Разбитые зеркала

Занавес пал, и взрыв не звучал, но стекла разбились. В безукоризненной тишине столпами поднялась пыль, прикрывающая взор, оседающая тонким слоем морщин на пальцах и седыми нитками в волосах. Горящим песком пыль прожигала голосовые связки, потрескивая под зубами, забивалась в тяжелые складки одежды, оставляла грязные пятна на смутных воспоминаниях. Феликс привык поджидать за углом стоны боли, крики помощи и звуки битвы. Хаос был шумным, он трубил во все трубы, наслаждаясь собственным оркестром, упивался какофонией надрывающихся голосов, пока его песни не снесут порядок потоком волн. Это было страшно, и Феликс боялся, как привыкли бояться все, чьи поджилки тряслись от малейшего шума. Здесь, в Париже, все были такими. Старики доживали свой век, размывая таблетками картины темного прошлого; молодые, теша самолюбие неустанным восхвалением предыдущих побед, говорили все тише и затыкали уши; а совсем малыши, впервые слыша крики, отличные от игривого клича, жались к тёплым материнским ногам, чувствуя, но не понимая надвигающуюся беду. В тишине прошли года, так и не сложившиеся в минуту; в тишине пронеслась жизнь, так и не заигравшая красками. Феликс смотрел перед собой, держа спину прямо и гордо расправив плечи. И его ноги не дрожали, пока он стоял на коленях, и губы не тряслись, пока он их сжимал в тонкую линию. Высокий подбородок, ясные глаза — и он смотрел туда, где размытыми пятнами разлетались ответы. Антракт, длиной в семнадцать лет, закончен. Занавес пал, и взрыв не звучал, но Феликс слышал отголоски хаоса в упавших предметах, скрипе двери, беззвучных шагах. «Ты слишком далеко зашёл». Да, черт возьми, он был согласен. Впервые за тридцать пять лет своей жизни он с полной уверенностью мог заявить, что был с Адрианом совершенно согласен. Его предательские ноги завели его не той дорогой, которую он сам выбрал, его предательские глаза, ища загадочную цель, нашли чужую боль, а его предательские руки сжимали оружие, которым не он убивал и убивали не его. То, что в простонародье называли «бес попутал», вдруг обрело в его понятии необъяснимую силу и вес. Да, бес попутал, и это было что ни на есть справедливое оправдание тому беспорядку, что он устроил, рванув в Париж, сломя голову, и не отдавая себе отчета в истинных мотивах. Странная искра вспыхнула в нем в момент, когда он услышал о возвращении «Бражника» — но не как пламя, а как импульс электричества. И Феликс не разгорелся, но неожиданно вздрогнул, охваченный этой мелкой назойливой дрожью, преследующей на каждом шагу. Она не давала спать, не давала работать, приводя в движение каждую его клетку, методичными ударами воздействуя на каждый нерв. Привычная рутина обернулась обременительной работой в скудных промежутках между бесконечным изучением французских новостей. Новый Бражник полностью оправдывал определение «новый». Никто не видел его лица, никто не слышал его голоса, его мотивы оставались загадкой, а цель — отдаленными крупицами оставшихся у жителей воспоминаний. Его нападения были неожиданными, но короткими; разрушительными, но без жертв; нелогичными, но всегда хитрыми. Бражник крушил, в пух разнося бетонное основание города, и совсем скоро горожане расслабленно выдохнули, когда осознали, что злодей не заинтересован в причинении боли. Оставалось лишь одно критичное «но»... ЛедиБаг больше не было. И Париж проседал, теряя сочные краски, пыль парила в воздухе переливающимися на солнце крупицами, но улицы парадоксально заполнялись людьми. Ведь ЛедиБаг больше не было. Не было порхающих круговоротов магических божьих коровок, соединяющих разбитые осколки в новое дитя жизни. Так дома падали, как карточные домики, заваливая воспоминания многих поколений, а новые здания не спешили расправлять стены, оставляя целые семьи без элементарнейших потребностей. Но прежде, чем забыть тепло родного уголка, прелесть расслабляющей ванной или любимый телевизор, люди забыли, что такое безопасность. Париж никогда не был безопасным местом, и слишком наивен был тот, кто поспешно посчитал иначе. И Феликс это знал, глубоко в душе осознавал, что точка в этой истории не была поставлена, и лишь многоточие, мозолящее глаза, тянулось в бесконечность. И сейчас, в очередной раз взглянув на брата — на бессмертный символ парижской безопасности — Феликс снова себе об этом напомнил. Если Кот Нуар был последней надеждой Парижа, то похоронный марш уже возглавлял последнюю церемонию прощания. Крах надежды не был процессом медленным или незаметным: не было той затаившейся трещины, что тянулась из скрытого уголка, бросая в стороны тонкие лучи от каждого жизненного удара. В один момент она светила солнцем, обнимала бесконечным теплом: какой бы хаос не творился, солнце обязательно покажется на рассвете, и этой крохи света хватит, чтобы зажечь на короткую ночь дешевую лампадку. Но солнце не просто не взошло очередным утром — оно взорвалось в своем зените, распалось на атомы, и вырвавшаяся из недр кровавой звезды энергия — последний след света, ударивший по человечеству. Феликс не был философом, и к жизни относился со всей скептичностью подросшего ребенка жестокого мира, но прямо сейчас он видел перед собой взорвавшееся солнце: оно окрасило в красный запавшие глаза Адриана и бросило его, истерзанного и разбитого, в руки его собственного убийцы. Феликс повяз в диком чувстве страха, безнадежном осознании паники и беспомощности, в позорном, трусливом желании закрыть глаза, уши, и забыть то, что происходило перед ним сейчас. Ему стало нехорошо, и он ощутил острую необходимость ухватиться за что-то, но рухнул на пол раньше, чем нашел опору. В голове перезвоном пульсировал хриплый крик Адриана, его протяжный вой, похожий на последний клич о помощи агонирующего животного. Адриан кричал, давясь ядовитыми слезами, его голос обрывался на пике крика и снова распалялся в новом приступе истерики. То и дело он хватался дрожащими руками за разбросанные по полу тесты на беременность, и в бессознательном страхе одергивал руки, и шипел, получая невидимые ожоги. Безумными глазами он бегал по десятку использованных тестов, к каждому из них тянулся и в исступлении ломал, мгновенно оплакивая их останки. Адриан выглядел, как существо исключительно потустороннее: хаотичный клубок потаенной, глубоко зарытой боли и ненависти, окутанный непроглядной тьмой страх, бездна гнетущего отчаяния, под звуки органа скатывающаяся в никуда. В нелепое мгновение осознания его глаза расширились от ужаса, сжавшись, он завертел головой и, теряясь в происходящем, остервенело пополз назад, пока не уперся в стену. В беспамятстве он вцепился в свои волосы и, зарывшись головой в колени, взвыл с двойной силой. — Я не… не могу… не могу… Я… она, — его губы бессвязно кривились, едва различимый шепот терялся в тяжелом дыхании, — Она справится… мы справимся. Мы не можем… мы обязаны. Это было самое омерзительное зрелище, которое Феликс видел в своей жизни. Горечь, пропитавшая воздух, шипами пронзала его, не убивая, но оставаясь бесконечным мемориалом погибшей частичке его души. Он не осознавал, что его трясло, он не чувствовал, что с редкими вдохами глотает слезы. Феликс тупо таращился на брата и со всем милосердием, на которое был способен, желал ему быстрой смерти. Тем временем, Адриан не уставал. Его пылкое безумие подпитывало само себя, и он метался в этом порочном круге, каждый раз возвращаясь в самое начало своей мучительной истории. Его непрекращающийся плач мелом царапал по нервам Феликса, и он не выдержал: встал на негнущихся закостеневших ногах, пересек комнату и, собрав в кулак последние силы, поддерживающие в нем жизнь, ударил Адриана по виску. Тот отлетел, завалившись на бок, и замолк. Феликс поднял взгляд к небу и возблагодарил Бога за мгновение передышки. Его сердце неистово билось в трепещущей груди, и ему самому хотелось орать от замешательства. Но он лишь сделал глубокий вдох и вытер влажные скулы. Адриан лежал неподвижно. Свернувшись калачиком, он не двигался и даже не дышал. Искусственная, стерильная тишина сбросила маску спокойствия и обрушила стены на их головы. Что бы не происходило сейчас в Париже, Адриан не заслуживал такой боли. На секунду в голове Феликса промелькнул осунувшийся безликий образ Габриэля, стоящего посреди больничной палаты. Он быстро отогнал навязчивую картинку и упал на колени напротив Адриана. Феликс давно перестал отдавать себе отчет в своих действиях: он реагировал на внутреннем автопилоте и просыпался, когда приходило время расплачиваться за последствия. Подхватив Адриана, как тряпичную куклу, Феликс сковал его в объятиях и крепко прижал его голову к груди. Сложно было сказать, кто нуждался в этом сильнее. Возможно, никто из них. Но Феликс хватался за его плечи, как за последний шанс на спасение, отчаянно ища утешения там, где его давно не было. Но с каждым слабым сердцебиением Адриана Феликс слышал только одно: «Все кончено». Все было предрешено далеко до того, как он приехал в Париж, причем впервые. Все эти бесполезные попытки супергеройских сцен, детские игры в спасение мира всегда были ничем иным, как закономерным шагом к полному провалу. Надежды не было, и Феликс держал в руках ее прогнивший труп. — Все будет хорошо. Я обещаю, мы со всем справимся, — лихорадочно шептал Феликс, укачивая Адриана, — Мы справимся. Все будет хорошо. Клянусь. Я сделаю все, что возможно. Мы справимся. Всегда справлялись. Обещаю, слышишь? Она… Они будут в порядке. Все будет хорошо. Клянусь. Пустые клятвы пылью оседали на обветренных губах. Адриан молчал, и Феликс не знал, что делать. Ему было тошно от этих жалких ничего не значащих обещаний, он презирал себя за них, презирал Адриана за его состояние, презирал Маринетт за то, что это допустила. Он не мог смотреть на все эти разбросанные тесты, не мог не думать о страшной истине, скрытой за ними. Все это выходило далеко за рамки его физических и эмоциональных возможностей. — Адриан, — Феликс аккуратно тряхнул брата за плечи, и тот податливо последовал его движениям, — Адриан, нам нужно поговорить. Расскажи, что случилось. Я не смогу тебе помочь, если ты будешь молчать. Адриан рассмеялся. Глубокий, вырванный из глотки хриплый смех совсем не сочетался с его безучастным немигающим взглядом. — Окажи себе услугу. Уезжай, пока ты не начал ей мешать. Хотелось биться головой об стены. Феликс не двигался вперед и не поворачивал назад: он крутился в эпицентре цунами, смотрел, как вокруг него проносятся важные события, тянул к ним руки и ловил лишь обломки нормальной жизни. Он хотел возразить, вновь предпринять попытку воззвать к разуму Адриана и успокоить своего внутреннего зверя, дрожащего от страха и тревоги, но перед его лицом материализовался Плагг со стаканом в маленьких лапках. — Что это? — непонимающе спросил Феликс, принимая стакан. — Не тебе. Ему, — Плагг кивнул на абстрагировавшегося Адриана, обессилено повисшего на свободной руке Феликса. — Что это? — повторил Феликс. От жидкости неприятно несло сладкой травой. — Транквилизатор. Сильный. Если повезет, он проспит часа три, — ответил Плагг. Феликс колебался. После пережитого Адрианом буйства, вырубить его было бы гуманно. Но внутренние часы почему-то перескакивали секунды, игнорируя законы времени, и неслись вперед, убегая от предначертанного. Феликс боялся не успеть. Не знал, что именно, но четко осознавал, что время катастрофически быстро от них ускользало. — Могу принести тебе тоже, если хочешь, — предложил Плагг, заметив метания Феликса. — Нет, — поспешно ответил Феликс и перевел взгляд на Адриана. Взгляд снова опустился на стакан в его руках, — Я в порядке. «Будь там яд, я бы не мешкал», — подумал Феликс и приложил ко рту Адриана стакан. Тот был слишком слаб и очень бледен, красивое модельное лицо постарело и скукожилось за каких-то полчаса, и все, что оставалось живо на его губах, — ее имя. Кадык Адриана дернулся в последний раз, и стакан опустел. Его хватка на руке Феликса слабела. — И что дальше? — хрипло спросил Феликс Плагга, не сводя взгляда от нервно дергающихся век Адриана. — А дальше... ты либо все остановишь, либо пожалеешь, что не задушил его во сне. И Плагг улетел, оставив Феликса одного, сидящим на холодном полу посреди руин чужих надежд и собственного будущего.

***

Его память была безусловно преданна. Она бережно хранила в альбоме воспоминаний самые темные дни и минуты, с завидной регулярностью сдувала с них пылинки, чтобы ничего не терялось под пеплом времени, и уж слишком часто для человека, живущего в настоящем, листала страницы истории. Феликс помнил эту комнату до каждой мурашки, пробежавшей по его телу в тот день, когда он в последний раз переступил злосчастный порог. Кабинет Габриэля Агреста — мастерская творца, сердце фамильного имения, кладбище живых. Среди изысканной мебели и утонченного дизайна всегда гулял сквозняк, но занавески никогда не колыхались — мир здесь застыл, взятый под стражу отрекшимся от будущего хозяином. Сейчас в комнате все было по-другому. Минимум мебели: усеянный бумагами рабочий стол, стул, вероятно, одолженный из столовой, массивный шкаф у дальней стены. Плитка разобрана, рельеф стен разрушен и обклеен тусклыми дешевыми обоями. Не было больше картины. Мадам Агрест давно покинула свой пьедестал, и Феликс собственноручно снял с ее безжизненной головы корону. Портрет стоял в углу за дверью, прикрытый черной тканью, как далекое воспоминание, оставшееся незаживающей раной под стерильной повязкой. Феликс выдохнул, не увидев на месте ее портрета лицо Маринетт. В мертвой тишине он сел за стол Адриана. Оглядываться не было сил, смотреть по сторонам не хватало духа, бесконечно искать ответы уже надоело. Его тело казалось скованным во льдах, трескучий холод обездвижил его и заморозил голову, которую он, по глупости, всегда держал холодной. Везде было пусто: вокруг него, внутри него. Что делать? Вопрос звучал бессмысленно. Да и все, черт возьми, было бессмысленно. Молчаливое присутствие Плагга преследовало его навязчивым напоминанием. Он лежал на сейфе, свернувшись, совсем как домашний кот, и сопел, и усы его дергались в такт дыханию. Страж, оберегающий границу между кошмаром и мечтой, вооруженный, но лишенный выбора воин. — Что делать? — вслух спросил Феликс. Он смотрел на Плагга в упор, но тот продолжал молча по-кошачьи щуриться, — Я уверен, ты знаешь, как выбраться из этой ситуации. Плагг долго молчал, и Феликс не стал давить. Он покрутился на кресле и, вперившись взглядом в место, где раньше находился вход в подвал, закрыл глаза. Кое-чему в прошлом он так и не смог посмотреть в глаза. — Я устал. Феликс вздрогнул от неожиданно бездушного голоса. Голос Плагга звучал, словно из недр Земли: так глубоко и проникновенно, что Феликс боялся обернуться. Казалось, маленькое котоподобное существо растворится в воздухе и явит миру бесформенное могущественное божество, готовое огласить свой смертельный приговор. Но нет. Плагг все так же лежал, и глаза его были по-прежнему плотно сжаты. — Я в несколько раз старше всего сущего, — тихо продолжил он, — И я устал каждый раз становиться свидетелем одного и того же. Может, у меня и нет ваших человеческих чувств, но я устал. Фотография их счастливой семьи стала для Феликса последней каплей. Рамка с треском упала на пол, обрушив на широкие улыбки град осколков жестокой реальности. Звон эхом отразился от картонных стен и ударил прямо по Феликсу. Взрывной волной ему снесло голову, и он позволил себе рухнуть в небытие. Бумаги слетели со стола и разнеслись фейерверком по воздуху. От яростных безжалостных ударов по столу костяшки пальцев побелели, боль смешалась с диким исступлением и окрасила взор в красный, стерев существующие границы и выпустив на волю плотоядную чуму. Стул в его руках разлетелся на щепки, лампа задребезжала, ударившись о стену, обои лопались, оставаясь кровавыми следами под ногтями. Разрушение было зависимостью, смертельным ядом под маской ярости, финальной стадией отчаяния, когда хаос внешний отравляет последнюю часть сознания, державшуюся на плаву. Сила воли прогнулась под силой физической, и та выплеснулась в неконтролируемом приступе насилия. Грохот, звучащий в ушах, пробуждал картины далекого прошлого, когда было так же страшно и больно, и кулаки сильнее били по стенам. В мире, где каждую секунду земля могла подорваться по щелчку пальцев, люди ломались быстрее, чем вещи. — Ну же! — крикнул Феликс, ломая об колено ножку стула, — Где ты! Разве мои эмоции сейчас недостаточно сильные для тебя? Его бешеные зеленые глаза вознеслись к потолку в извращенной молитве. — Я готов, пожалуйста! Не стесняйся, чувствуй себя, как дома! Ваза полетела в стену, и Феликс не стал уворачиваться от осколков. Он не почувствовал боли. — Да где же ты, блять?! — горло саднило от крика: Феликс пытался докричаться до ответов. — Спит. Один осколок пронесся в миллиметре от его щеки, второй — вонзился в плечо. Его грудь стянуло раскаленными прутьями, и они давили, затягиваясь в узел и врезаясь в плоть, пока кровь не затопила его горло. Подавившись собственными дикими идеями, Феликс подлетел к Плаггу и, крепко схватив, затряс, как игрушку. — Что значит «спит»!? — крикнул Феликс, — Что значит «спит», черт возьми? Не дожидаясь ответа, он отбросил Плагга в сторону. Его внутренние часы отсчитывали время так громко и навязчиво, что сердце билось соответственно секундной стрелке, приближающейся в концу. Времени стало не хватать так же, как и воздуха, и мелкая дрожь овладела его пальцами. Полное несоответствие внутренней суетливости внешней заторможенности привело к тому, что он беспомощно шарил по дверце сейфа, не имея ни малейшего представления, как его открыть. Этот ящик Пандоры, музыкальная шкатулка с выпрыгивающим клоуном, пыльная коробка воспоминаний с чердака могли иметь лишь один пароль из двух возможных. Но время, что так безжалостно мчится вперед, ранит не стремительным будущим, а неизбежным прошлым. Какую бы тайну этот сейф не хранил в глубине своей черной дыры, спустя столько лет его врата охранялись единственной сакральной комбинацией — день рождения мадам Агрест. Стопка бессмысленных бумаг, бесчисленные папки, пыльные сентименты и залежавшиеся воспоминания — все это раздражало, подводило к грани. Чем дольше он рыскал в бесполезной попытке поймать неуловимое, тем скорее приближался к бездонной пропасти, на краю которой стоял. И Феликс все ждал — нет, молился — неземной силы, знака свыше, способного сдвинуть его с мертвой точки и дуновением ветра толкнуть вниз, в бездну забвения и желанной пустоты. Но как только реальность, внимая слезливым просьбам, толкнула его в спину, и одна нога его оказалась в воздухе, руки предательски вцепились в скалистый край, спасая безнадежного идеалиста в нем. Феликс держал в трясущихся ладонях знакомый клочок бумаги и понимал, что окончательно теряет разум. «Если бы Адриан нашёл в себе силы пойти против всего мира ради любимой, он бы меня понял. Он бы меня понял и простил бы. Потому что такое невозможно простить, пока сам не окажешься на краю отчаяния, где шаг назад — бессмысленная жизнь, а шаг вперёд — сделка с Дьяволом. Поверь мне, я знаю, о чем говорю». Их лица мешались в хаотичном круговороте и, скрытые взрывным дымом, играли с Феликсом в салки. Сочные сапфировые глаза с застывшими слезами, плотно сжатые губы, острые скулы с легкой щетиной, аккуратный подбородок с ямочкой — Маринетт с Адрианом насмехались над ним, меняя роли, пока Феликс по кругу гнался за собственным хвостом. И Феликс, гордо надев на себя корону короля шутов, предлагал свою помощь двум людям, стягивающим его руки над позорным столбом. Пропажа. Поездка в Аргентину. Сообщения. Тесты на беременность. Алиби. Защита. Истерика. Психиатрическая больница. Феликса водили за нос. Его голова шла кругом от безудержных попыток собрать пазл, состоящий из тысячи деталей разных оттенков черного — в центр мозаики натурально помещались оба персонажа: и Адриан, и Маринетт. Но только один из них примерил на себя фиолетовые крылья. Но так ли необходимо было четко видеть размытое под маской лицо, когда эти двое давно уже шли одной дорогой? Ее начало всегда неизбежно становилось его концом, ее плечо тростью опиралось на его кости, попеременные удары их сердец снабжали один мозг. Новый Бражник питался двойной яростью и одной болью. Маринетт или Адриан. Феликс искал среди них врага, забыв, что никогда не имел в них друзей. На негнущихся ногах Феликс подошел к стене, по привычке задрал голову высоко к тому месту, где раньше строгим укором за ним следила его тетя. От невесомого касания пальцев по шершавой стене разлетелись искры электричества. Детский трепет уступил место беспощадному зову, тянущему ко дну, и он стремился к истоком, где родился его личный зверь. Очень осторожно, на пробу, как балующийся ребенок, Феликс подцепил ногтем кусок обоев. Длинная царапина пересекала узор, куски ткани оставались грязью под ногтями. Эфемерное ощущение под пальцами играло злую шутку с его сознанием, и он видел призрачный образ мадам Агрест, чувствовал холод ее лежащего в стеклянном гробе тела, хотя кровь, стекавшая по его скребущим плоть рукам, обжигала. Он драл несчастные обои, как в бреду. Пот стекал по его вискам, пока он отбрасывал в сторону ошметки обоев, оголяя знакомую дверь, и он слышал голоса, идущие из ниоткуда и манящие в никуда. Тяжело дыша, он оглядел вход в подвал. И вот ему снова шестнадцать, и сладкий вкус свободы встал ему поперек горла, и череда самонадеянных решений бьет его под дых, раскрывая глаза на жестокую реальность, осознанием наказывая за дерзость. Выбор «все или ничего» давно исчерпал себя. Это всегда было «ничего или ничего». Его намерения ничего не значили, его действия ни на что не влияли. Цепь бессмысленных событий начиналась там же, где заканчивалась — в подвале особняка Агрестов. Шаги отскакивали от пола и проносились вперёд в темноту прохода, пока Феликс на ощупь передвигал ногами. Промозглый холод встречал теплыми объятиями скучающего друга, давно простившего жестокое предательство. Все вокруг были исключительно убеждены, что несколько лет назад, находясь в этом самом помещении, Феликс совершил неисправимую ошибку, вонзив нож в давно остановившееся сердце. Габриэль никогда не скрывал своего сочащегося отравленной болью презрения, а Адриан и Маринетт, сколько бы не улыбались, сидя с ним за одним столом на семейных праздниках, принимая его у себя дома, интересуясь его жизнью, всегда напряженно хмурились и заламывали пальцы, когда речь заходила об Эмили Агрест. Вот его роль, водруженная на неподготовленные плечи, — главный злодей всеобщей истории, бессердечный циник, предатель и убийца. Его ноша, сросшаяся с кожей, проникшая в душу. Награда за хладнокровность, наказание за любовь. Вырезанный на груди приговор не подлежал опровержению, и Феликс жил с ним, равнодушный к чужой молве. Ни разу в своей жизни он не сожалел о том, что сделал. Сожалел лишь о том, что не сразу понял сути своего поступка. Это никогда не было убийством. Это было самоубийством. Единственное сердце, в которое воткнули нож, неожиданно оказалось его собственным. И сейчас, стоя на том самом месте, где в его памяти кровавыми воспоминаниями светилось безмятежное лицо мадам Агрест, Феликс больше не чувствовал своего сердцебиения. После предсмертного крика агонии наступила ласковая тишина — там, где раньше стучал пульс. И только слезы, почему-то, отказывались испаряться с его мертвого тела. Они катились вниз по застывшей маске его лица и с грохотом ударялись о стекло. Слабость одолела его тело, и Феликс рухнул на колени. Он должен был быть счастлив. Занавес тайны наконец-то раскрылся перед ним, и он должен был вздохнуть с облегчением. Но почему-то правда встала ему на горло, перекрыв кислород. И даже сквозь замыленный чувствами взор Феликс четко видел картину перед собой, и острая боль не давала ему отвести взгляд. Знакомый стеклянный саркофаг стоял на прежнем месте, но сейчас рядом с ним стояла замысловатая аппаратура с множеством кнопок, индикаторов и нулевых показателей. Провода вились, переплетались между собой и тянулись к маленькому тесному пространству, в котором лежала… Маринетт. Как же долго он ее искал… Феликс представлял, что будет с ней строг: не попадется на ее кокетливые уловки и дружеские подколки. Представлял, что будет с ней холоден, как и она с ним: два знакомых незнакомца встретятся посередине без возможности сделать шаг навстречу. Представлял, как дерется на ее стороне: кем бы не обернулся новоявленный злодей, она, в конце концов, была лучшей, а он бы в битве не пожалел головы. Представлял, что будет драться с ней: какая бы причина не подтолкнула ее к злодейской нише, он бы уверенно сделал то, за чем приехал. Представить то, что произошло на самом деле, было невозможно. Ее иссохшее бледное тело неподвижно лежало под защитным стеклом, застыв в позе изнеможения. Она скорее походила на груду костей, обтянутых кожей и привязанных веревками, чем на ту светлую энергичную девчушку, которую Феликс хранил в своей памяти. Веснушки давно поблекли и пропали с лица, растрепавшиеся волосы, убранные в небрежный хвост, потеряли краски, не успев поседеть, глубокие темные синяки под глазами оставались единственным ярким пятном ее образа. Ничего в ней не осталось от прежней Маринетт, а Леди Баг, судя по всему, умерла задолго до этого. А живот, заметно округленный, делал из нее совершенно незнакомого ему человека. Ее глаза были закрыты, но на мгновение Феликсу почудилось, как Маринетт раскрывает залитые кровью глаза и хватается за стенки, царапая свою темницу изнутри, пока ее потрескавшиеся губы разрываются в немом крике. Этого видения хватило, чтобы Феликса вывернуло наизнанку, и его желудок стянуло в узел прежде, чем он осознал происходящее. Его вырвало, и он плакал, мешая слезы с рвотой, горло саднило от напряжения, и хотелось кашлять, глубоко и надсадно, до тех пор, пока он не станет так же пуст, как его надежды. Когда сил совсем не осталось, Феликс вытер рукавом рот и сел на холодную землю. — Я ненавижу тебя, — мерзкий скрежет, которым обернулся его голос, с каждой буквой звучал все громче и громче, пока не разорвался пронзительным криком, — Я ненавижу тебя, эгоистичная ты сука! Феликс ударил кулаком наотмашь, не видя ничего перед глазам, и только пульсирующая боль указывала путь. — Сука! — еще удар, но боль лишь подначивала его безумие, — Будь проклят день, когда вы оба получили эти чертовы талисманы! Названные герои, а на деле… жалкие сломленные людишки с раздутым самомнением. Вы все… на самом деле неизбежно приходите к одному и тому же. Ваши благие намерения не стоят и гроша, а фальшивые лица трещат по швам! Посмотрите на себя, блять! Посмотрите, и знаете, кого увидите? Эгоистичных, мерзких, трусливых тварей, в секунду предавших свои принципы и убеждения и поставивших весь мир на чашу вашей прихоти! Но нет, вы этого не увидите, ведь вы видите только лучезарную радость своих побед, в то время как мир крошится из-за вашего отчаяния! И все ради чего? Ради чего эта боль, этот страх в глазах сотни рожденных детей, растущих во тьме среди руин? Ради этой стеклянной коробки и молчаливых приборов? Он не слышал своего крика и оттого кричал все громче. Тяжесть полученных ответов резко упала на его плечи, и он слишком устал, чтобы бороться с грызущими душу демонами. Пелена тумана спала с его глаз, раскрывая тайну новой реальности, но было так темно, что Феликс убедился в своей слепоте. «Леди Созидания, обладающая магией, способной из ничего создать все, что угодно. Все, кроме жизни. Потому-то...» Маринетт всегда была Леди Баг. И она была изумительна, что только сейчас, спустя много лет, прозвучало в голове Феликса без оков самообмана. Маринетт не пользовалась магией, она ею была. Олицетворение нечеловеческой силы в хрупком изяществе девичьего тела, и пока город заполняли жужжащие волшебными крыльями божьи коровки, весь мир смотрел исключительно на нее. Это было как будто само собой разумеющееся, что волшебный талисман — ничто без его удивительной хозяйки. Так какого черта Маринетт вдруг решила, что при всей ее волшебности она имеет право на человеческие ошибки? — Как Леди Баг, ты была прекрасна. Как Маринетт… я не могу осуждать тебя за желание иметь ребенка. Но его жизнь не стоит будущего тысячи других детей. Темнота придавала ему храбрости. Скрывала жалкие слезы и трусливо трясущиеся ладони. Позволяла не отводить взгляд от своего отражения в мутном стекле. Темнота была его единственной поддержкой, и он жадно вслушивался в знакомый шёпот обезумевшей спутницы, уже предрешившей их конец. Холод стекла пронзил кончики его пальцев. Дверцы разошлись, обнажая хрупкий мрамор ее кукольного тела. Маринетт была ледяная, податливая — все, чем она не была при жизни. Последняя мольба его юношеской сентиментальности взяла вверх, и Феликс позволил себе очертить контур ее лица, аккуратно заправить выбившуюся прядь волос за ухо и прижать руку к шее, где было так же холодно и пусто, как и в этом подвале. Он потянулся к ее животу, но быстро отшатнулся. Единственное, что стоило ей всего, и последнее, что Феликс не станет у неё отнимать. — Ты заслужила это… Это то, что вы оба заслужили. И эта ответственность… снова моя. И я ненавижу тебя за это, — горько прошептал Феликс свои прощальные слова и отвернулся. Он выдернул все провода, тянущиеся к стеклянному аппарату. Горящие индикаторы погасли, не издав ни звука, и могло показаться, что ничего не изменилось. Но изменилось все. Путей обратно не существовало. Магия не может вернуть жизнь. Магия не может создать жизнь. Феликс сжал ладони, чувствуя боль от вбивающихся в кожу серёжек.

Предательство или спасение? Убийство или милосердие?

Осколки разбитых зеркал покажут его сердце, и оно уже никогда не будет целым.

КОНЕЦ