, когда придёт время. — Когда придёт время? Так где она сейчас? — У каждого свои дела, — Адриан стянул с колен салфетку и бросил ее на стол. Теперь на Феликса смотрела выточенная из камня статуя, обточенная водами времени и закалённая ветрами невзгод, — Так что давай лучше вернёмся к твоим. — Мои дела тебя не касаются, — ответил Феликс, выгибая бровь на попытку брата внушить ему страх. Страх Адриан не внушал, но тревожные сомнения уже переполняли края терпения. — Ты ошибаешься. Они коснулись меня, когда ты решил навестить моего отца в психиатрической больнице, — Адриан встал со своего места и, взяв из вазы яблоко, подбросил его несколько раз в воздух, — Хочешь? Феликс вздрогнул. Его челюсти с силой сомкнулись, и он почувствовал, как заходили желваки на его лице. Обстановка между ними накалялась по мере того, как разговор переходил в открытую конфронтацию. Возможно, так было лучше. Феликс не был уверен, что будет иметь хоть какое-то преимущество в возможном столкновении, но если есть возможность закончить все здесь и сейчас, то Феликс ею воспользуется. — Ну, кто-то же должен это делать, верно? — Феликс встал вслед за братом и, забрав из его рук яблоко, с вызовом откусил. — Никто не должен этого делать. Особенно ты. — Я спрашиваю в последний раз, Адриан, — Феликс подошёл к брату вплотную, почти дыша яростью в его нахмурившееся лицо, — Где. Маринетт. — Тебе нужна Маринетт или ЛедиБаг? Огонь столкнулся со льдом. — Мне нужна она. — Ну так забудь про неё, Феликс. Держись подальше от нее, от меня, от моего отца. Возвращайся домой и больше никогда сюда не приезжай, — Адриан сделал шаг назад и направился к выходу, — Я знаю, чего ты добиваешься, но ты напрасно тратишь своё время и только зря путаешься под ногами. В этот раз все по-другому. Тебе нет места в этой истории. Ты уже проиграл, ведь... ЛедиБаг больше нет. Адриан развернулся и зашагал прочь. Медленно, шаг за шагом, его прямая спина отдалялась от кухни, оставляя Феликса один на один с тем, что осталось от его мыслей после взрыва бомбы, сброшенной неожиданным признанием Адриана. ЛедиБаг больше нет. Что бы это ни значило. Феликс почувствовал, как комната, брошенная в пламя бурлящего гнева, закружилась у него перед глазами. ЛедиБаг больше нет. Чтобы это ни значило. — Конечно, ЛедиБаг больше нет, — крикнул Феликс и, в мгновение поравнявшись с Адрианом, схватил его за рукав и припечатал своим предплечьем к ближайшей стене, — Ее больше нет, верно, Кот Нуар? Хотя постой, дай угадаю, его тоже больше нет, да? Ведь супергерои не могут играть роль злодея, я прав, Бражник? Его голос, сочащийся ядом, волнами отравлял воздух вокруг них. Феликс знал, что это будет именно тем, что он увидит, когда приедет в Париж. Он и мысли не допускал, что брошь мотылька могла быть потеряна или доверена в чужие руки. Он знал, еще тогда, когда впервые отзвучали новости об очередном нападении злодея на едва успокоившийся Париж. Знал, что никого кроме месье и мадам Агрест в роли нового владельца камня чудес мотылька не увидит. И вот он здесь, в Париже, где мадам Агрест и вовсе след простыл, а месье Агрест даже под тяжестью сильной руки Феликса не переставал смотреть так, словно одним взмахом ресниц мог превратить его наивно рассчитывающее на победу тело в прах истлевшей черной бабочки. И как бы сильно Феликс не давил, желая пережать своим локтем его сонную артерию, Адриан продолжал ровно дышать. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — Адриан и не пытался вырваться. И из них двоих Феликс был тем, кому становилось трудно дышать — чем дольше он смотрел в его лишенное всяких эмоций лицо, тем четче ощущал на своей собственной 16-летней шее сомкнувшиеся руки прошлого. Этот город, этот особняк, эти стены — все это стало живым свидетелем его беспомощной трусости. И сейчас, желая построить на костях своих ошибок безопасный мир, он не мог не слышать, как эти стены глумятся над его жалким попытками. Феликс не смог сдержать голоса, когда выкрикнул брату в лицо: — Я не знаю лишь одного: ушла ли от тебя Маринетт после того, как ты стал чудовищем, или она и не уходила никуда, и ты, истинный сын своего больного папаши, нашел способ погубить любовь всей своей жизни? — крик сжал горло в спазме, но Феликс не мог остановиться, не мог смотреть, как история повторяется, запуская порочный круг бесконечных страданий, — Но я и это узнаю, не переживай. Не помня себя от кипящего в крови адреналина, Феликс выдернул красный нагрудный платок Адриана в ожидании увидеть вспышку фиолетовой магии, но все, что он успел заметить, это промелькнувший у него перед лицом кулак, с резкой болью опустившийся на его скулу. Он завалился на пол, придавленный весом чужого тела, кафель под ним зазвенел, боль в затылке на мгновение затенила его взор, а когда способность видеть вновь вернулась к нему, он не только увидел, но и собственной челюстью почувствовал гнев раскрасневшегося Адриана. Адриан был прав в одном точно: теперь все было по-другому. Удары Адриана давно перестали быть подростковой вспыльчивостью: он бил точно, прицельно, подстраивая силу удара под уровень своего бешенства, стараясь задеть такие участки его тела, что окажутся болезненнее тех, что непреднамеренно своими словами задел Феликс. Феликс успевал лишь уклоняться, время от времени переводя дыхание. Лицо онемело, и, хотя сердце грохотало в груди, ему казалось, что кровь перестала течь по его венам. — Я никогда… — выплюнул Адриан, опуская кулак, чтобы ударить взглядом сочащихся отравой глаз, — …никогда не причиню ей вреда. И не позволю кому-либо это сделать. Этой лирической паузы было достаточно, чтобы Феликс, подтянув к себе ноги, сбросил с себя Адриана и прижал того к земле. Он крепко удерживал бёдрами его корпус, пока руки блуждали по телу в поисках маленького волшебного ключа от всех проблем. И, хотя Феликс чувствовал, как кровь из носа стекает по его губам, а даже самое легкое дуновение щиплет ссадину над бровью, драка не была главной его целью — ему нужно было найти брошь и положить этому конец. — Ты такой же, как он, — прошипел Феликс, из последних сил отбиваясь от буйных рук Адриана, — Прогнившая оболочка пустого человека. У вас есть лицо, деньги, статус, но вы так никчёмны, что жизненно нуждаетесь в ком-то, кто будет наполнять вашу жизнь смыслом, потому что сами вы из себя не представляете ничего, кроме подобия прямоходящей обезьяны. И вы, чертовы ублюдки, выбираете самых прекрасных женщин, чтобы искалечить их жизни, а потом, оставшись одни, жалеете себя до конца своих бесполезных дней. Адриан перестал вырываться, и его руки расслабленно опустились, позволяя Феликсу беспрепятственно исследовать содержимое его карманов. Адриан глухо рассмеялся, и в этом смехе Феликс услышал отголоски их детских шалостей. — Да, я чертов ублюдок, хорошо, как скажешь. Так, по-твоему, Маринетт должна была выбрать тебя? — смех Адриана нарастал, проходясь крупной дрожью вдоль позвоночника Феликса по мере того, как возможных мест, где Адриан мог бы прятать брошь, становилось все меньше. — Да! — ответил Феликс, отвлекаясь от своего занятия, чтобы выдать свои слова строго Адриану в лицо, — Да, черт возьми, ей стоило бы выбрать меня! И она была бы явно счастливее со мной, чем с наследником больного психопата. Хищная улыбка Адриана расправила свои сети, готовая заглотить жертву без всякой приманки. — Но она тебя не выбрала. После всего, что между вами было, она все ещё тебя не выбрала, — Феликс замер и перевёл остекленевший взгляд на нагрудный карман, где просто обязан был быть камень чудес Бражника, — Что? Почему ты так удивлён, Феликс? Неужели ты правда думал, что Маринетт станет скрывать от меня вашу интрижку? Для нее это ничего не значило. Она смеялась, когда рассказывала это. А я даже не злился. А зачем на нее злиться, если и без того кристально ясно, что она к тебе никогда ничего не чувствовала? Теперь сбросить с себя Феликса было не труднее, чем смахнуть с плеча последний пожелтевший лист уходящей осени. — Ты так же глуп и самонадеян, как раньше, если серьезно считаешь, что я прощу тебе это, — Адриан встал на ноги, но не успел сделать и шагу, как доносящийся с улицы грохот, смешавшись с криками прохожих, застал их врасплох. Феликс уже знал, что это было. В кармане зазвенел телефон с экстренными новостями. Феликс готов был поклясться, что усмешка Адриана сейчас была способна перекрыть даже звуки атомного взрыва, а не только очередное нападение злодея. Нападения, начавшегося в то время, как Адриан выбивал из него дурь. — Плагг, мой дорогой друг, — с теплотой, пронесшейся в этой комнате впервые за весь день, обратился Адриан к своему квами. Феликс, увлеченный видео с места событий, даже и не заметил, как он здесь появился, — Проследи, чтобы Феликс не совал свой нос в чужие дела. Не отходи от него ни на шаг, пока он не уедет. Дай мне знать, если он начнет путаться под ногами. Феликс очнулся, только когда Адриан почти вышел из комнаты. — Тогда кого ты защищаешь? — крикнул он брату в спину, вставая на ноги. Адриан остановился лишь на секунду и, не поворачивая головы, тихо ответил. — У меня всегда был только один напарник, чьим указаниям я следовал. И, видит Бог, ты не захочешь почувствовать на себе, на что я ради нее готов.