Разбитые зеркала

Вокзал был переполнен. В это время года здесь всегда было особенно людно. Люди хватались за всякую возможность покинуть город, будь то на несколько недель заслуженного отпуска, парочку дней отгула или несколько незначительных часов единственного выходного. Феликс не мог их осуждать. В конце концов, он тоже собирался покинуть этот город. К его стыду, ему не доставило особого труда убедить себя в том, что он совершил ошибку. У него в жизни их было достаточно, и приезд в Париж лишь встал очередным трофеем в его коллекцию глупых поступков. Как случайное совпадение или подарок судьбы, он купил последний билет на ближайший поезд и теперь, сидя на лавочке возле платформы, покорно считал минуты до возвращения домой. Домой. Ему понадобилось время, прежде чем он нашёл место, которое мог бы так назвать. Его отчий дом долгое время оставался для него самым счастливым местом. Как безопасное прибежище, где душа, покидая бренную оболочку, соединяется с истоками, чтобы позволить телу отдохнуть от внешнего давления. После смерти отца Феликс начал замечать, что с каждым разом душа все неохотнее возвращалась в тело, словно не могла оставить кого-то, с кем встречалась по ту сторону жестокого мира. Все становилось глухим и бесцветным, и этот отдых, что раньше приносил наслаждение, теперь стал ничем иным, чем звенящей среди родных стен пустотой. Поначалу постоянные переезды его не сильно смущали. Он был уверен, что с его состоянием он может позволить себе долгие поиски достойного жилья. Прошло время, прежде чем он осознал, что не там искал. И не то. Беспокойная душа нигде не обретёт покоя. И тогда он понял, что слишком много времени потратил на поиски квартиры, когда искать должен был себя. Ведь в отчем доме он себя потерял, в Париже — разрушил, а теперь искал приют для пропавших осколков. И тем не менее, он снова оказался здесь. Спустя столько лет беззаботной жизни, спустя столько потерянного понапрасну времени, спустя столько падений и слепых скитаний в темноте собственного сознания, он собственноручно подписал себе приговор каллиграфическим французским почерком. И ради чего? Он искал ответ в самых потаенных уголках своей жизни, хотя знал, что найдёт его лишь в глазах своего юного отражения. Но сейчас это все было бессмысленно. Он нашёл в себе силы потушить этот импульсивный порыв, надеясь, что это не стало главным проявлением слабости. — Ну и правильно, пацан, — Плагг копошился за воротником его рубашки, верно выполняя наставление своего хозяина, — Нечего в этом Париже делать. В следующий раз бери горящий тур куда-нибудь на Мальдивы. Там хотя бы шведский стол и отличные сырные тарелки. Феликс пропустил мимо ушей брошенную колкость, как сделал это с десятком подобных шуточек до этого. Его попытки отделаться от надоедливого кота заканчивались тем, что Плагг грозился снова и снова пролетать через его тело, а Феликсу и одного раза хватило — у него появилась жуткая изжога. Тактика игнорирования работала лучше: пока рот квами был забит чем-то помимо сырных метафор, Феликс мог спокойно насладиться шумом своих мыслей. — Нет, я серьезно, — Плагг жужжал над ухом, походя больше на комара, чем на кота, — Ты принял правильное решение. Сейчас все совсем иначе. Если буржуй вроде тебя зайдёт в сыроварню, он не получит ничего, кроме пропахшего вонючим сыром костюма-тройки. — А что в этой сыроварне мог получить дизайнер, в таком случае? — Феликс впервые обратил внимание на бред древнего существа. Сначала он пытался выпытать крохи информации, заваливая квами вопросами о новом Бражнике, Адриане и Маринетт, но после того, как услышал в ответ шестую шутку про француза, англичанина и русского в одном автобусе, быстро бросил эту идею. Плагг лишь выглядел простофилей, но на самом деле этот хитрый зверёк, который больше походил на крысу, чем на кота, выполнял свои обязанности безукоризненно. — Маринетт - дочь пекаря. Ее ароматом сыра не напугаешь, — Плагг заворочался у него под рубашкой, — Эх, она в этой семейке была единственным ценителем прекрасного. И единственным человеком с мозгами. Феликс, услышав о Маринетт, замер. Он старался не думать о ней, не думать о том, куда она могла деться, не думать об истинных мотивах ее... исчезновения? Или ухода? Это было сложно, учитывая тот факт, что все волнующие его вопросы рано или поздно сводились к загадке ее местонахождения, но он старался, честно старался забыть о ее существовании. Ведь едва ли он перешагнет порог вагона, если хоть на мгновение задумается о ней. — При чем тут Маринетт? Я говорил о Габриэле, — Плагг замер лишь на секунду, и этого мгновения заминки было достаточно, чтобы вновь запустить цепь переплетающихся между собой домыслов. Была какая-то причина в том, что Плагг в первую очередь подумал о Маринетт. Ему хотелось верить, что Плагг просто тоже скучал. Если в их случае уместно было говорить «тоже». — Да брось, весь мир знает, что получил Габриэль. Бесплатную комнату с белыми стенами в центре Парижа и трехразовое питание горькими пилюлями. Хочешь так же? Плагг был прав. Весь мир знал, что получил Габриэль, и ни на секунду этого не забывал. Больница, где теперь обитал мужчина, не переставая подвергалась серьезным нападениям, и лишь бесконечные миллионы, которые Агресту не на что теперь было тратить, кроме как оплаты своего «лечения», держали это заведение на плаву. Париж долго не мог простить Бражнику его злодеяния, и разбитые окна, изрисованные стены и неприкрытые угрозы сотрудникам больницы лишь доказывали это. Когда люди поняли, что надписи закрашиваются, стекла меняются, а угрозы превращаются в заявления в полицию, пыл поутих. Он обернулся ядовитым шепотом, он остался болью, выжженной в памяти, он скитался по городу призраком тех дней, когда солнце не светило так ярко. Пока с появлением нового Бражника подавляемые голоса вновь не закричали во все горло. Холод не сковал его кости в ту секунду, как он сюда зашел, предательская дрожь не пробежала по плечам, а белые стены не сжали его тело в смертельной ловушке. Его не оглушили душераздирающие крики, его не встретили изможденные пациенты с впалыми глазами на осунувшемся лице, злые медсёстры не угрожали ему острыми иглами. Одним словом, психиатрическая больница радикально отличалась от того, что представлял себе Феликс. На фоне играла расслабляющая музыка, которая подавляла едва слышимые из-за закрытых дверей стоны, на подоконниках раскинули свои длинные ветви непонятные кусты, мужчина с болезненно широкой улыбкой и явной печалью в глазах смотрел в след посетителям с огромного стенда, гласящего, что каждому под силу укрепить фундамент своего ментального здоровья. Проходя мимо этого стенда, Феликс усмехнулся. Многим, находящимся здесь, больше нечего укреплять. А тем, кто находится за этими стенами, и без фундамента живётся хорошо. — Добрый день, молодой человек, — его остановил негромкий, но четкий голос постовой медсестры, — Вы к кому? — Эм... — Феликс остановился, его уверенная походка потерялась в сжатой позе. Хоть это и звучало глупо, но он все ещё думал дважды, прежде чем произнести это имя в общественном месте. — Я к Габриэлю Агресту. Он ждал, что медсестра смутится и, бросив на него косой взгляд, сбросит всю свою дружелюбность, но этого не произошло. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, вежливая улыбка не исчезла с губ. — Хорошо. Можно ваш талон? — Талон? — переспросил Феликс. Он не знал, что посетителей принимают по записи, но совершенно не был этому удивлён. В конце концов, это не обычная больница. — В этом корпусе находятся пациенты, для посещения которых, к сожалению, нужны специальные пропуска. — И как я могу получить этот пропуск? — Феликс потянулся за кошельком в надежде найти пропуск международного номинала. Он достал несколько купюр, но, протянув их женщине, наткнулся на недовольную ухмылку. — Все намного проще, месье, — произнесла она, и её дружелюбие приняло более строгие черты. — В конце смежного коридора — оперативный отдел. Предъявите документы, и вам оформят талон. Талон работает, как ключ, вы можете посещать пациента каждый день с 9 до 16. Но будьте осторожны, для каждого пациента предусмотрено только два талона, если вы его потеряете, для посещения вам каждый раз придётся брать разрешение от главного врача, — она закончила, и потеряв к Феликсу всякий интерес, вернулась к своим делам. — Я вам очень благодарен. Его благодарность также выражалась международным номиналом. Он оставил купюры на столе и, не заботясь об их дальнейшей судьбе, двинулся в указанном направлении. Было что-то ироничное в том, что он делал: от самого начала и до конца. Возможно, ему удалось оправдать в своих глазах эту нелепую поездку в Париж, но то, чем он занимался сейчас, не имело никакого логического объяснения. Бросив все свои дела, оставив позади привычную жизнь, он подорвался в другую страну, чтобы, сразу сойдя с поезда, отправиться оформлять талон для посещения своего психически больного дяди, которого яро ненавидел в детстве и по-прежнему осуждал сейчас. Возможно, ему стоило оформить сразу два талона и утопить их в глубинах Темзы, чтобы Габриэль Агрест, вынужденный провести всю свою жизнь в клетке из белых стен с этой жуткой улыбкой мужчины со стенда, умер, никогда не услышав других голосов, кроме тех, что, никогда не умолкая, говорили у него в голове мелодичным женским голосом. По крайней мере, это было тем, что он на самом деле заслужил. Или, возможно, ему стоит произнести свою идею вслух, так, чтобы это услышала та самая медсестра с поста, и тогда его так же поселят в одну из уютных комнаток этой больницы. Будет ли это тем, что заслужил он? Забрав готовый талон, Феликс быстрым шагом направился к нужной палате, стараясь ни на чем не заострять внимание. Может, эта больница и не была похожа на психушку из фильма ужасов, но он все равно чувствовал, как это терпкое ощущение безумия медленно проникало ему под кожу. Он помедлил лишь на секунду перед тем, как открыть дверь. Он открывал не дверь в палату, он открывал одну из запечатанных полицейской лентой дверей в прошлое. Одну из тех, что его подростковое сознание запечатало, дрожа от страха перед воспоминаниями, которые тогда казались лишь игрой. Светлая комната была залита тёплыми лучами полуденного солнца. Отражаясь от стёкол, они выводили на стенах замысловатые узоры, оставляли россыпь солнечных капель на полу, окрашивали белоснежные простыни в мягкий оранжевый цвет. Феликс сразу заметил осунувшуюся спину стоящего напротив окна мужчины, но старательно игнорировал его фигуру, изучая палату: небольшой холодильник в углу комнаты, чистый умывальник, неуклюжая стопка книг на столе, нетронутая кружка чая. Музыка из коридора до сюда не доходила, вплотную закрытые окна, снаружи обитые стальной решеткой, не пропускали внешних звуков. Стерильная тишина, нарушаемая лишь быстрым сердцебиением Феликса и шумным дыханием Габриэля. — По правде говоря, я не думал, что ещё когда-либо увижу тебя, — Феликс вздрогнул от неожиданности, ведь несмотря на то, что он был готов к разговору, сейчас Габриэль казался скорее элементом мебели, чем живым человеком, — Это стало для меня неожиданным сюрпризом. И, не стану врать, приятным. Феликс заставил себя обернуться. Мужчина стоял перед окном, уставившись в даль, его руки были сцеплены за спиной, дрожащими пальцами он цеплялся за запястья, пока его плечи под тяжестью взгляда Феликса опускались все ниже и ниже. Белая рубашка, болтающаяся на нем, на фоне совсем поседевших волос казалась почти серой. Если бы Феликс не знал, в чью палату зашёл, ни за что не узнал бы в этом тощем и слабом мужчине наводящего страх Бражника. Его собственные страхи теперь казались такими же слабыми. Это придало ему сил. И он почти заговорил, если бы Габриэль его не опередил. — Столько времени прошло... Сколько? Двадцать лет? Да, должно быть, именно столько. Нам с Эмили было по двадцать лет, когда мы встретились, — его голос, глухой и хриплый, рябью скользил по стеклу, — Это было счастливое время. Мы прожили счастливые пятнадцать лет. Эти годы стоили того, чтобы рискнуть всем временем без нее. Феликс переминался с ноги на ногу. Эти речи хоть и были сентиментальными, но не вызывали в нем ничего, кроме острого желания найти его лечащего врача и спросить, не пропустил ли Агрест сегодня какую-нибудь капельницу. Да, Габриэль любил жену, и Феликсу было искренне его жаль. Но он звучал, как самый настоящий душевнобольной. — В тот день, когда мы с тобой виделись в последний раз... все изменилось. Для меня, для тебя. Но я был счастлив. Я провёл пятнадцать счастливых лет, каждую ночь обнимая любовь всей своей жизни. В тот день я ее потерял, но я познал счастье. У тебя не было такого дара. Ни до того дня, ни после. И мне жаль. Потому что этот дар стоит всего. Феликс откашлялся, привлекая внимание. Если Габриэль начнёт восполнять свой дефицит социального взаимодействия монологами о негаснущей любви, то Феликс не только не узнает ничего из того, что его интересовало, но и сам потеряет рассудок. — Мне очень жаль прерывать этот душещипательный рассказ, — Феликс сделал шаг вперёд, — Но сейчас, если ты все же понял, что я не Адриан, я предпочёл бы сменить тему на более актуальную. Тогда мужчина наконец-то развернулся, и на его впалых щеках промелькнула тень улыбки. Его бледное лицо хоть и было идеально выбрито, он выглядел таким небрежным, что скорее походил на живущего на пенсию старика, чем на дизайнера в отставке. Но это было по-прежнему лицо Габриэля Агреста: нечитаемая маска равнодушного зверя, строгое выражение павшего короля. Он по-прежнему видел Габриэля Агреста, но впервые за столько лет он не смог собрать осколки своего сломленного духа. Или впервые не захотел. — Мне казалось, мы давно прошли этот урок, — произнёс он, остановившись в шаге он Феликса, — Ты никогда не мог меня обмануть, Феликс. Ни тогда, ни сейчас. Феликс хотел возразить, напомнив события того самого дня, но промолчал. Там было слишком много лжи. И он не хотел это вспоминать. — Тогда зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он вместо этого, — Не думаю, что ты ждешь от меня жалости. — Она любила тебя. Феликс вздрогнул, поймав взгляд Габриэля. Он понял, о чем говорил мужчина. Да, для них с Адрианом все поменялось семнадцать лет назад. Но жизнь Габриэля... В тот день она разрушилась. Он не был душевнобольным. Он был сокрушенным. — Я тоже ее любил, — правда, которую несложно было произнести. — Ты убил ее, — его голос не дрогнул. — Да, — правда, которую Феликс давно признал, но впервые облачил в слова, — И это должен был сделать ты. Но ты трус, поэтому я несу эту ответственность. Габриэль хмыкнул и, сняв очки, сел на край кровати. Он спрятал лицо в ладонях, и на мгновение Феликс почувствовал живое смятение, будто он борется с гневом, поднимающимся в нем, но когда он понял голову, Феликс не увидел ничего, кроме удушающей усталости. — Каждый мечтает о такой любви, но не каждый готов мириться с ее последствиями, — пустой взгляд мужчины устремился в стену. — И ты не был готов мириться. Поэтому ты здесь. Это болезнь, а не любовь, Габриэль. Твои надежды пусты и бессмысленны. Никто об этом не мечтает. — Надежды... — не отрывая взгляда от стены, он стал водить пальцами по столу, — Я пью таблетки от надежды, а они по-прежнему так сильны, что заставляют меня дышать. — На что ты надеешься теперь? — Феликс давно потерял нить разговора. Не на это он рассчитывал, когда приходил сюда. — Ты ничего не понимаешь, и это, наверно, к лучшему. — А Адриан понимает? — спросил Феликс, и рука Габриэля остановилась. Мужчина застыл, как гипсовая фигура, и Феликс уже подумал, что затронул какой-то триггер, и хотел было уже позвать врачей, но Габриэль шумно выдохнул. — Как отец, я желаю ему счастья. Я хочу, чтобы он постиг радость истинной любви. Что бы это ни значило, — его слова звучали скомкано и обрывочно, словно что-то сковало его горло. — Он женат, — сказал Феликс, подводя к необходимым пунктам. — Наслышан. — На ЛедиБаг. — Дошли слухи. — Она ушла от него. — Никогда мне не нравилась. — И это все, что ты скажешь? — Феликс закипал. Он проделал такой путь не для того, чтобы разгадывать шарады. — А чего ещё ты от меня ждёшь? — его пальцы вновь принялись водить круги по гладкой поверхности. — Ничего нового. Разговора про истинную любовь и надежду. Габриэль хмыкнул, и это был самый агрестовский жест, который Феликс сегодня в нем заметил. — Если она от него ушла, то о какой истинной любви можно говорить? — Габриэль посмотрел на него с вызовом, и Феликс снова почувствовал себя шестнадцатилетним подростком. — Тетя Эмили же тоже от тебя ушла, — Феликс почти ощутил трепет этого вызова, но быстро взял себя в руки. Единственный возможный сейчас вызов — это вызов медсестры в палату. Ему стоило быть осторожным. Габриэль усмехнулся, и Феликс заметил странную искру, вспыхнувшую в его взгляде прежде, чем он снова отвёл взгляд. Прошли долгие минуты молчания, и терпеливо ожидающий Феликс снова заговорил. — Просто я подумал, что это может быть семейное. Ну, знаешь, любовные проблемы, — Феликс боялся дерзить, и под его показной насмешливостью скрывалась тонкая грань между тем, что можно сказать, и тем, что нужно. — Я уже понял, — холодный, бесцветный голос. Больной, — Ты хочешь узнать, семейная ли у нас «надежда». Габриэль развернулся, и Феликс пошатнулся. Пустой взгляд, смотрящий в никуда, поглощающий солнечный свет, извергающий тьму. Феликс словно смотрел в чёрную дыру — такую огромную, что неосознанно задумываешься, не затянуло ли тебя уже. — Ты хочешь узнать, достаточно ли в Адриане надежды, чтобы пойти по моим стопам, — Габриэль встал и медленными шагами подошёл к Феликсу, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. И, хотя Феликс был выше, а Габриэль выглядел совсем слабым, ему захотелось сделать безопасный шаг назад, — Нет. Недостаточно. — С чего ты так решил? — Феликс стоически терпел давление. — Я его отец, — Феликс не смог сдержать громкой усмешки, но Габриэль никак не отреагировал, — И тот факт, что Адриан по-прежнему считает иначе, лишь подтверждает моё предположение. Феликс подумал, что в этом была логика. Заковыристая, тернистая, полная дыр и грубых несостыковок. Логика, безусловно, никому не постижимая, кроме ее носителя. Он давно пожалел о своём решении навестить любимого дядюшку, ровно как и о решении приехать в Париж, но сейчас, когда он уже намочил ноги, не было смысла жаловаться на сырые штанины. — Что ты имеешь в виду? — Я делал все ради нее. Не для себя, не для Адриана, не для семьи. Для нее. Я предал ее принципы, отказался от гордости, потерял достоинство. Я, не раздумывая, надел маску злодея и навёл ужас на весь мир, охотясь на подростков и угрожая собственному сыну, — Габриэль печально вздохнул, и Феликс почти поверил, что он сожалеет. Но он не сожалел, — И все это ради неё. Если бы Адриан нашёл в себе силы пойти против всего мира ради любимой, он бы меня понял. Он бы меня понял и простил бы. Потому что такое невозможно простить, пока сам не окажешься на краю отчаяния, где шаг назад — бессмысленная жизнь, а шаг вперёд — сделка с Дьяволом. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Сколько раз Феликсу казалось, что он находился на краю отчаяния? Сколько раз он терял рассудок от гнева на собственную беспомощность, сколько раз мечтал бросить все и просто плыть по течению, наплевав на обязательства перед собой и собственной совестью? Он считал, что это было слишком часто для его молодых лет. Нет, Габриэль был неправ. Его романтические речи — не более, чем плод навязчивой идеи душевнобольного, давно потерянного человека. Жизнь продолжала бить его по одним и тем же местам, и он, подставляя кровоточащие раны ударам, шептал женское имя. Это было ненормально. Это не было любовью, не было надеждой. Это была болезнь, и Габриэль медленно умирал от своего ненастья. Феликс услышал все, что мог. У него было ещё много вопросов. Мог ли талисман бабочки попасть в чужие руки? Каков истинный потенциал его сил? Каким образом можно ослабить его эмоциональное воздействие? Кто, в конце концов, мог примерить на себя старый костюм Бражника? Но на эти вопросы Феликсу предстояло найти ответы самому. И с самого начала, стоя на пороге больницы, Феликс знал, что никакие ответы здесь не найдёт. Но все равно пришёл. И теперь он почти покинул палату, когда до него долетел хриплый шёпот. — Мне жаль тебя расстраивать, но ты зря приехал, — послышался скрип кровати, но Феликс не нашёл в себе желания оборачиваться на звук, — Ты не найдёшь здесь искупления. Такие, как мы, находят его лишь в аду. — Ну, тогда я не прощаюсь. Феликс покинул больницу, выбросив разорванный в клочья талон в урну у входа. — Ало, ты проходить-то собираешься? Или пришёл на вокзал чисто воздухом свежим подышать? Поднимайся, пока посадка не закончилась, — Плагг продолжал назойливо жужжать у него под ухом, и Феликс искренне удивился, как Адриану хватало терпения столько лет делить крышу с такой занозой. Феликс не стал утруждать себя очередными отговорками. Плагг был прав. Но как бы сильно не было его желание сбежать, тяжелый груз чужой ответственности давил на его кости, удерживая на месте. Последние пять минут протекали неизмеримо медленно, будто каждая доля секунды могла стать для Феликса решающей. Будто он все ещё мог передумать. Но ведь он уже передумал. Он уже пожалел о своём решении вмешаться и уже твёрдо решил отказаться от этой изначально провальной идеи. Но минуты по-прежнему медленно текли, а ноги по-прежнему отказывались вести его в поезд. — Парень, вставай, я серьёзно, — Плагг начинал нервничать, но Феликс, на удивление, был исключительно спокоен, — Тебе лучше уехать. Я говорю это не потому, что так велел Адриан. А потому, что всем и правда так будет лучше. Особенно тебе. Феликс вытащил телефон. У него оставалось ещё две минуты. Он не собирался гневить судьбу и вновь своими опрометчивыми поступками навлекать на себя неудачу. Будь проклят этот город. Отныне он снимает с себя ответственность. Если понадобится, он сдерет ее вместе с кожей и сбросит вместе с камнем, что тянул его ко дну. Отправив короткое сообщение, ответ на которое он и не рассчитывал получить, он поднялся с места. «Уехал». Колеса чемодана задребезжали по камню. Он больше не медлил. Париж справится и без него. Феликс справится и без Парижа. Вагон уже был предельно близко, когда проходящий мимо человек задел его плечом. Феликс не обернулся, а человек не замедлил шага. И лишь брошенное в спешке «Простите» заставило Феликса неловко остановиться в дверях, преграждая путь тем, кто так же, как и он, не мог найти в себе сил зайти в последний вагон. Он всматривался в теряющуюся в толпе фигуру, и предательский мозг дорисовывал перекинутую через плечо подростковую сумку, копну тёмных лохматых волос и очки. Не хватало лишь телефона в руках и оранжевой клетчатой рубашки. Феликс ненавидел судьбу. И себя он тоже начинал ненавидеть. Игнорируя последний свист, с которым поезд тронулся со станции, Феликс пробирался вперёд, изо все сил стараясь не потерять цель из виду. Чемодан, болтающийся сзади балластом, толпы людей, закрывающие обзор, и Плагг, щипающий его под тканью рубашки, не могли преградить ему путь. — Какая удивительная встреча! — воскликнул он, ровняясь с девушкой, — Готов поспорить, ты и не подозревала, что мы увидимся. Девушка остановилась и окинула его долгим внимательным взглядом. Чем старше он становился, — и, соответственно, чем меньше сходств оставалось у него с Адрианом, — тем сложнее его узнавали люди. Но Алья Сезер всегда была умна и наблюдательна, и Феликс в ней не сомневался. — Ну привет, — медленно протянула она, исследуя его до тех пор, пока, обнаружив что-то на его лице, не сделала шаг назад, — И правда не подозревала. Думаю, на этом сюрпризов достаточно. Была рада встрече, я спешу. Феликс и не ожидал радушного приема, поэтому последовал прямиком за ней. Терять было нечего, ведь его поезд, по несчастливой случайности, только что уехал. — Столько лет не виделись, даже представить страшно! Но ты совсем не изменилась, я тебя сразу узнал. Алья упрямо шла вперёд, пропуская мимо ушей восторженные приветствия. Она обогнула вокзал и, выйдя на менее оживленную улочку, ускорила шаг. Феликс не отступал. — Как поживаешь? Чем занимаешься? Девушка резко остановилась, припечатывая Феликса взглядом. Она неожиданно оказалась так близко, что Феликс нервно сглотнул в попытке понять: то ли у него сердце в груди подпрыгнуло, то ли Плагг так выражал своё недовольство. — У тебя есть тридцать секунд на то, чтобы сказать, что тебе нужно, пока я не начала рассказывать, как трудно сходить в туалет по большому после третьих родов. — О, у тебя трое детей! Как здоро... — Пятнадцать. Это не работало раньше, и глупо было предполагать, что сработало бы сейчас. — Ладно, — сдался Феликс, принимая серьёзный вид, — Ты не знаешь, где сейчас Маринетт? — Нет, — ответила Алья и пошла дальше, — Ничем не могу помочь. Пока. — Да брось, Алья, — он легко коснулся ее локтя, — Откуда такая враждебность? — Мне некогда, Феликс. Хочешь знать, где Маринетт, - напиши ей. Или спроси у ее любимого мужа, — с особым нажимом бросила она, и Феликсу захотелось закатить глаза. — Да в этом и проблема! Мне срочно нужно забрать документы матери, до Маринетт я не дозвонился, а ее любимый муж вчера уехал в Рим. У меня есть ключи от дома, но я в любом случае не смогу открыть сейф. Поэтому я буду премного благодарен, если ты подскажешь, где я могу найти мадам Агрест. Алья остановилась перевести дыхание. От быстрого шага она совсем выдохлась, и теперь, уперевшись руками в бока, раздраженно дышала на Феликса. Тогда-то Феликсу и удалось рассмотреть ее вблизи. Она выглядела уставшей: под глазами залегли темные мешки, накрашенные губы сжались в тонкую линию, ровная осанка, судя по всему, держалась лишь на врождённом упрямстве и божьей помощи. — Тогда ты зря приехал, — ответила Алья, доставая из сумки бутылку воды, — Маринетт уехала в Аргентину. Она занимается расширением компании Агрест. Первое время Феликс молчал, не зная, как реагировать на эту информацию. Он ожидал любого ответа: начиная от бесцеремонного отказа, описанного в самых ярких выражениях, и заканчивая признанием в том, что Маринетт сбежала от любимого мужа с молодой моделью нижнего белья линии Агрест. Но услышать, что Маринетт просто уехала в командировку на другой континент? Новость о том, что Адриан может оказаться Бражником, и то легче улеглась в мыслях Феликса, чем эта. — Ты... уверена? — скептически выгнув бровь, спросил Феликс. Нельзя было исключать вероятность, что Алья просто прикрывает Маринетт. Где бы та не была. — Не беси меня, Грэм де Ванили. Я только что проводила свекровь, а дома меня ждёт младенец, с которым, в отличие от тебя, реально надо нянчиться, — она достала телефон и, разблокировав, протянула Феликсу, — Вот ее номер телефона. Не думаю, что тебе доверят код от сейфа, но попытайся. Феликс перехватил телефон и пробежался взглядом по знакомым цифрам. Маринетт не меняла номер телефона — это был тот же номер, на который он второй день отправлял сообщения. С одним лишь исключением: на сообщения Альи она отвечала. Он успел заметить свежую фотографию, отправленную Алье сегодня утром, в то время как его письма оставались непрочитанными. Его гордость не пострадала, но возрастающий интерес продолжал щекотать нервы. Если Алья правда считает, что Маринетт в Аргентине, значит, игра увеличивает свои масштабы. И, хотя он давно перестал гнаться за победой, теперь это казалось единственным способом закончить эту игру. Алья, выхватив свой телефон, молча пошла дальше. Феликс не отступал. — Ну чего тебе ещё? — ее голос был таким уставшим, что Феликс сам себя начал раздражать. — Ты обещала рассказать, как тяжело сходить в туалет после третьих родов, — он старался звучать как можно дружелюбнее. Она, судя по всему, нуждалась в короткой передышке так же, как и он, — Успеешь, пока я провожаю тебя до дома? — У меня вообще-то есть муж, — строго произнесла Алья, но Феликс заметил, как замедлился ее шаг и успокоилось дыхание. — Я уверен, он, в отличие от меня, уже слышал эту историю. — После моего рассказа ты не захочешь стать отцом, — с усмешкой предупредила Алья, — Если у тебя, конечно, ещё нет детей. — Даже представить не можешь, как сильно я люблю детей, — Феликс искренне рассмеялся. На секунду ему захотелось забыть, зачем он сюда приехал, зачем во все это ввязался, зачем подошёл к едва знакомой девушке, и просто ввязаться в привычно-глупый спор. — Звучит, как вызов, — девушка рассмеялась в ответ, и Феликс позволил себе отвлечься от планов. — Рад, что ты все ещё в состоянии принимать вызовы. Он обязательно подумает об Адриане, Маринетт, Аргентине и чертовом Бражнике. Но не раньше, чем узнает, почему же после родов так сложно ходить в туалет.

***

Этот чемодан действовал ему на нервы. Феликс был близок к тому, чтобы достать документы, оставить чемодан у ближайшей мусорки, и пойти дальше. Но он не знал, куда теперь идти. Он не знал, кого встретит в особняке. Феликс был по-прежнему убеждён, что талисман мотылька находится в руках Адриана. Многое оставалось необъяснимым, тайной, скрытой магическим покровом, мистической загадкой, являющейся ключом ко всему. Он продолжал так считать, не зная, как оправдать свои же догадки, но его чутьё начинало трепыхаться, как подстреленная птица, каждый раз, когда Феликс примерял лиловую маску на ком-то другом. Идея, что камень чудес мог был украден, казалась дикостью. И был лишь один человек, кто мог дать ему нужные ответы. И этот человек убедил весь мир, что сейчас находится в Аргентине. Но не Феликса. Колёса чемодана зацепились за порог, и Феликс раздраженно поморщился. Дверь, ударившись о висящие колокола, с переливающимся звоном захлопнулась за его спиной, запечатывая его в крохотном пространстве, пропитанном запахом ванили и свежего теста. В ответ на манящие ароматы его желудок жалобно заскулил, и Феликс обернулся в сторону прилавка. Возможно, ему удастся перекусить. — Добрый день! Чем могу помочь? — громкий голос застал его врасплох, но, быстро придя в себя, Феликс с обворожительной улыбкой повернулся к вышедшему из задней комнаты мужчине. — Не знаю, как вы, месье Дюпен, но ваши профитроли точно мне помогут. В последний раз я ел их на свадьбе Адриана и Маринетт, и, если честно, это единственное, что я помню после пятого тоста, — Феликс рассмеялся и, заметив недоумение на лице мужчины, повернулся к появившейся за прилавком женщине, — Здравствуйте, мадам Чен. Прелестно выглядите. Он терпеть не мог режим «очаровательного джентельмена», у него сводило скулы от этой полуулыбки-полуоскала, а выдавливаемый смех оставлял глубокие борозды ран в горле, но он продолжал пользоваться своим «природным шармом», как любила называть это его мать, чтобы хоть как-то компенсировать написанное на лбу «Вы меня раздражаете». — Феликс? — мадам Чен оказалась более расторопной, так что она подошла к мужу и незаметно ударила его локтем, — Здравствуй, Феликс. Как поживаешь? Мы не знали, что ты в Париже. — А-а-а-а, Феликс, — месье Дюпен, судя по всему все же признав в госте дальнего родственника, подошёл к Феликсу и фамильярно обхватил рукой за плечи, — Привет, дружище. Давно не виделись. Проходи, садись за стол, будем обедать. Женщина добродушно улыбнулась, поддерживая идею мужа, и приглашающим жестом указала Феликсу на заднюю дверь. — Я бы с радостью, месье, честно. Но я забежал буквально на минутку, у меня скоро поезд, я возвращаюсь в Лондон, — он кивнул на чемодан, который он все это время волок за собой, — Но я бы все же попросил вас об одолжении. Разрешите воспользоваться уборной? Я сегодня весь день на ногах. Он робко улыбнулся, удивляясь, как еще не научился краснеть по щелчку пальцев, и задумался, выглядит ли он сейчас так же жалко, как в свое время выглядел вечно неловкий, забитый Адриан. Но сейчас, пока Феликс переминался с ноги на ногу перед родителями своей невестки, вполне уверенный Адриан был готов наброситься на него с далеко не неловкими ударами. Ему не нравилась такая смена ролей. Да и эта игра пугала его сильнее, чем та, от которой он сбежал. — Да, конечно, — ответила мадам Чен, — Поднимайся по лестнице, дверь направо. Он отлично помнил дорогу. Все, что было связано с Маринетт, клеймом отпечаталось в его сером веществе, и время от времени всплывало на поверхность, подбрасывая изнурительные мысли. Феликс повернул налево. Не успел он потянуться к дверной ручке, как подозрительно тихий все это время Плагг дал о себе знать. — Езжай домой, идиот, — он прошипел так злобно, что в долгих промежутках между словами Феликсу почудились отголоски давно вымершего языка. Феликс отмахнулся и приблизился к двери, но Плагг настойчиво перегораживал путь, — Нет. Ты не зайдешь в ее комнату. Убирайся. Феликс наклонил голову, внимательно всматриваясь в потемневшие от строгой злобы глаза квами. Если изначально цель его визита в комнату Маринетт была далекой и расплывчатой даже для него самого, то теперь его интерес стал вполне оправданным. Пусть Феликс и старался воспринимать Плагга, как назойливую мошку, но он все еще оставался шпионом Адриана. И, кажется, Феликс собирался перейти черту мирной территории. — Мне все равно, что ты делаешь. Ты можешь говорить с кем угодно, звонить и писать кому угодно, хотя меня и пучит от твоих сопливых сообщений, но если ты сделаешь хоть шаг в сторону ее комнаты, я сделаю из тебя дырявый сыр, — Плагг поднял лапу, вокруг которой опасно плясали черные искры. Феликс не сомневался в Плагге. Он и мысли не допускал, что тот блефует. Феликс совершенно четко мог представить, как один удар катаклизма разрывает его плоть, и она, покрывшись черными пузырями и волдырями, оседает на пол зловонным пеплом. Он видел эту картину в его хищных болотных глазах, и суженный черный зрачок не оставлял Феликсу шансов на выживание. Это маленькое существо в три сантиметра длиной сейчас способно было опустить на колени сотни лучших воинов истории одним лишь своим оскалом. Феликс бросил последний взгляд на квами, прежде чем, втянув воздух полной грудью, открыть дверь и пройти вперед, позволив Плаггу просочиться сквозь его грудную клетку. И в следующее мгновение этот воздух обернулся льдом, сковавшим его легкие неожиданной тяжестью. То ли дело было в магических силах квами, то ли в пестреющей розовыми красками комнате, которая в миг стала совершенно незнакомой, но Феликсу показалось, что внутри него все обледенело, и толстые доспехи из льда станут скорее тюрьмой, чем защитой. Он забыл, как моргать, его грудь замерла в бездыханной тишине. Нежно-розовые стены, не тронутые годами, были увешаны хаотичными гирляндами из рисунков и фотографий, большая плюшевая игрушка-кот лежала на мягком покрывале, манекен в углу комнаты выглядел несуразно без привычной швейной машинки на рабочем столе и, хотя практически ничего не изменилось с подростковых лет, Феликс с трудом мог узнать, где находится. Он удивился, всегда ли здесь было столько розового. Феликс замер на пороге, впитывая в себя окружающий пейзаж, и все силы, нужные для того, чтобы сделать хоть шаг, ушли на то, чтобы не отвести взгляд. Его глаза задерживались на всем: на приоткрытой дверце шкафа, пыли на книжной полке, сухих, но все еще живых цветах в керамических горшках — на всем, что могло каким-то образом дать ответы на интересующиеся вопросы. Но чем дольше он стоял на месте, тем невыносимее это становилось, и тем меньше хотелось уходить. Феликс позволил чувствам вести себя, позволил попутному ветру ностальгии привести его к кровати, позволил собственному эгоизму камнем лечь на чужую постель. Он лег, закрыл глаза, в очередной раз задаваясь вопрос, что ему делать дальше. Каждый раз, когда его решительность достигала пика, и ему казалось, что он продвинулся вперед, все, что он делал на самом деле, — семимильными шагами бежал назад во времени. Здесь царствовал хаос. Нитки, за которые отчаянно хватался Феликс, узлами связались в самом начале и уходили далеко вперед, теряясь за горизонтом. Он стремился разгадать загадку Парижа, боясь определить разгадку своих собственных намерений. Он мог бы здесь уснуть. Прикрыть глаза, поддавшись искушающему шёпоту многолетней усталости и атмосфере давно покинутого уюта, и притвориться, что придуманная им сказка правдива. Что он приехал проведать брата, хрупкие отношения с которым то и дело перевешивали одну из чаш весов, и его замечательную жену, с которой его не связывало бурное, но скоротечное прошлое. В голову так и лезли счастливые картинки непрожитых моментов, где после всего случившего каждый из них смог обрести покой и без ненависти взглянуть другому в глаза. Феликс вырвал из-под головы подушку и, прижав ее к лицу, закричал, что есть силы. Он беспомощно кричал, пока его способность говорить не исчезла в мягком пухе, кричал, пока собственный крик не схватил его за горло, кричал, пока легкие не сжались в мольбах о помощи. Ему было все равно, как жалко он сейчас выглядел, и о чем подумали бы родители Маринетт, если бы застали его в ее комнате: он то и дело поддавался эмоциональным порывам, и каждый последующий подводил его все ближе к обрыву. Его руки беспомощно опустились на кровать, хриплое дыхание ударялось о подушку, по-прежнему покоящуюся на его лице. Он бездумно водил ладонями по сбившемуся в некоторых местах покрывалу, вслушиваясь в шум в ушах, пока его пальцы не наткнулись на что-то плоское и твёрдое. Феликс встрепенулся и, отложив подушку в сторону, взял спрятанный в кровати предмет. Старый потрёпанный розовый конверт с замочком выдавал девичий личный дневник, и Феликсу понадобилась лишь секунда смятения и вымученная ухмылка, чтобы дернуть за замок и вырвать его вместе с кусками картона. Его взгляд блуждал по выцветшим страницам, начиная со времён, когда она едва могла писать, и заканчивая последними беззаботными днями, проведёнными в отчем доме. Обрывки ее мыслей накладывались на образ юной Маринетт так ярко, что Феликс почти слышал ее смех, когда она описывала очередную нелепую ситуацию, в которой оказалась, почти видел, как собираются слезы в ее кристально-чистых глазах, когда натыкался на размытые кляксы чернил. Годы ее жизни укладывались в пару страниц, но Феликс ещё хранил в себе отголоски святого, чтобы не ворошить чужое гнездо: его пальцы перескакивали от одного дня к другому в поисках любого намёка на недавние события. Его пальцы дрогнули, когда он дошёл до событий, перманентным маркером прочертивших линию между Феликсом и Маринетт. Они шли сразу после описания происшествий, полных боли, слез, предательства и разочарования, ознаменовавших окончательную победу над Бражником, сразу после жарких признаний Адриану, после трогательных историй первых ссор и первых ласк, и даже этот контраст повествования не мог в полной мере объяснить Феликсу, чем для Маринетт была та их совместная ночь, которую они делили в день его рождения. «Я могла бы влюбиться, если бы потеряла голову. Но я, слава Богу, потеряла только контроль. Потому что я ни в чем так не уверена, как в том, что это стало бы моей главной ошибкой, о которой я жалела бы всю свою жизнь». Феликс громко рассмеялся и, накрыв лицо дневником, снова откинулся на кровать. Его смех смешался с шелестом страниц и вернулся к нему ощущением ветра на щеках. Оглядываясь назад, Феликс считал, что та ночь полностью сотрясла его покой, привязав к девушке, которая никогда не осталась бы рядом, но сейчас он не мог с ней поспорить. Она уже тогда поняла то, на что Феликсу понадобились долгие месяца разрушительного самокопания. Когда он отнял дневник от лица, то наткнулся на висящего в воздухе квами. Он больше не был разъяренно-злым, но строгость его черт заставила Феликса ощутить укол совести за проникновение на чужую территорию. Но эти муки приносили ему едкое удовольствие: в то время, как в особняке от Маринетт остался лишь легкий шлейф ванили и пушистые тапочки в прихожей, в этой комнате Маринетт была во всём. Он видел ее в самодельных игрушках, в спрятанных наверху шкафа коробках, видел её, склонившуюся над рабочим столом, чтобы оставить новую запись в дневнике, который вернулся в своё укромное место под подушкой, и даже фотографии здесь казались более живыми, чем те, что висели на стене в холле Агреста. Если уж он не мог ее найти, он не стал отказывать себе в удовольствие ее почувствовать. Плагг, судя по всему, находился в похожем смятении. Он безотрывно смотрел в окно, его широко распахнутые глаза застыли в одной точке, будто он сквозь материи всматривался в проскальзывающие линии жизни, и лишь усы его едва заметно дрожали. Тогда Феликс и понял, что на самом деле перешагнул более серьезную черту, чем предполагал: Плагг не оберегал ценные улики, он стоял на страже чего-то более ценного, что терзало сердце не одному Феликсу. Не замечая заинтересованного взгляда Феликса, Плагг опустился на кота-игрушку и, свернувшись на плюшевых лапах, прикрыл глаза. По-прежнему могущественный бог, но один из тех, кто служит не в угоду корыстным мотивам, а из преданной любви к своим подопечным. Феликс последовал его примеру и снова прикрыл глаза. — Плагг, — прошептал Феликс, неуверенный, что слово вообще вырвалось из его рта, — Она в порядке? — Смотря зачем ты спрашиваешь, — его голос не дрогнул, но тот факт, что Феликса не послали сразу же с таким вопросом, как это было раньше, уже много говорил об эмоциональном состоянии квами. — Я хочу помочь. Если ты скажешь, что ей будет лучше, чтобы я уехал, – я уеду, — сказал Феликс увереннее, но глаза открывать не спешил. Тяжелый вздох стал ответом исчерпывающим, но не единственным. — Ты не сможешь ей помочь. Возвращайся в Лондон. Феликс сильнее зажмурился, пока белые искры под веками не вскружили ему голову. — Но она в порядке? — А зачем ты спрашиваешь сейчас? — голос Плагга прозвучал уже ближе, но Феликс не хотел видеть, что он сейчас делает. Он продолжал держать глаза закрытыми, надеясь, что в темноте светом в конце тоннеля он увидит решение проблем. — Я… — во рту было так сухо, что слава тугим комок перекатывались по языку, — Я волнуюсь за нее, — и тогда он сказал то, что давно не мог отрицать, сказал то, что должен был сказать уже давно, сказал то, что так и не стало сильнее той силы, что привела его в Париж на самом деле. Плагг долго не отвечал, и Феликс задумался, не улетел ли он уже пересказывать Адриану их секундный разговор. Он нехотя открыл глаза и, сев в кровати, еще раз взглядом прошелся по комнате в поисках черного существа. Но нет, Плагг все еще был здесь: Феликс обнаружил его летающим напротив общей фотографии с первого учебного дня — со дня, когда Адриан впервые пошел в коллеж. — Я тоже за нее волнуюсь. И я тоже не могу ничего сделать, — ответил Плагг и спрятался за воротником его рубашки, — Но я не могу никуда деться. А ты можешь. Плагг был неправ. Феликс уже не мог никуда деться. У него был один путь, и он вел через гостиную Дюпен-Ченов. Он покинул комнату, не оглядываясь. Феликс надеялся, что за этой дверью, в розовых стенах, останутся его собственными наивные мысли и идеи, но он слишком долго хранил свои надежды, чтобы снова поверить в эту сладкую ложь. Его телефон насмехался над ним, раз за разом бросая в лицо издевательское «Отправлено», но Феликс каждый раз отчаянно терпел эти насмешки, не видя другого выхода. «Уверен, в Аргентине сейчас прекрасная погода». «Но Франция всегда останется для тебя лучшей страной, я прав?». «Я буду ждать тебя в парке напротив пекарни через час. И если ты скажешь мне уехать, я уеду, не задавая лишних вопросов». Спустя секунду раздумий, он отправил вслед последнее сообщение. «Постарайся не опаздывать. Мне всегда нравилось играть с тобой в кошки-мышки, но ты спутала роли». Чета Дюпен-Чен сновала по пекарне, обслуживая посетителей. К прилавку выстроилась небольшая очередь покупателей, и мадам Чен ловко упаковывала выпечку, пока месье Дюпен раскладывал свежие блюда. Феликс не знал, сколько времени его не было, но надеялся, что не пренебрег рамками приличия. Все его естественно бесовало после встречи лицом к лицу с не забытым прошлым, эмоции давно исчерпали себя в битве с разумом, настроенным на конкретную цель, которая с каждой минутой все сильнее оправдывала средства. Даже если средством стало его собственное благополучие, о котором он, по непонятной для себя самого причине, думал куда меньше, чем о ее благополучии. Феликс мог по пальцам пересчитать случаи, когда ему было так тяжело скрывать свои настоящие эмоции под натянутой улыбкой одним уголком рта, но в последние несколько дней ему уже стоило перейти на пальцы ног. Улыбка походила скорее на нервное подергивание, когда он, облокотившись на прилавок, на правах хозяина помахал уходящему посетителю, не забыв бросить напоследок наилучшие пожелания и надежды на скорейшую встречу. Пока его поведение вызывало в Дюпен-Ченах радостные смешки, Феликсу хотелось стянуть с себя кожу и постелить ее ковром напротив пекарни. Он снова глянул на часы. Он знал, что она не придет, но не мог не считать минуты до назначенной встречи. Если понадобится, он сегодня же отправится в Аргентину, если это поможет ему закрыть гештальт и наконец-то перестать просыпаться каждое утро с ноющим чувством вины. Да, его благие намерения оставались лишь эгоистичным способом снять камень с души. Но он всегда таким был. И это было то, что в молодости он по глупости спутал с любовью, но теперь нашел в себе мужество признать правду. И извиниться за нее. Если она все же придет. — Огромное спасибо, мадам Чен, месье Дюпен, — Феликс забрал предложенный пакет с выпечкой и покатил чемодан к выходу, — Передавайте от меня привет Маринетт, а то я так и не смог до нее дозвониться. — Ох, да, у нее ужасные проблемы со связью, — ответила мадам Чен, и горькая тоска промелькнула в ее немолодых чертах, — Когда мы попробовали ей позвонить, мы не поняли ни слова. Слава богу, хотя бы сообщения отправляются. — Странно. Я только что пытался отправить ей фотографию из пекарни, но она так и не загрузилась. Я подумал, что она могла сменить номер. Супруги задумчиво переглянулись, и Том поспешно достал телефон. Первое, что попалось Феликсу на глаза, была фотография: уютная летняя веранда с плетёными креслами на фоне цветущих клумб гортензий, на столе миндальный круассан и подпись «Почти как в Париже». Точно такое же сообщение от Маринетт сегодня получила Алья. Месье Дюпен напечатал быстрое сообщение: «Милая, как ты?». — А не могли бы вы переслать мне это сообщение? — неожиданно попросил Феликс, указывая на фотографию, и, встретившись с их удивлённым взглядом, добавил, — Всегда мечтал побывать в Аргентине. Это Буэнос-Айрес? У них не было много времени на размышления об этой странной просьбе, звук поступившего сообщения отвлёк их внимание. Феликс постарался сдержать острый укол разочарования от того, как быстро она ответила, но мысль о том, что здесь все намного сложнее обычного сообщения, уступала иррациональной обиде. Он бросил взгляд на свой телефон. Никаких новых сообщений. «Все отлично, пап. Я сейчас у врача, напишу позже». Эти слова зацепились за его сознание быстрее, чем месье Дюпен, смутившись, закрыл диалог. Мужчина не выглядел испуганным, его лицо не дрогнуло от волнения, а глаза не расширились в удивлении, что говорило о том, что в визите к врачу не было ничего необычного. Но тот факт, что Феликс не должен был узнать содержание этого сообщения, стал ясен так же быстро, как Том убрал телефон в карман и, слишком уж сильно хлопнув в ладони, с широкой улыбкой повернулся к Феликсу. — Ну, с сетью все хорошо! — его глаза нервно бегали туда-сюда, пока не остановились на требовательном взгляде жены, — Тебе бы поговорить со своим оператором, дружище. Феликс активно закивал, ничем не выдавая свою заинтересованность, в то время как в голове у него уже вовсю крутились все кусочки в попытке выстроиться в правильную последовательность. Он схватился за ручку чемодана и покатил его к выходу. — Точно, а я как-то и не подумал. Ну, не буду вас больше задерживать. Спасибо большое за профитроли. Рад был встрече! — ему нужно было подумать, и ему нужен был свежий воздух, и ему нужно было больше времени и ещё больше сил. Он сделал шаг но улицу, но, стоило двери за ним захлопнуться, как он снова просунул голову в пекарню, — И не забудьте переслать мне фотографию, пожалуйста! Этот парк оставался таким же, каким Феликс помнил его. Лавочки, правда, были перекрашены, а возле металлической ограды были посажены тонкий молодые деревья, но фонтан в центре по-прежнему переливался миллионом услышанных в суматохе голосов, детская карусель скрипела, крутясь на ветру, а Феликс, как последний дурак, ждал здесь девушку, которая приходить не собиралась. Он сел на лавочку, чувствуя, как каждое мгновение грозится стать для него последним, каждый новый факт, что казался ему исконно правдивым, становится каплей в его не бесконечном терпении, и эта правда, за которой он так упорно гнался, на самом деле распылена множеством загадок по всей планете. Этот хаос эмоций и мыслей, противоборство чувств и разума, которые, создавая видимость альянса, продолжали грызть друг другу глотки, выплескивались наружу мелкой дрожью пальцев, нервно трясущимися коленями и лёгким, едва ощутимым покалыванием в разных точках его тела. Феликс бросал последние усилия на возможность сконцентрироваться, он ставил все на крошечную надежду победы, не подозревая, что уже давно перестал контролировать ставки. Он уже не знал, чему верить. Он подвергал сомнениям собственные глаза, отрекался от давних убеждений, противоречил законам возведённой им же логики. Была ли Маринетт в Париже или она правда уехала в Аргентину? Нужно ли ей лечение или это часть продуманной истории? Был ли Адриан Бражником или Маринетт сама примерила на себя маску злодея? Чьё отчаяние достаточно оправдано, чтобы восстать против всего мира? Феликс верил, что это безумие передавалось по кровной линии, и никто, кроме Адриана, не осилил бы тяжесть подобной войны. И в таком случае, Феликс бы сделал все возможное, чтобы Маринетт и правда оказалась в Аргентине. Но детали не складывались, а картина не вырисовывалась. Он сопоставлял факты, всячески их крутил, вертел, добавлял свои детали, но тщетно — края пазла имели слишком уникальный рельеф. Внутреннее чутьё не могло остановиться, тревожно обнюхивая каждую крупицу информации, от чего внешне спокойный Феликс потихоньку сходил с ума. Ему пришло сообщение, и он подскочил на месте. Он вытащил телефон из кармана так, словно его обжигающие лучи могли убить его в мгновение ока. Но на самом деле Феликс знал, что его час на исходе, и последние минуты, которые хоть и были не столь решающими, как те, первые, которые он пропустил, все равно диктовали судьбу. Сообщение оказалось от месье Дюпена. Он переслал ему фотографию, которой Маринетт скармливала родным сладкую ложь о своем местонахождении. И, хотя червячок критицизма продолжал настаивать на том, что Феликс ищет обман на пустом месте, он не мог так легко бросить эту идею. Ведь в противном случае, он бы сейчас ее в парке не ждал. Обычный, ничем не примечательный пейзаж, каких полно в каждом городе, даже в тех крошечных, где не всегда есть сотовая связь, но всегда есть летняя веранда. Даже самый закоренелый гражданин Аргентины, знающий каждый город этой страны лучше, чем все пять имен своей французской бабки, не смог бы ответить, существует ли где-то в пределах их государства подобное местечко. К тому же, фотография была отредактирована: сильно увеличенная резкость, шумы и нелепая розовая виньетка по периферии делали фотографию не только недостойной большого количества лайков в социальных сетях, но и непригодной для поисков в интернете. Поисковики на подобный запрос выдавали миллион стоковых фотографий кафе и ресторанов, и ничего близко похожего на то, что, по словам всех, кого Феликс сегодня встретил, было новой рутиной Маринетт. Ничего, что доказало бы это. Ничего, что это опровергло бы. Черт возьми, эту фотографию по подобию сотни таких же фотографий могло создать любое онлайн-приложение. И, черт возьми, эту фотографию могла сделать сама Маринетт. Одно Феликс знал точно: этот телефон имел все шансы взорваться у него в руках, ведь пока сам Феликс страдал от морального давления, его телефон ощущал на себе все тяжести давления физического. Экран вполне мог стереться от того, как часто Феликс увеличивал каждую деталь фотографии, корпус мог нагреться от того, как крепко он сжимал его в своей сильной ладони, а сама система отключиться к чертовой матери и навсегда закрыть доступ к приложению для сообщений. Ему было все равно. Он вибрировал, как старый лист под напором промозглого осеннего ветра, и держался за ветку так же отчаянно, но крепко. На очередное сообщение он отреагировал спокойнее. Уставши. И, хотя он почувствовал пробежавшие по коже мурашки, когда увидел отправителя, он не был уверен, что это на самом деле произошло — настолько потерянным он был. «Не понимаю, о чем ты. Я всегда была кошкой». «А коты не попадают в мышеловки». Феликс глухо рассмеялся, глядя на это сообщение. Этот смех, пробирающийся из глубин его воспоминаний, раскрошил останки тех моментов, когда она все ещё была мышкой. Этот смех, хриплый и болезненный, защипал глаза, отказывающиеся видеть, что весь мир давно ушёл вперёд, и лишь он один остался далеко в прошлом. Но, по крайней мере, он думал, что Маринетт будет стоять здесь рядом с ним. Феликс был убеждён, что она не оставит те воспоминания, что почти стоили ей жизни, что привели Феликса туда, где он сейчас стоял. Потому что Феликс их не оставил, и он сделал это ради нее. Ради того, что он с ней когда-то сделал. Его глаза горели. Он вскочил, в очередной раз обещая себе бросить все, если его последняя попытка прогорит. Пообещал перешагнуть через себя и проглотить прогнившее чувство вины, вернуться домой, отправиться в бессрочный отпуск на Карибские острова, а потом найти лучшего психолога, способного отполировать его покрывшийся от долгих раздумий мозолями мозг. И его последняя непоследняя попытка ещё светилась огнём надежды. Он бросил чемодан прямо там, посреди людного парка, возле лавочки напротив фонтана. Потому что клацание колёс по брусчатке его раздражала, потому что он мешался под ногами, потому что в аду он видал эти бесполезные вещи, которые и гроша не стоили. — Ого, у бездомных сегодня будет праздник. Кто-то из них свиснет костюм Армани, — голос Плагга звучал весело, но всякое веселье сейчас казалось Феликсу непокрытой фальшью, — Ты куда рванул, Шерлок? Или лучше назвать тебя Пуаро? Хотя он был бельгийцем, а ты француз. — У каждого свои недостатки, — на автомате ответил Феликс, идя вперёд без страха оказаться под колёсами проезжающей на зеленый свет машины. — А это ты про себя или про Пуаро говоришь? Феликс отмахнулся, подходя к первой же машине, хотя бы отдалённо напоминающей такси. Сядь он сейчас к серийному маньяку, его бы это не сильно волновало: так он смог бы оправдать самообороной акт насилия, в который неминуемо выльется его напряжение. Хотя он не знал, чего хотел больше: все же взять себя в руки и успокоиться или же пустить все на самотёк и позволить себе выпустить пар на лице Адриана. И, по правде говоря, когда он вновь оказался на пороге знакомого особняка, второй вариант показался ему даже привлекательнее. Феликс думал, что, став старше, смог обернуть свой мозг в чистое оружие, но дело обстояло совсем не так: вырасти значило осознать, что для победы нужно всегда быть готовым пустить кровь. И Феликс был готов, как никогда. Он чувствовал эту готовность в свистящем на пустой улице ветре, в алой пелене перед глазами, в каждой стянутой мышце. И Плагг, вероятно, тоже это чувствовал, раз наплевав на все предостережения, взмыл в воздух. — Как только ты подойдёшь к воротам, Адриан узнает, что ты здесь. А тебя здесь быть не должно, идиот, — Плагг кричал, не скрывая раздражения, и это недовольство было таким неистовым, что должно было сбить Феликса с толку. Но не сбило. Ворота не сдавались его ударам, и Феликс продолжал колотить железо, словно все, что ему нужно было, — это погнуть несколько металлических палок, чтобы получить ответы, скрытые под современным замком. — Хватит строить из себя героя. Это бессмысленно, ты ничего этим не добьёшься! — Плагг мерцал перед глазами, представляясь под беспородные удары. — Да плевать мне на твои слова! — огрызнулся Феликс, спугнув молчаливых птиц с крыши соседнего дома. Дрожащие пальцы, покрасневшие и сжатые в кулак, гудящий шум кипящей в жилах крови, тяжёлое редкое дыхание — безумие, с которого начался отсчёт его собственного конца. Он ещё раз ударил по замку, и дверь со скрипом отворилась. Почти так же дружелюбно, как вчера. — Но тебе не плевать на неё! — Феликс ожидал, что Плагг сразу же полетит к своему хозяину, но тот продолжал брать на себя роль старого раздражающего видео-проигрывателя, — Ты сказал, что уедешь, если будешь ей мешать. Ну так вот — ты мешаешь! Ты чертовски мешаешь, Феликс, и делаешь все только хуже. Вместо того, чтобы искупить вину, ты погрязнешь в ещё большей. Шустро проскочив сквозь полумрак холла, Феликс резко остановился посреди лестницы и сжал Плагга в тисках своей хватки. Эти зеленые глаза, отливающие под искусственным светом морозным мхом, были ни то человеческими, ни то животными. Ни то союзническими, ни то вражескими. Но Феликс уже не искал в них поддержки, не видел в них страха войны. Свои собственные глаза, что сейчас видели лишь цель, он боялся не узнать в отражении треснувших в разгрыз битвы зеркал. — Тебе стоило быть разговорчивее, когда я просил твоего совета, потому что теперь мне плевать на любое твоё слово. Я знаю, что тебе известно, где Маринетт. И я знаю, что она не в порядке. И, видит Бог, если один из вас встанет у меня на пути, я не посмотрю, что ты — престарелое божество, а Адриан — чертова ночная бабочка. Я не стану церемониться. Феликс швырнул квами в сторону, зная, что это никак на нем не скажется, кроме задетой гордости, и преодолел последние ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Он ожидал, что Адриан встретит его с самого порога и снова начнётся петь свои оперетты о разбитом сердце и гнусном брате-кузене, которые, безусловно, по закону жанра закончатся драматической дракой и последними словами главного злодея, но дом, как обычно, был холодно-пуст, и этот мёртвый холод ощущался на разгоряченной коже Феликса тысячей мелких осколков. В этом особняке, который Феликс многие годы мечтал сжечь, чтобы на его пепелище построить мемориал разрушенным надеждам, его интересовало только две вещи. Одна из них теперь находилась на расстоянии вытянутой руки: вся спесь слетела, когда Феликс в очередной раз за сегодня оказался в помещении, когда-то принадлежащем Маринетт. Он зашёл в комнату — в ее личную комнату, которая в своё время была укромным местом Эмили Агрест, — и огляделся. Здесь было все совсем не так. Если в доме ее родителей ее комната была живой, но застывшей во времени, словно она в любой момент ждала, когда хозяйка вернётся, чтобы завести часы и вновь запустить ход времени, то эта комната была музеем, бессмертным экспонатом, оберегаемым закалённым стеклом от внешнего мира. Лёжа на кровати в розовой комнате, Феликсу хотелось найти Маринетт и вернуть её домой, но, зайдя сюда, он бы предпочёл, чтобы она никогда не возвращалась. Здесь ему нечего было чувствовать, кроме навязчивого запаха моющего средства, не имеющего ничего общего с хозяйкой покоев, но много чего предстояло исследовать. Первым делом он направился к рабочему столу. Он был почти пуст: помимо двух рамок с семейными фотографиями на столе была только папка с утверждёнными эскизами на предстоящий сезон и ежедневник с рабочими заметками. Феликс без особого интереса пролистал их и двинулся дальше. У него было непростительно мало времени для человека, который не знал, что ищет, но упорно настроен был что-то найти. В ящиках также не оказалось ничего существенного: в верхнем ящике лежали какие-то косметические палки и платки, в которых он совершенно ничего не понимал, во втором ящике он обнаружил книги, закладки и цветастую, почти детскую канцелярию, а третий ящик, по закону жанра, был закрыт на замок. Эти маленькие, смехотворные замочки, выполняющую исключительно декоративную роль, были созданы явно помешанным человеком с единственной целью — создать видимость защищенности, которая не позволит ему выпускать из ящика собственных демонов. Но Феликс искал этих демонов, и никакие механизмы не остановят его поиски. Крепко уперевшись ногами об пол, Феликс продолжал тянуть за ручку, резкие рывки сопровождались разносящимся по всему дому грохотом, мебель трещала по швам, заставляя раскрасневшегося Феликса втянуть больше воздуха и сильнее вцепиться в несчастный кусок мебели. От силы, которая текла по его венам, могли распасться целые цивилизации, разрушиться континенты и взорваться планеты, но шкаф, который на последнем дыхании защищал секреты исчезнувшей хозяйки, стал достойным противником его упрямой ярости. И когда ящик с характерным треском все же распахнулся, буквально выбив почву из-под ног и раскинув по комнате все содержимое, Феликсу показалось, что его оглушили. Он сидел на полу, не в силах отвести взгляд от разлетевшихся в стороны предметов, и, хотя у него должно было быть множество идей о том, что он перед собой видит, в голове у него было пусто. — Матерь Божья... — прошептал он, на четвереньках приближаясь к ящику. Тесты на беременность. Десятки тестов, разного вида, цвета и механизма лежали на полу, высыпавшись из закрытого на ключ ящика. Их было столько, что, должно быть, их использовали почти каждую неделю, если даже не чаще, если даже не по одной штуке. Феликс взял один из них в руки. Одна полоска была неутешительным, но все же ожидаемым результатом. Ему не нужно было перебирать все тесты, чтобы понять, что результат был одинаковый. И тогда в его голове что-то щелкнуло. Он перевёл взгляд на Плагга, все это время следящего за его актом вандализма с выражением обречённой боли в неземных глазах. Плагг не предпринял ни одной попытки помешать Феликсу с тех пор, как он пробрался в чужую комнату, и все время, что мужчина боролся с мебелью, квами проигрывал свою внутреннюю войну. — Плагг... — прошептал Феликс, уставившись на котенка, как на единственный спасательный круг в открытом океане. Он знал, что не заслужил этого, но молил всех, кто мог услышать, чтобы квами дал ему честный ответ, — Плагг... Хранители талисманов... могут иметь детей? Плагг продолжал молчать, потупив взгляд на одной из совместных фотографий Адриана и Маринетт, пока Феликс, в полном смятении, чувствовал, что задыхается. — Адриан — лучший носитель камня Разрушения, — спустя затянувшиеся мгновения тишины бесцветным голосом произнёс Плагг, — Но он не был моим единственным Хранителем. Не с тех пор, как я взял на себя ответственность за них обоих. И я не могу предать ни одного из них. Я не могу. — Кого ты предашь, ответив на мой вопрос? — Феликс зашевелился, обращая все своё внимания на обездвиженного квами. Он смотрел на него с такой мольбой, словно ещё секунду молчания, и он прямо так, на четвереньках, поползёт к нему и станет умолять не молчать. Но Плагг не замечал никого вокруг. — Я люблю ее так же сильно, как и Адриана, — его взгляд потеплел, но он по-прежнему словно находился в другом измерении, — Хотя Адриан — оболтус, а она — нет. Умная девчонка. Истинная ЛедиБаг. — Кого ты предашь, Плагг? — настойчивее повторил Феликс, игнорируя вырвавшиеся истеричные нотки. Тогда Плагг на него и посмотрел. И этот взгляд выбил весь воздух из его лёгких. — Истинная ЛедиБаг, — повторил он, — Леди Созидания, обладающая магией, способной из ничего создать все, что угодно. Все, кроме жизни. Потому-то... — Достаточно. Феликс подскочил, резко обернувшись к дверному проему. Его время истекло, и теперь он мог рискнуть, попытавшись построить из всех догадок правильный ответ, или покинуть игру, сохранив то, что есть. — Ты зашёл слишком далеко, Феликс, — сказал Адриан, и Феликс это уже знал.