Суть человеческая

Конец осени 1945-го года

      Эрнст любил осень. Всегда любил. Пасмурная погода, что, казалось, уже совсем вытеснила солнечные дни, целиком заполонила собой весь небосвод. Деревья, что в чаянии холодных времён практически полностью сбросили свою яркую, жёлто-оранжевую листву, мрачно нависали над шныряющими под ними людьми. Постоянная влага, из-за которой понятие «сухая и чистая одежда» можно было засунуть куда-то подальше и не вспоминать о нём.       Многие бы предпочли такой погоде что-то более тёплое и солнечное, или же наоборот, холодную зиму с обилием осадков. Но не Эрнст. Он просто обожал всё это — осень была его любимой порой ещё с детства. Осенью, почему-то, всегда думалось лучше. Впрочем, кроме как подолгу думать над чем-то и заниматься кажущейся бесконечной подготовкой к очередному наступлению было больше нечем.       Ещё неделю-другую назад все из его батальона, также как и он сам, находившиеся в безымянном французском лесу, с огромным удовольствием наблюдали за умиротворенностью места своей дислокации, за общей красотой ноябрьского лесного пейзажа. Они вслушивались в редкие завывания ветра так, словно боялись больше никогда их не услышать — народ был искренне рад сменить картинку после долгого времени ползания в по колено залитых жидкой грязью траншеям под аккомпанемент из рвущихся фугасов разных калибров. И первое время это действительно работало — можно было буквально почувствовать дружный облегченных выдох.       Но рано или поздно надоедает всё. Даже тишина и спокойствие, длящиеся без перерыва вот уже несколько недель к ряду исключением не стали.       — Чё расселся тут?       — Да я подумать пришел. В тишине. — слегка отрешенно ответил Эрнст, разворачиваясь на голос.       Позади него стоял танкист, уперев руки в бока. Точно определить какого именно экипажа не представлялось возможным. Но судя потому, что ближайшими машинами, стоящими к небольшому пеньку, на котором и сидел Эрнст, был взвод тяжелых «Тигров», то, вероятнее всего, танкист в слегка грязноватой форме как раз и принадлежал к нему.       — Представь себе только, ещё чуть-чуть, и мы наконец оставим этот сраный лес! — продолжая незатейливую беседу, нараспев протянул подошедший танкист. Эрнст же, вместо ответа, начал, без намёка на стыд, разглядывать своего невольного собеседника. Стриженные под ноль волосы, тонкий нос с маленькой горбинкой и едва заметные мешки под глазами кинулись в глаза сидящего в первую очередь. А трёхдневная щетина во всю захватила такое... знакомое лицо. Тут-то до Эрнста и дошло — танкиста этого он знал. Пусть и не лично. Покопавшись в памяти ещё немного, он вспомнил, где именно его видел. Даже имя неряшливого бойца было практически восстановлено в памяти. Сзади тем временем, послышались еще шаги. Заметный тяжёлый вздох сорвался с уст командира отделения. Сегодня отдохнуть ему, по всей видимости, не дадут.       — Надо же, кого я вижу! Да это сам Эрнст Кох, бесстрашный командир ещё более бесстрашных панцергренадёров!       Эрнст лишь усмехнулся. Этот голос он знал отчётливо. Его обладателя тоже. На этот раз напрягать память никакой нужды не было. Только успел он развернуться, как второй подошедший потянул руку для приветствия.       Тянущим руку и вправду оказался знакомый эрнстовой памяти человек. Рудольф, командир одной из машин танкового взвода, вместе с которым взводу, в котором служил Эрнст, уже приходилось сражаться бок о бок. Эти острые, без малого орлиные черты лица, тёмно-синие, словно глубокий океан, глаза, в которых неизменно пылал огонёк, забыть было, если не невозможно, то очень тяжко, так точно.       — Поздоровался бы хоть, если знаешь меня, — недовольно ворчал первый пришедший к пню танкист, наблюдая за рукопожатием двух шарфюреров. Впрочем, недовольное ворчание танкиста уже не воспринималось никем всерьёз. Ворчал он часто. По мнению окружающего его экипажа — слишком уж часто.       Эрнст кинул на ворчуна наигранно высокомерный взгляд. И так же наигранно небрежно бросил:       — Будет унтер-офицер с солдатнёй здороваться! Ещё чего!       «Солдатня» впала в небольшой ступор. Уж чего-чего, но такого ответа представить он не мог. А с пониманием юмора у вечно недовольного танкиста было туго. Практически плачевно. И готова была тирада бурчания вылиться на ставшего больно умным проходимца. Да вот только почуявший это Рудольф вклинился в разговор.       — Хватит, союз юмористов. А ты, Йонас, даже не начинай. Не заткнуть тебя потом. Я вообще-то по делу пришёл. Скоро мы перестанем скучать в этом Богом забытом месте, — промолвил Рудольф, собрав на себе при этом два удивлённых взгляда. Видя, что более обращать внимание на свою персону не придется, он продолжил: — Сейчас среди старшего офицерского состава совещание происходит. Говорят, только говорят, — особенно подчеркнул он — что там обсуждают начало нашего наступления.       — Думаете, скоро? — после секундной паузы спросил было Йонас.       — Конечно, — в унисон ответили ему два шарфюрера.       — Сам подумай, — начал Эрнст. — мы стоим уже три с лишним недели в каком-то лесу, название которого не помнит уже никто. Нам постоянно говорят быть готовыми к бою, хотя мы далековато от «передка».       — Да и артиллеристы в последнюю пару дней уж больно активными стали. Раньше дай Бог пару снарядов в час давали, так, что сволочи те не расслаблялись. А сейчас лупят без умолку — закончил за него Рудольф. Словно в подтверждение его слов в дали разорвался упавший снаряд.              — Герр Кох! — прозвучавший со стороны тенор прервал незатейливую беседу.       Вся троица вмиг повернула головы в сторону окликнувшего. Им оказался молодой солдат слегка худощавого телосложения. Острые черты лица в купе с золотистой шевелюрой и светло-голубыми глазами делали его физиономию вполне себе привлекательной. Почти всегда на ней светилась яркая улыбка, даже в самые тяжелые времена, ярко контрастируя с царящим вокруг унынием.       — Герр Винкелькох недавно ушёл, — куда не уточнил — и сказал, чтоб через тридцать минут после его ухода всех наших в кучу собрали. Меня за вами послали.       — До встречи, — кивнул Эрнст своим собеседникам. — Пошли приятель, не будем заставлять Эмиля ждать.       Путь от ранее относительно умиротворенного пня для раздумий до панцергренадёров Коха лежал через танковый взвод, с двумя представителями которого Эрнсту совсем еще недавно довелось вести беседу.       Четыре тяжёлых танка. Четыре стальных монстра. "Тигры" — огромные боевые машины, покрытые множеством боевых шрамов. Они уж никак не могли называть себя новыми — на поле боя уже появлялись новейшие образцы техники — «Штандартпанцеры», но они всё ещё оставались очень грозной силой на полях сражений. Силой, что без труда поднимала моральный дух союзных бойцов. Силой, с которой приходилось считаться противнику.       Всегда было интересно наблюдать за танкистами — они как муравьи, что кружат вокруг своего муравейника. Так было и тогда — экипажи танков копошились вокруг своих машин заправляя их, а кто-то стоял на крыше башни своего передвижного замка, и подавал боеприпасы заряжающему, что сидел внутри и раскладывал выстрелы в боеукладку. Вокруг машин кипела жизнь, у каждого был список задач для выполнения.       Так и продолжали идти два солдата по лесу, абсолютно не обращая внимания на окружающие их красоты. Вся длина их не самого тернистого пути не превышала и двухсот метров. Проходил он также и через другие взводы механизированной пехоты. На их новых бронетранспортёрах, построенных на базе стареньких «Хетцеров», был нанесён символ второй танковой дивизии СС «Райх» — родной и для Эрнста и Мартина. С нею Кох прошёл значительный этап своей жизни. Многие воспоминания намертво отпечатались в голове, и вряд ли уже когда-либо покинут её. Некоторые из прошедших событий вспоминались с улыбкой, некоторое же… хотелось забыть как можно скорее       Спустя несколько минут двое пришли к своей цели — к взводу из трёх «Ханомагов 251» и одного командирского «Демага 253». Даже без происшествий. Почти. Если не считать тяжёлый внедорожник, что чуть было не переехал двух зазевавшихся солдат. Водитель то успел отреагировать, но не покрыть матом парочку зевак не смог.       Машина, что вот уже год как самоотверженно перевозила отделение Эрнста, носила номер «142». Сами же десантники находились поодаль от своих машин, занимаясь кто чем, создавая очень схожую картину с танковыми экипажами. Кто-то тягал ящики с боеприпасами, кто-то гонял по кругу сплетни в стороне, кто-то, сев на холодную землю, чистил оружие.       — … я и говорю, что сидеть тут в ожидании — та ещё пытка! Я уже повесится хочу… — донёсся до пришедшей пары панцергренадёров отрывок фразы одного из подчинённых Эрнста, что сидел под деревом, в окружении нескольких своих собеседников. В небольшой компании то и дело пробегали смешки, или же бурная беседа доходила до того, что одна из сторон повышенным тоном пыталась по той или иной причине донести свою точку зрения противоположенной.       — Мы чуть больше трёх недель в этом распрекрасном лесу стоим, а уже не знаем чем спасти себя от скуки. А представьте себе тот народ, который первым сюда прибыл! Когда это вообще было-то?       — Месяца два назад, — услужливо подсказали глаголющему солдату слушатели.       О «счастливчиках», что прибыли в лес первыми, начинали слагать легенды. Тяжело даже представить, насколько морально вымотались солдаты, которые вынуждены были безвылазно пробыть в самом обыкновенном лесу около шестидесяти дней. При этом время ожидания приказа о начале наступления было обильно скрашено постоянной суетой и разрывами артиллерийских снарядов. Так себе курорт. Вот и появилось среди солдат такое развлечение, как пойти и навестить «одичавших», прибывших на место будущего лагеря. Чего только от скуки не придумают…       Распинающийся под стволом дерева солдат хотел было продолжать, только вот оклик его командира бесцеремонно прервал все потуги.       — Хельмут!       Только собравшийся снова заговорить рослый солдат с грубыми чертами лица, увидев в идущем к нему бойце в первую очередь не командира, а близкого и верного друга, радостно поднялся, словно забыв о своих прежних собеседниках. Уже стоя во весь немалый рост, он театрально обратился к подошедшему:       — Герр Кох, чем могу служить? — судя по мимолётно прокатившемуся смешку среди рядом стоящих, театральность пулемётчика они оценили.       — Чего вы языками чесать начали? Делать нечего? — несведущий мог бы и воспринять резкий на первый взгляд тон Эрнста в штыки. Но только не его сослуживцы. Они то знали, что Эрнст не был грубым командиром, любящим прикрикнуть на подчиненных.       — Нечего…? — неуверенно, будто пытаясь прощупать толщину тонкого льда, по которому предстоит пройти, протянули хором невольные наблюдатели за действом.       Махнув головой куда-то в сторону, подразумевая при этом всех остальных членов взвода, что выполняли простенькие, успевшие стать абсолютной рутиной задачи, Эрнст собирался пробурчать что-то вроде: «А они по-вашему чем заняты?», но слова пределы уст так и не покинули. Всё, что тихо и со вздохом кинул командир отделения своим солдатам:       — Черт с вами, лодыри.       Пришедшие Эрнст и Мартин присоединились к небольшой компании. И возродилась беседа, и вновь смешки и недовольные возгласы наполнили собой, казалось, весь лес. Все, кто находился рядом со своими громкими сослуживцами, неосознанно отводили душу. Но кое-кто этот момент относительного спокойствия намеревался прервать. Унтер-офицер, что выступал в роли посыльного, верно и преданно неся неоднозначную весть, что будет воспринята каждым отдельным индивидом по-своему, приближался к той части лагеря, в которой находились его люди. Его солдаты, за время службы с которыми заменившие ему семью.       Весь без исключения взвод панцергренадёров, насчитывающий сорок пять военнослужащих, стал идущему унтер-офицеру предельно близким. Каждому солдату, что находился в его подчинении, Эмиль был готов даже не думая доверить свою жизнь, и он знал, что это обоюдно.       Весть, что нёс офицер, была с одной стороны долгожданной, в какой-то мере даже приятной для его солдат. Однако, вместе с этим, весть эта была и пугающей, несущей страх.       "Начало наступления на рассвете следующего дня."       Мысль о неминуемом и стремительно приближающемся броске на врага давно витала среди солдат, что уж говорить про офицеров. Все поголовно знали и открыто свои мысли озвучивали: «Скоро… скоро… скоро» — звучало из каждого угла. Куда только взор не кинь, непременно наткнёшься на очередное провидническое «Скоро». А «скоро», как известно, понятие весьма растяжимое. Настолько, что ничьё любопытство удовлетворить не смогло.       — Взвод! Строй-ся! — придя на место, крикнул Эмиль что есть силы. Как и ожидалось, пехотинцы с завидной прыткостью и скоростью начали строиться напротив своих бронетранспортёров, как и их экипажи. Через считанные секунды, солдаты и экипажи стояли красивым строем, расстояние меж построениями разных отделений было не больше трех метров, а сзади каждого из них красовались «Ханомаги». Наконец, командир, дождавшись пока все молча встанут, начал говорить:       — Только что стало точно ясно, когда мы пойдём в первое с лета этого года крупное наступление. Завтра, когда мы, спустя долгое время бездействия в этом клятом лесу, пойдём на позиции канадцев победоносным маршем, у вас появится возможность показать к чему вас всех готовили, и как хорошо вы материал усвоили. Докажете, что имеете право гордо именовать себя бойцами Ваффен-СС! — на несколько секунд унтер-офицер приостановился, оглядывая толпу с гордо приподнятыми подбородком. В такие моменты Эмиль Винкелькох начинал чувствовать себя прирождённым оратором. Таким, что даже сам Фюрер ему и в подметки не годился. Со стороны смотрелось очень комично, однако никто ему этого говорить не собирался — все наслаждались представлениями. Закончив оглядывать толпу, командир взвода продолжил:       — Есть среди нас и те, для кого завтрашний бой будет первым в их жизни, — несколько солдат начали непроизвольно осматриваться, услышав, что речь идёт как раз про них. — Соответственно, волнуетесь вы гораздо больше, нежели уже бывалые бойцы. Ваше волнение нисколько не зазорно, никто не хочет подвергать себя опасности, однако оно вовсе не оправдано. Вы лучше подготовлены, вы сильнее, храбрее, вы знаете, за что вы сражаетесь. Помимо морального духа, на вашей стороне превосходное вооружение. Завтра ваши штурмовые винтовки схлестнуться с морально устаревшими карабинами. НО! Недооценивать врага нельзя, канадцы не будут бежать в страхе, они не будут дружно и быстро сдаваться. Завтрашний день будет очень долгим и сложным для всех нас, вам надо выспаться, ибо завтра вы нужны мне свежие и готовые к бою. Времена «ленивой войны», как многие её называют, закончились. На этом всё, свободны. — закончил говорить Эмиль. Однако вскоре тут же добавил, но уже гораздо тише: — Зайберг, Грау и Кох за мной, вы мне нужны.       Прямо следуя приказу, Эрнст, как и остальные два командира отделений, проследовали за Эмилем прямо в импровизированный командный центр. Он представлял из себя офицерскую брезентовую палатку, одна из сторон которой была закатана кверху. Внутри палатки стояло три аккуратно сложенных друг на друга больших ящика, исполняющих роль стола. О их прямом назначении которых никто даже не имел представления. Прямо на них лежала карта с довольно крупным масштабом. На ней был изображён лес, в котором все и находились, а также его окрестности. Лесопосадки разных размеров сменяли друг друга, часто уступая место полям или небольшим деревушкам. В углу палатки, на самом полу, томилась выключенная радиостанция. Внутри приходилось стоять на своих двоих — стулья в палатке отсутствовали из-за ненадобности.       Как только три его шарфюрера собрались возле импровизированного стола, Эмиль начал:       — Завтра нам не прийдется работать самим — нам в поддержку дали четыре танка. В августе мы с ними уже работали, те же ребята. Помните их?       — Да, — раздалось хором.       — Отлично. Сбор наших взводов в шесть тридцать. Как раз светать начнёт. Потом вместе пойдём сводной колонной через посёлок. Когда до боя дойдет — всё как обычно. Ничего нового. Предварительно вопросы есть? — чисто формально спросил Эмиль. За несколько лет никто так и не ответил «да».       — Никак нет, — послышался твердый групповой ответ.       Вздохнув, видимо, от душевных тягот, Эмиль склонился над картой, жестом подозвав остальных. На протяжении сорока минут четверо унтер-офицеров вглядывались в карту. И не зря. Винкелькох, при всех своих недостатках, — коих, надо признать, было немало — очень ценил своих солдат. И любыми доступными ему способами старался уберечь их.       — Канадца неплохо закрепились в этом селе, — говорил Эмиль, указывая пальцем на карту. — Они окопались, на позициях есть противотанковые пушки, так что народу в броневиках скажите быть особенно осторожными. Артиллерия, конечно, будет предварительно пытаться подавить расчёты, но все может быть. Своей тяжелой бронетехники у них не видели, только бронемашины. Но неподалеку от этого села крутились остатки такового батальона из четвёртой. Сколько именно машин в строю мы точно не знаем, но будте готовы, что их танки подойдут на огонёк.       По дневным задачам у нас на завтра взятие этого посёлка, потом нужно будет закрепится там. Боевые порядки распределятся уже по месту, направление, откуда мы будем заходить уже выбрано, Послезавтра нужно будет выдвинутся к ЖД вокзалу возле Аржантана, там бой обещает быть уже куда веселее — у сил Содружества там важный перевалочный пункт. Но это будет уже послезавтра. А что касаемо завтрашнего дня, — Эмиль набрал побольше воздуха в легкие, — вы нужны мне выспавшимися и готовыми ко всему, мужики. Отдохните как следует — завтрашний день обещает быть очень долгим. И да, знаю, что от вас немногое зависит, но всё же, — Винкелькох чуть снизил то, особенно выделяя слова, стараясь придать им максимальную важность. — постарайтесь завтра сделать так, чтобы нам не пришлось отправлять гробы домой.       Спустя ещё десяток минут, после того, как вопросы у троих шарфюреров иссякли, Кох покинул палатку. Прямо перед ней стоял солдат, решивший закурить в тишине и спокойствии после тяжелой работы. Завидев это, организм вышедшего из палатки Эрнста мягко напомнил ему, что никакого никотина он не видел с самого утра. С собой сигарет не нашлось. Пришлось побираться:       — Не угостишь? — спросил он у молодого солдата, подойдя к нему в упор со спины. Молодой боец тут же откликнулся на просьбу согласием. Возможно, из-за унтер-офицерского звания Коха, возможно, чисто из-за доброты душевной.       Как только тот же солдат помог ещё и с огоньком, приятный едкий дым наполнил ротовую полость и лёгкие командира отделения. Затяжка за затяжкой проходили незаметно. По ощущениям, прошли считанные мгновения, но сигарета предательски закончилась. Горько цокнув, — всё-таки просить вторую совесть не дала — Эрнст отправился в сторону спальной пехотной палатки своего отделения. Следующий день обещал быть долгим.

**********************

      Ночь минула быстро. По ощущением солдат — даже слишком. Прерывистый и тревожный сон прошёл так, словно его и не было вовсе. Прервался же он после того, как Эмиль, набрав в лёгкие воздуха, что есть силы выкрикнул: «ПОДЪЁМ!». Все спящие в пехотных палатках в радиусе тридцати метров открыли глаза. Почти каждый с непосильным трудом заставлял себя вставать и покидать относительно тёплые спальные места, выходя в пучину холодного и сырого утра. Среди них был и Эрнст Кох.       Абсолютно всё, что окружало невольных «туристов» в осеннем лесу, начиная личными вещами и одеждой, заканчивая техникой, было сырым. Ребята из тыловых служб обеспечения отлично выполняли свою работу, снабжая всех чистыми и сухими комплектами одежды раз в пять дней. Вот только до смены приходилось еще дожить, таскаясь при этом в мокром и грязном. Сырость стала основным врагом солдат, без труда вытеснив собою действительного врага в лице Союзных сил и их артиллерийских снарядов. Потому что первые никогда не совались за пределы своих позиций, предпочтя гибкой обороне глухую. Вторые же не прилетали так глубоко в тыл. А вот сырость была везде и всюду, просто так было от неё не скрыться.       В одной из множества войсковых палаток начинала пробуждаться жизнь. Недавно ещё спящие солдаты не успели толком проснуться. Но быстро покинуть койки и так же быстро начать собираться им это не мешало.       Эрнст, до которого только начало доходить кто он такой и где находиться, стоял уже в кителе и штанах, с нанесённым на них осенним камуфляжем. Еще один серьёзный шаг для сонного разума — надевания штатного обмундирования. Сначала разгрузка, вмещающая целых шесть магазинов для Штурмгевера, за ней, на ремённой системе нашли своё место спальный мешок, фляга с водой, походный котелок, в который уже заблаговременно положили сухой паёк, предназначенный на один день, маленький штурмовой рюкзачок, и тубус от противогаза. В котором никакого противогаза не было. Их перестали носить с собой практически все поголовно, как только стало понятно, что никакого химического оружия применяться на фронтах не будет. Противогазы официально всё ещё были приписаны к каждому из бойцов, но об их действительном местонахождении было мало что известно даже самим теоретическим носителям. А вот тубус был очень практичным и отлично зарекомендовал себя в качестве контейнера для мелких личный вещей.       В случае Эрнста это была бритва, кусочек мыла, сигареты, спички и один дополнительный секторный магазин для Штурмгевера.       В одном их углов палатки стояло на непонятно как оказавшейся там старенькой и грубой деревянной тумбе небольшое зеркальце. Командир отделения подошёл к нему. На типичного немца он слабо походил: толстый нос, густые чёрные брови, идентичного цвета коротко подстриженные волосы. Раньше его внешность была недурным комплексом. Не из-за уродства, вовсе нет, уродом он и близко не был, знал это не только шарфюрер Кох, но и все вокруг. Беспокоила Эрнста собственная несхожесть с типичными арийцами. А ведь Эрнст тоже был немцем! Еще с незапамятных времен его предки проживали свои жизни на территориях Райха.       Что до самого Эрнста — ещё до прихода НСДАП к власти, он ходил на её собрания в качестве слушателя. Да, один раз. Да, в тридцать втором году — ровно за год до прихода Фюрера к власти. Да, Эрнсту тогда было шестнадцать лет… Но ходил же ведь? Ходил. И опровергнуть это невозможно. С тридцать третьего года Эрнсту нравилось в его родине всё. Настолько, что он начал стыдиться сам себя. Того, что он не идеален. Впрочем, акт самобичевания долго не продлился. В тот момент, когда партия приняла ряд расовых законов, которые гласили, что и Кох являлся немцем! Совсем юный, тогда ещё будущий солдат, чуть ли не скакал от радости, когда узнал, что и он тоже имеет право называть себя немцем. «Да, не нордит, конечно, но тоже ариец! Пусть так. Никто же не идеален», — думал тогда Эрнст.       А сколь же велико было счастье его, когда после непродолжительной службы в Вермахте, роту, в которой находился Эрнст, собрали, и лейтенант начал долго, откровенно говоря нудно рассказывать о наборе добровольцев во вторую дивизию Шутцштаффеля «Райх». Длинна передаваемого офицером, ровно также как и его насыщенность, для молодого Эрнста никакой роли не играли. Как только он услышал слова: «добровольный набор», «дивизия» и «Шутцштаффель», далее он уже не слушал. Как только агитатор закончил, рука Коха уже взлетела вверх, сопровождаемая громким возгласом: «Я готов!». Вслед за ним ещё пара десятков подняли руки, однако с заметно меньшим энтузиазмом. Впрочем, офицер, смотрел тогда только на Эрнста. А когда его вместе с компаньонами вели прочь от остальной роты, Кох с трудом удерживал себя от того, чтобы не начать бежать вприпрыжку.       Улыбнувшись накатившим воспоминаниям, Эрнст, не без чувства лёгкой грусти, напомнил сам себе, что пора выходить. Уже полностью готовый, но все ещё слегка сонный, он вышел в объятия утреннего холода, не забыв при этом натянуть на голову каску, оставив ремни расстегнутыми.       Холодный воздух, особенно сильно контрастирующий с более-менее теплым внутри «жилища», ударил в лицо. Закрыв в глаза, солдат глубоко вдохнул. Постояв несколько секунд не дыша, выдохнул. В уст едва начал срываться пар.       — Утро доброе! — радостно воскликнул подошедший Мартин, от души хлопнув Коха по плечу. Не только сам Эрнст, все вокруг всегда удивлялись его бодрости, которому вовсе не требовалось времени на проснуться. Он по умолчанию был бодрым и жизнерадостным, вне зависимости от ситуации.       Пусть это и было только лишь прикрытием для страшной, откровенно пугающей кориолисовой бури, бушующей внутри молодой, на первый взгляд невинной души. Никто из его сослуживцев не имел даже примерного понятия о причине этой бури, о её природе. Мартин был довольно начитанным, и в меру эрудированным молодым человеком. Он без труда мог поддержать множество разговоров. А учитывая то, что и чувством юмора природа его не обделила, Мартин без труда становился душой практически любой компании. Ровно до того момента, как кто-либо не начнет расспрашивать у него что угодно, что хоть как-то мимолётно касаться его прошлого. Словно рубильник в голове Мартина переключали в другое положение — от жизнерадостного весельчака не оставалось ни малейшего следа.       Тем временем, выходящие из своих временных жилищ полусонные солдаты начали собираться возле «стола с завтраком». Столом были ящики, сложенные друг на друга так, чтобы они образовывали относительно ровную и плоскую поверхность, высотой метр с лишним. Ну а завтрак… завтраком был кусок хлеба, вальяжно лежащий на металлической кружке с кофе. Естественно, набора из хлеба и кофе никому не хватало, от чего приходилось ждать обеда. Там уже солдаты и офицеры могли наесться от души. Вишенкой на торте были семь сигарет — дневной максимум, что выдавался курящим за «завтраком». Руководство, конечно, активно агитировало против курения, тем более, что это были СС. Лицо вооруженных сил, их элита. Высшему составу так и вовсе курить запрещалось. Но солдатам, громко скрепя зубами, курить всё же позволяли, ограниченно снабжая их сигаретами.       Весь на скорую руку сделанный стол был заставлен такими комплектами для завтрака. Каждый подходил, брал свою порцию, а затем отходил подальше, дабы не мешать другим. Все сбивались в группы. Большие и маленькие. В некоторых было по два-три человека, в некоторых и десять не было пределом. Темы для разговора были самыми разными: кто-то делился новостями из дома, кто-то описывал последнее сновидение. Но всех объединяло одно — никто не говорил о грядущем сражении. Каждый хотел как можно дольше оттянуть этот момент, словно лишнее упоминание боя как-то приближало его.       К одной из таких групп и подошёл Эрнст. Она состояла из пяти человек, все их которых были из его собственного отделения. Держа в одной руке кружку с кофе и куском хлеба, другой, ловко извернувшись, клал пачку из семи сигарет, одна из которых уже была у него во рту, в тубус на спине.       — Представляете, у меня Эми дома родила! — радостно воскликнул Альберт — один из стрелков отделения Эрнста. Он уткнул свой Гевер 43 прикладом в землю, придерживая его одной рукой за ствол. Вторая рука держала кружку с кофе, обильно источавшую пар. Воздушные каштановые волосы, обычно аккуратно уложенные, по утрам более походили на дремучий лес. А тонкие очки с круглыми линзами, которые выдавали всем обладателям плохого зрения, делали его уникальным среди всего отделения — кроме него очков никто не носил.       — Твоя жена, чтоль? — пока смешок и лёгкий гогот проходил сквозь всех, кроме самого Альберта, Кох толкнул ближайшего к себе солдата со спичкой в руках, указывая на сигарету, что он держал губами.       — Очень остроумно — расстроено-возмущённо ответил он, поправляя очки и глядя на Хельмута, который и был автором этой шутки. — Это моя собака вообще-то. Да и как моя жена родить может, если меня дома не было два года? Ведь с… а-а-а, ага, — задумчиво протянул сонный солдат, почесав шею.       — Допёр наконец!       И вновь начали проскакивать смешки средь бойцов. А вместе с ним громкое «пшшшш» от головки спички.       — Никто случаем не знает сколько нам ещё тут торчать? — спросил Бруно. Взоры всех, кто был в маленьком круге по интересам устремились на Эрнста.       Даже не выпуская сигареты изо рта, выдохнув едкий табачный дым, он ответил:       — Вот-вот грузиться будем. Вчера когда стояли вместе с Эмилем, он сказал что в половину седьмого танковый взвод к нам подойдёт.       — Эт тот самый? Ну, с которым несколько раз в бой шли?       — Угу.       — По машинам мальчики и девочки, танки вот-вот придут! — крикнул всем Винкелькох, ознаменовав тем самым начало операции.       Все залпом допили остатки бодрящего напитка, поставив пустые чашки на «стол». Каждое отделение начало разводиться в сторону своих «Ханомагов».Бронетранспортёры завелись и рёв двигателей наполнил всё пространство утреннего леса. Через несколько минут погрузка была завершена, вся пехота распределилась по машинам. И только командиры отделений стояли возле своих машин, в ожидании танков.       Эрнст стоял и нервно курил сигарету. Уже вторую за это утро, хотя обычно он ограничивался одной. Можно было сколько угодно продолжать врать о собственном бесстрашии, но врать самому себе никакого смысла не было. Не бояться только безумцы и психопаты, всё же нормальные люди страх должны испытывать. Умение подавлять свой страх и называется мужеством. А умение подавлять свою человечность во время боя, придерживаясь принципа: «В бою ты солдат, а в любое другое время — человек» называется преданностью своему делу.       Своему великому государству.       По крайней мере, все так считали, стараясь максимально этого принципа придерживаться.       Очередная затяжка, наполняющая организм дымом, стала последней для этой сигареты. Выкинув в сторону ставший бесполезным окурок, Эрнст начал стучать по висящему на ремне автомату. Он бы потянулся за третьей сигаретой, если бы рёв и лязг, ещё более громкий, чем от «Ханомагов», не начал приближаться. Вскоре из-за поворота вылез один «Тигр», за ним ещё и ещё… Можно было, если не вечно, то, по крайней мере, очень долго смотреть на стальных гигантов, что при передвижении вдавливали землю своими тяжёлыми гусеницами. Танки вселяли ужас в противника, своим же они придавали мужества. Только лишь осознание того, что в бою рядом с тобой будут десятки тонн брони, кратно уменьшало количество страха.       Все ранее стоявшие командиры отделений шустро залезли в свои «Ханомаги», привстав с сидения, выглядывая через отсутствующую крышу вместе с самими командирами машин. Из командирского люка одного их проезжающих мимо танков, несущего тактический номер «244», выглядывал Рудольф. Заприметив Эрнста, он кивнул ему.       Обещавший быть долгим день начался.