Суть человеческая

      Меж пожелтевших в силу поры года лесопосадок, что иногда сменялись полями небольшого размера, медленно и вальяжно, словно на будничной прогулке, ползла сводная колонна. Сводное подразделение состояло всего из двух взводов — одного тяжёлого танкового, и одного механизированного. Шла колонна на марше, бойцы были расслабленными — знали, что они далеко от линии боевого соприкосновения, что бой невозможен.       Если же посмотреть с высоты, по небольшим, зачастую грунтовым дорогам шло великое множество колонн самого разного состава и размера. Какие-то состояли из нескольких грузовиков, а протяжённость иных измерялась километром. Объединяло их одно — каждое такое подразделение направлялось прямо к фронту.       В одной из таких групп и находилось отделение Эрнста, погруженное на приписанный им бронетранспортёр. Внутри «Ханомага», вопреки ожиданиям самого Эрнста, царило практически полное умиротворение. И даже громкий гвалт и лязг от гусениц, оглушающий рёв двигателя, вкупе с периодическими завываниями трансмиссии, едва ли влияли на состояние сидящих внутри пехотинцев. Никто из них не выражал страха, никто не поддавался панике. Безусловно, волны тревоги раз за разом наскакивали на их души, словно морские волны на скалы, однако на лицах это нисколько не отражалось.       Кто-то, задрав голову кверху, наблюдал за затянутым тучами небом через отсутствующую крышу транспорта. Кто-то же предпочел сидеть, скрестив руки на груди, разглядывая при этом свои ботинки.       Бронетранспортёр было весьма тяжело назвать шибко удобным для длительных переездов, так ещё и лежащие на полу четыре гранатомёта отнимали и без того ценное место для ног десанта. Новёхонькие «Панцерфаусты 150». Мечта любого гранатомётчика. Остроконечная кумулятивная граната, что могла относительно точно летать на дистанции в сто пятьдесят метров, струя которой имела возможность прожечь свыше трёхсот миллиметров стали. В случае с гомогенной броней, что как раз и использовалась в бронетехнике Союзников, получалось несколько меньше, однако и того хватало за глаза. А в качестве приятного бонуса, граната имела шрапнельные кольца, предназначенные для поражения пехоты, которая гипотетически сидела на броне.       Саму же пусковую трубу можно было использовать повторно до десяти раз. Фактически, гранатомёт перестал быть одноразовым.       По неясной для самого себя причине, Эрнст, глубоко вздохнув, оглядел каждого бойца. Отделение панцергренадёров, давно уже заменившее ему семью. Десять солдат, плюс трое в качестве экипажа броневика. Пусть и экипаж не находился в подчинении Коха. Две полуавтоматические винтовки «Гевер 43», четыре «Штурмгевера 44», два пулемётных расчета по два человека в каждом. В придачу четыре «одноразовых» гранатомёта. Фиксированной роли «гранатомётчик», в отделении не было. Каждый должен был уметь обращаться с максимально простым и понятным средством противодействия танкам. В свою очередь, командиры отделений должны были самостоятельно распределять «Панцерфаусты» среди бойцов, исходя из ситуации.       До Коха внезапно начало доходить, от чего же он спонтанно и непроизвольно вот уже несколько раз оглядывает своих подчинённых — стойкое предчувствие того, что скоро ему доведётся расстаться с «семьей». Если вернее, наоборот — «семье» со своим командиром.       А тем временем колонна техники проезжала через очередной мелкий городок. Когда-то давно, когда прямое порождение человека — война — своей всепоглощающей и вездесущей силой не схватила это местечко в объятья разрушения, боли и страданий, почти наверняка можно было утверждать о его практически полной отстранённости от мирских проблем.       В чётком порядке стояли старые, как само время, дома, построенные из серых каменных блоков, успевших за долгое время своего существования изрядно потемнеть. Столь же возрастные черепичные крыши, что от практически беспрерывного воздействия влаги и дождей, потеряли свой первоначальный цвет, окрасившись в грязный, болотный зелёный. Кое-где на черепице начали пучками восходить мхи, а многие стены домов были переплетены густым, непроглядным виноградом, который будто хотел скрыть голые стены от взоров окружающих. Произрастая даже на искусственных постройках, словно глашатаи растения разглагольствовали о приходе самой могущественной из сил земных — Природе.       Все сооружения были примерно одного размера, хоть и по форме зачастую отличались. Каждый из домов обладал также и небольшой земельной делянкой, которой, впрочем, уже никто и не пользовался. Некому было. А заместо ожидаемой грунтовки, по центральной улице селения шла аккуратная дорога из брусчатки.       Так выглядела деревушка до вышеупомянутых «объятий». Теперь же, от былых тихих улиц, от смеха и радости проживающих своё детство здесь детей, от вечного блеяния и гогота скота, и, наконец, от спокойствия душ местных обитателей, не осталось практически ничего. Большинство домов лежали в руинах, или были сильно повреждены артиллерийскими снарядами. Вместо людей, что освещали свои жилища лучезарными смехом и улыбками, по улицам в большинстве своём ходили солдаты, в числе которых ничтожно малое количество смельчаков или глупцов, оставшихся здесь, просто терялось. Красивая брусчатка была вдавлена в землю многочисленными гусеницами танков, проезжающих тут в огромных количествах.       Когда-то, это была самая обыкновенная деревня, коих в одной только Нормандии можно было насчитать если не тысячи, то сотни так точно. Теперь же это был временный пункт снабжения, лежащий всего-то в пяти километрах от линии фронта. Многие привставали со своих мест в бронетранспортёрах, наблюдая через открытую крышу снующих и торопящихся военнослужащих тыловых служб.       Колонна не останавливалась во временном пункте обеспечения ни на секунду. А проехав его, любопытные пехотинцы сели обратно на свои места, продолжив безмолвно ожидать прибытия на место боевого столкновения. Каждому невольно, на подсознательном уровне, хотелось как можно сильнее растянуть поездку. Многие ради этого готовы были пройти оставшиеся пять километров пешком. Несмотря на окутавшую всё боевое отделение бронетранспортёра паутину волнения и неуверенности, никто, абсолютно никто, не паниковал. Каждый поголовно прекрасно понимал, ради чего они раз за разом идут в бой, за что и за кого они без сомнений готовы отдать свои жизни.       Естественно, боялись все. Но никто не паниковал.       Однако, Мартин нервничал особенно сильно. Не заметить этого Эрнст аж никак не мог. Не мог он также и оставить сослуживца в трудную минут:       — Ей, Мартин, — юношу не пришлось звать дважды. Он мгновенно повернулся к своему командиру. Будто только этого и ожидал.       — Сильно переживаешь? Да не маши ты головой, вижу, что сильно, — Эрнст усмехнулся. — Утешение и успокаивание никогда не были моими сильными сторонами, но все же, я попробую. Осталось немного, друг. Ты наверняка слышал это не один раз, но мы действительно на финишной прямой. Подумай только, — вскинув руками, бодро проговорил Кох. Из-за нехватки места в машине он ненароком задел руками сидящих рядом. — Остался только кусочек Франции. И все! Мы окончательно выбросим Союзников с нашего континента! А дальше — дело за малым. Они напуганы, они не понимают, за что сражаются, их народ устал от войны, которую он считает бессмысленной, а страны истощенны, — окончив говорить, командир отделения, наклонившись, шутливо приспустил каску на глаза Мартина.       Хоть и волнение молодого солдата никуда не пропало, выглядеть он стал куда лучше.       Чем ближе подразделение подходило к линии фронта, тем стремительней пропадало спокойствие. В какофонию рева и воя множества двигателей и трансмиссий, очень упорно начали вклиниваться глухие разрывы фугасных боеголовок и отдаленное трескотание пулемётных и автоматных очередей. С каждым метром приближение солдат к фронту, становилось все яснее:       Вот оно, место столкновения двух армий, двух народов, двух идей.       Путь от некогда поразительно красивого селения до передовой окопной линии, растянулся на двадцать минут. Для всех без исключения находившихся в колонне из двух взводов, тянулось время крайне странно: первая половина прошла молниеносно, так, что заметить ее удалось не многим. Вторая же наоборот, лениво ползла, изматывая при этом всех. Те, кто обладал часами, постоянно кидали мимолетные взгляды на циферблаты. Их личное восприятие времени никак не хотело сходиться с реальным его течением. Оно, восприятие бойцов, словно плыло против самого времени.       Наконец, молчавшая доселе радиостанция, разразилась искаженным радиоволнами голосом командира взвода механизированной пехоты — Эмиля Винкелькоха:       — Занять построение, — монотонно прозвучало сквозь динамик.       «Вот оно. Началось» — пронеслось в мыслях многих пехотинцев.       — Грау - центр, Зайберг - левый, Кох - правый, — продолжило неустанно вещать радио, четко и ясно передавая послание унтер-офицера, что распределял всех по флангам. Его «Демаг» в свою очередь, остановился, пропуская три «Ханомага» вперед.       — Горст, давай в тупой клин, мы справа! — прокричал командир машины, носившей тактический номер «142» мехводу, опасаясь, что команды по радио он не услышал из-за обилия шумов внутри машины. Даже не взирая на то, что слухом водитель обладал отменным.       — Слышал я! — слегка раздраженно откликнулся он.       Все были напряжены, все боялись. Сердца начали в унисон отбивать быстрый ритм.       «Вот вот, ещё совсем немного и на выход» — приговаривал про себя Эрнст. Как только колонна сменила порядок с маршевого на боевой, звук скребущихся об броню пуль заполонил уши сидящих внутри стальных панцирей солдат, вызывая желание свернуться колобком где-то глубоко под землей. Рокот пулеметных очередей стремительно нарастал в каждым мгновением, грозя с секунды на секунду выбить барабанные перепонки у всех, кто только попал в его взор.       Танковый взвод растянулся вдоль линии фронта. Дистанция меж тремя машинами составляла без малого сто метров. Четвёртая, командирская машина, находилась в пятидесяти метрах от центрального танка, прикрывая его сзади. Панцергренадёры же броневиков не покидали. Выдерживая небольшое удаление, за каждым из танков следовало по одному броневику.       — Дистанция пятьсот, приготовится! — кричал десантникам Вим Ульрайх, командир бронетранспортёра, в котором перемещалось отделение Эрнста. Слова его били по ушам практически с такой же силой, как и какофония смерти, все более громко и резко выступающая на поле боя. Каждый сидящий внутри бронетранспортёра знал простую истину — при достижении дистанции до противника в триста метров, все отделение спешивалось, покидая бронированную раковину, что давала едва осязаемое чувство безопасности.       Сообщал дистанцию именно что командир машины, из-за чего весь поголовно находящийся внутри десант, затаив дыхание, смотрел на него.       Вопреки численным ожиданиям, Вим все продолжал молчать, напряженно вглядываясь через отсутствующую крышу «Ханомага» в даль. Лишь только изредка прерываясь, дабы дать команду водителю, весь обзор которого был представлен узкой щелью, прорезанной прямо в металле.       Над ползущим прямо в гущу событий броневиком послышался свист. Свист неумолимо нарастающий с каждой секундой. Свист, что ознаменовал собой только лишь погибель.       Все, кому довелось его слышать, на рефлекторном уровне падали ниц, пригибались, или же вжимали головы в шеи. Не обошло это и десантников, что как один согнулись вдвое, словно это могло в случае чего их спасти. После того, как громкость низкого свиста достигла своего апогея, его, свист, резко сменил грохот разрыва фугасной боеголовки, по сравнению с которым, раздававшийся ранее свист казался просто шепотом.       Взрыв был такой силы, что сидящие внутри машины бойцы буквально ощутили на себе расползающуюся взрывную волну. Вслед за волной, с легким опозданием последовали осколки, что будто стараясь сбежать подальше, беспорядочно разлетались в разные стороны. Часть из них врезалась в тонкое бортовое бронирование «Ханомага», оставляя на нем глубокие царапины. И каждый такой осколок грозил вот вот прорвать те несчастные миллиметры стали, что отчаянно старались спасти десант.       — Дистанция триста! Давайте, на выход! — что было сил горланил Ульрайх, как раз в тот момент, когда сидящие внутри менее всего этого ожидали. Из-за невообразимого множества посторонних шумом, что теперь, после разрыва артиллерийского боеприпаса, дополнял еще и звон в ушах, многие панцергренадёры команды даже не услышали. Однако услышавшие же, подгоняли их к выходу через десантные двери.       Вышедшее из задней части бронетранспортёра отделение встало позади него, все еще надеясь на предоставление защиты от пуль недруга. Покидая машину, все не ведали, что же будет дальше, никто не знал, что случиться через миг. Боялся каждый. Внутри любого из мужчин все эмоции, различить которые ранее было проще простого, теперь же, единым и неумолимым горным потоком бежали слитые воедино со страхом. Поток этот, несся по чертогам разума с пугающе высокой скоростью, то и дело грозя сбить сознание с условных «ног» рассудительности и здравого смысла, и унести его в непроглядные дали паники. Не имело бушующее русло ни конца, ни края. Была только лишь его точка соприкосновения в разумом. Как раз с этой точки течение и могло подхватить испуганное сознание, и чем дольше оно бы находилось во всеобъемлющем плену своих же, вышедших их под всякого мыслимого и немыслимого контроля эмоций, тем меньше был шанс собственноручного спасения. Только невообразимое для большинства мужество вместе со столь же могущественной силой воли, могли быть своеобразным спасательным кругом.       Практически каждому бойцу была эта истина знакома. Её нигде не преподавали, её никто не рассказывал, её даже почти не упоминали. Однако это никак не мешало стать данной истине известной всем и вся.       Естественно, боялись все. Но никто не паниковал.       Тем временем, Эрнст настойчиво пытался докричатся до командира огневой группы в его отделении. Когда же, наконец, это вышло, он махнул последнему, дабы тот обходил броневик с противоположенной Эрнсту стороны. Во время боя, отделения из десяти солдат разделялось на две равные по своему составу группы, численностью, как не тяжело догадаться, пять человек. В каждой из такой групп имелось по пулемётному расчету из двух бойцов. Такое разделение оказалось очень удобным и полезным для командиров — оно банально уменьшило количество солдат, что во время боестолкновения находятся под прямым руководством одного человека.       Командир второй группы по имени Оскар было прокричал что-то в ответ, однако слова его — что вполне ожидаемо — поглотило многообразие раздирающих уши шумов. Укрепленный район экспедиционных войск Союзников, в том конкретном случае представленных одной из канадский частей, находился в очередном небольшом городке. Хотя, по правде сказать, «городок» — это очень громкое и смелое заявление для того, от силы десятка близко расположенных стареньких домов. Для себя Эрнст подметил, что те жилища, не смотря на похожий стиль и типаж, выглядят куда более плачевно, чем увиденные всей колонной во время проезда через временный пункт снабжения. Наступающая же пехота, укрылась в небольшом и скромном лесочке, собираясь вот вот начать двигать вперед. Отделяло их от заветной цели, поставленной немногим ранее, заброшенное по очевидным причинам поле, на котором, ввиду отсутствия на нем людей, что кропотливо и неустанно обрабатывали его с целью выращивания культурных растений, нагло поселилась трава, самые высокие стебли которой достигали колена. С одной стороны некогда используемого в сельском хозяйстве поля, лежала неожиданно широкая грунтовая дорога.       Неожиданно для всей пехоты, «Ханомаг» сдвинулся со своего места, и с пешей скоростью прополз десяток метров вперед. Благодаря своему немалому весу, полугусеничная машина двигалась, не замечая при этом кустов и прочей низкой растительности, давя их под собой.       Обе группы, спустя секундное замешательство, проследовали на своим «укрытием». Окончательно остановившись, командир — он же по совместительству и наводчик — начал вести огонь из пулемёта на крыше, прячась при этом за стальным щитком. Разразилась пулемётная трель. Страшный, даже оглушающий аккомпанемент смерти. Пусть огонь и не был прицельным, но «циркулярная пила», стоящая на шарнирном креплении, позволяла в буквальном смысле заливать пули нескончаемым потоком прямо в окна построек, занятых недружественными силами.       Вся поголовно пехота начала готовить свое вооружение к бою: стрелки пулеметных расчетов ставили свои «эмги» на сошки в указанных командирами местах, в то время как подносчики готовили коробы с боеприпасами; стрелки взводили затворы. Тут же, сразу после того как стихло лязганье затворов, начало доноситься множество голосов руководящих огневыми группами, что громко, чётко, иногда и с матом отдавали приказы. Начало грохотать стрелковое оружие наступающих.       Эрнст, также закончив с распределением находящейся под его руководством огневой группы, сам вскинув автомат и направив его примерно на противника, нажал на спусковой крючок. Неплотно прижатый прикладом «Штурмгевер» неприятно ударил плече, послав одинокую пулю в стан врага. Затем еще одну… и еще. Максимум что видели стрелявшие — мелькающие в блиндажах и окнах фигуры, от чего все, пусть и не слишком прицельно, старались попасть по противнику… ну или подавить его огнем на крайний случай. Тем же занималась и противоборствующая сторона. Причем порой весьма успешно — треск звукового барьера временами раздавался неприлично близко к наступающим.       Четыре огромных стальных исполина были растянуты на протяжении трёхсот метров, однако из-за густоты растительности посадки, в которой и находилась пехота, в прямой видимости отделения Эрнста был только один танк. Как раз он, с характерным для орудия калибром восемь целых и восемь десятых сантиметра слегка шипящим грохотом, вел огонь по одному из домов, в следствии чего разлетались каменные стены, постепенно раскалываясь на относительно небольшие фрагменты. А извергающееся при этом пламя из дульного тормоза разлеталось на несколько метров в стороны.       Внезапно целая серия из пуль затрещала в опасной близости от стрелявшего Эрнста. Некоторые из боеприпасов вгрызались в близстоящие деревья, срывая куски коры, или же скребли стальную броню бронетранспортёра, находившегося в паре метров от Коха. Дерево, за которым и находился шарфюрер, приняло в себя несколько раскаленных пуль. Щепки, куски коры и мелкая пыль устремились прямо в лицо солдату.       Порядком испугавшись, Эрнст, как показалось ему самому, всего за один сердечный такт преодолел расстояние до ближайшего надежного укрытия — «Ханомага». Выглядывая из-за кормы машины и стараясь стряхнуть с лица древесный мусор, Кох был готов поклясться, что ему удалось узреть пулемет, стоящий на искусственно накиданной горке рыхлой земли, высотой и шириной примерно метр, прямо между домов, стоящих в трехстах метрах от него. Вокруг пулёмета лежала пара солдат, что свое оружие и обслуживала.       Все еще выглядывая из-за задней части броневика, Эрнст вскинул автоматическую винтовку, и направил ее огнедышащий ствол на вражеский расчет. Указательный палец сам, абсолютно не завися от команд со стороны мозга, вжимал спусковой крючок. Не смотря на высокую частоту одиночных выстрелов, боец весьма успешно удерживал свое оружие, что постоянно норовило вырваться из его хвата.       «Около десяти» — подумал про себя Кох, прикидывая в голове остаток магазина. Сделав еще три выстрела с сторону стоящего пулемета, Эрнст прекратил стрельбу, решив сохранить оставшиеся в магазине патроны.       — Танк! — прозвучал громкий возглас что временно приглушил собою громкую канонаду выстрелов. Кто именно кричал, Эрнст так и не понял, да и не важно это было вовсе. Шерман «Файрфлай», как за несколько мгновений определил Кох. Машина медленно, почти вальяжно выезжала из-за дома на грунтовую дорогу, остановившись ровно на ее середине. Как только британский «Файрфлай» остановился, «Тигр», что до селе занимался обстрелом блиндажей с пехотой из главного орудия и всех своих трёх пулемётов, начал разворачивать башню в сторону танка неприятеля.       Началась танковая дуэль.       Первым успел выстелить британец. С громкий хлопком имперское орудие выпустило снаряд, что врезался в маску орудия «Тигра», издав при этом глухой и низкий звон. Наблюдавшая со стороны за опасным, но в то же время немыслимо затягивающим зрелищем пехота, молча осознавала свою беспомощность. Угнетение от того, что никакой возможности поддержать дружественного стального гиганта, пусть и имеющего абсолютное преимущество перед противником по всем параметрам, коснулось всех. Стрельба из единственного средства противодействия вражеским стальным машинам — ручных гранатомётов — была на дистанции в триста метров откровенным и бесполезным расточительством боекомплекта.       Через мгновенье после «Шермана», издав проникающий в сознание любого кто его услышит шипящий грохот, выстрелила уже немецкая машина. Сверкающий огонек разгоряченного боеприпаса летел точно в лоб вражескому танку, стоящему почти что под прямым углом к своему неприятелю. Подняв сноб искр, а затем и облако мелкой пыли и грязи с «Файрфлая», снаряд настиг его. Пораженная машина так и продолжила стоять на месте.       Еще один шипящий грохот.       Как рассудила пехота, что наблюдала со своих «трибун», стараясь при этом не сильно выглядывать из-за постоянных щелчков пролетающих рядом пуль — «Тигр» сделал контрольных выстрел.       Новый снаряд лег в полуметре от прежнего, уверенно проделав дополнительное отверстие в броне неприятеля. Отворив крышку люка командира, из танка вылез, или, правильнее сказать, выпал танкист. Грохнувшись всем своим весом с крыши башни машины, он больше не предпринимал попыток подняться. То ли из-за ранений, полученных в следствии разрыва каморных боеприпасов внутри боевого отделения, то ли из-за попаданий наступающих стрелков, что начали вести по нему огонь, как только он показался из подбитого танка. Дуэль двух искусственных гигантов окончилась, едва начавшись.       Впрочем, радоваться победившей стороне, а грустить проигравшей, времени не нашлось. Как только танкист, что предпринял попытку бегства из машины, ставшей для его сослуживцев стальным гробом, упал костьми на землю, страшным воем завыл с небес штурмовик, пикирующий над полем брани. Усиливающийся с каждой секундой вой сверлился в мозг, заставляя того метаться в животном страхе. Густые, серые кучевые облака находились в тот день высоко, оттого самолет, что летел, а вскоре и пикировал под ними был отчетливо виден. Не смотря на это, никаких попыток противодействия «Штуке» со стороны канадских зениток не было. Скорее всего, из-за банального отсутствия оных.       Будучи абсолютно безнаказанным, самолет свободно, даже нагло пикировал на прямо на группу каменных сооружений. А исходящий от внешних сирен самолета, успевший за непродолжительное время разгона воздушного борта стать невыносимо громким вой, словно насмехался над потенциальными получателями висящей под брюхом «Юнкерса» бомбы.       Вдруг вой, достигший своего апогея, начал постепенно терять тональность и затихать — пилот вывел свой борт из крутого пике. Только сброшенная им бомба в весом полтонны уверенно продолжила свой путь вниз. Наконец достигнув земли, боеприпас с грохотом взорвался, от чего у многих невольных наблюдателей взрыва, что успели пригнуться в чаянии ударной волны, в ушах начал раздаваться противный писк.       Стрельба, пусть и временно, затихла. Пули обороняющейся стороны больше не летели в опасной близости от сидящей в лесу пехоте. Не стрекотали более пулеметные очереди. Опять же, только временно. Ибо оставившая на земле приличных размеров воронку бомба, убила или смертельно ранила всех находящихся на ее пути. Остальные же отделались контузией разной степени.       Во взор Эрнста угодил брошенный «Шерман», что от разрыва авиационной бомбы никак не пострадал. Внешне, по крайней мере.       «Можно начинать идти вперед» — подумал Эрнст. Распахнув задние двери броневика, за которым и скрывался, он озвучил свои мысли немного удивленному от своеобразного «визита» командиру.       Броневик начал двигаться, давя под собою кусты, словно их и не было вовсе. Решив лишний раз не ехать открытым полем, экипаж «Ханомага» вывел свою машину на гравийную дорогу. Ту самую, на которой недавно был подбит канадский танк британского происхождения.       Озвучив приказ уже во второй раз — адресовав его на этот раз близстоящим бойцам его отделения — Эрнст последовал за броневиком. Когда все отделение только вышло на грунтовую дорогу, прячась за бронемашиной, танки, за которыми и шла пехота, уже выехали на поле, разделяющее две противоборствующие стороны. Дабы не отставать от союзных сил, «Ханомаг», держа скорость немногим выше пешей, не останавливаясь приближался к позициям своего неприятеля. Окружавшие его пехотинцы в свою очередь, соединившись из двух групп в одну большую, шли за ним, спустившись в прилегающую к грунтовке канаву, глубиной чуть более метра.       Так и шли стрелки, лишь только изредка делая перерывы на то, чтобы выглянуть из углубления для нескольких выстрелов. В таком относительно спокойном темпе удалось пройти немногим менее ста метров, ровно до тех пор, пока идущий несколько впереди бронетранспортёра танк не был поражен в борт. С громким хлопком, вздымая в воздух сноб искр, пыли и грязи, бронебойный снаряд влетел в борт своей цели. Прямо в туда, где должен располагаться радист с мехводом.       Быть может, как следствие действий раненого, находящегося в шоковом состоянии водителя, а может и преднамеренно, машина с бортовым номером «244» — руководимой как раз знакомым Эрнсту и всему его отделению Рудольфом — довернула на два десятка градусов вправо, после чего, проехав несколько метров, остановилась. Впрочем, образовавшийся благодаря легкому повороту небольшой угол, никак не помешал второму снаряду столкнуться с уязвимым бортом танка, пробив его. Пусть и с трудом.       В этот раз, члены экипажа, коим повезло пережить первое попадание, никаких шансов на спасение не имели — из открытого и смещенного в сторону командирского люка начал выходить черный дым. Постепенно поток его увеличивался — давление внутри башни нарастало.       Вдруг, быстро покидающий башню дым сменило пламя, реактивной струей высвобождающееся из того же люка. Постепенно оно сошло на нет, будучи вновь смененным лениво сочившимся из всех щелей танка дымом.       Остальные машины тяжелого взвода незамедлительно довернули на цель, намереваясь одновременно обезопасить себя, и отомстить противотанковой пушке, что уничтожила один из их танков вместе с его экипажем.       Отделение Эрнста, тем временем, успело поравняться с многострадальной машиной. Проходя по канаве мимо погибшего танка, пехотинцы непроизвольно прижимали подбородки к грудным клеткам, при этом ускоряя шаг — возможность скорого разрыва остатков боекомплекта пораженного стального гиганта пугало. Невзирая на то, что после бурного, стремительного выгорания, их, остатков, навряд ли ещё осталось внутри.       С каждой минутой, с каждым выстрелом, с каждым убитым или раненым обороняющимся, наступающая сторона все ближе и ближе подходила к уже остаткам небольшой деревушки.       Все вооруженные автоматическим оружием, не стесняясь, стреляли очередями во время того, как выглядывали из углубления близ дороги, в котором и следовали. Кому же достались полуавтоматические винтовки, выглядывая для выстрела, лихорадочно жали на спусковой крючок. В поле зрения Эрнста попал одинокий солдат, выглядывающий из-за полуразрушенного, в следствии падения бомбы, каменного дома. Невзирая на то, что Эрнста и канадского солдата разделяло немногим более пятидесяти метров, командир отделения мог спокойно, невооруженным глазом разглядеть волны страха, что уже успели унести разум совсем еще молодого юноши в непроглядные дебри паники. Впрочем, это никак не помешало Эрнсту навести на молодого бойца огнедышащий ствол своего автомата. Через мушку и целик Кох отчетливо видел трясущуюся словно осиновый лис, выглянувшую из-за угла постройки половину молодого тела.       «Быть может, — подумал про себя Эрнст, — даже слишком молодого.»       Заметить то половину немецкого солдата, невесть откуда взявшегося на фоне грунтовой дороги, канадский юнец то заметил. Вот только слишком поздно. Ибо Эрнст, не стесняясь перерасхода боеприпасов, зажал спуск своего «Штурмгевера», находящегося в в автоматчиком режиме. Весь скромный остаток магазина, по подсчетам самого Коха не привыкающий семь-восемь патронов, улетел в паренька. Пусть и контролировать вырывающийся автомат было не просто, — уж больно сильно он хотел свободы — почти все выпущенные пули попали в цель. Молодой солдат вывалился из-за угла, старательно пытаясь зажать грязной, перепачканной в мокрой грязи и саже рану на шее, будто это хоть как-то смогло бы ему помочь. Довольный очередью Эрнст, вновь нагнулся, тем самым обезопасив себя от то и дело щелкающих и свистящих над головой пуль.       Отделение замерло, более не пытаясь сблизиться. Все больше и больше стрелков начинали привставать, выглядывая тем самым из канавы, в которой и сидели, дабы сделать несколько выстрелов. А кто-то вовсе успел покинуть естественную «траншею», используя в качестве укрытия бронетранспортер, сопровождавший следующее по кювету отделение, стоя на грунтовом покрытии.       Выгадывая из-за броневика, Бруно — один из стрелков огневой группы Коха — по всей видимости заметив неприятеля, выпрямившись в полный рост, пустил очередь из своего автомата.       Последнюю в своей жизни.       Ибо пуля, в сопровождении лязга и скрежета пробила его каску. Ноги, мгновенно лишенные всякого контроля со стороны мозга, согнулись в коленях и уронили обмякшее и безжизненное тело навзничь.       Бруно, ещё пару мгновений назад во всю бурлящий жизнью, лежал в метре от «Ханомага», изогнувшись при этом в крайне неестественной позе. Его мертвые глаза, что и при жизни не отличались сверканием, исходившим из его души, теперь и вовсе были неотличимы от рыбьих. В эти глаза Эрнсту пришлось заглянуть.       «Ему они точно больше не понадобятся. Думаю, против он не будет», — с этой мыслью в голове он склонился над своим павшим товарищем, заранее оттащив тело таким образом, дабы всецело скрыть его за тонким корпусом броневика. Как только Кох заглянул в те глаза, внутри него все сжалось. Нельзя сказать, что Эрнст и Бруно были как-то особо близки, но шарфюрер ценил своих людей. Они были его семьей. Единственной.       Поспешив отвести взгляд, он приступил к выполнению задуманного. Решив не присваивать скромные пожитки погибшего себе целиком, Эрнст взял только один полностью забитый патронами магазин для автоматической винтовки, и гранату. Полный секторный магазин, ранее принадлежавший уже покойному Бруно, без труда нашел свое место в разгрузке Эрнста, заменив собою своего пустого собрата. Гранате же выпала роль быть небрежно засунутой под пояс.       Оглушающий треск звукового барьера, постоянно пробиваемого пулями, что намеревались зацепить наступающих пехотинцев, начал понемногу затихать. А конечном итоге, его и вовсе перекрыл грохот дружественных пулемётов и винтовок. В очередной раз выглянув из углубления близ грунтовки, Эрнст внимательно осматривался. Для себя он подметил, что остальные силы, по крайней мере те, что находились в его поле зрения, подобрались к канадским укреплениям практически в плотную. Значительно ближе отделения Коха, стоящего несколько более чем пятьдесят метров от них.       «Надо идти ближе», — мгновенно всплыла мысль в голове шарфюрера, после примерной оценки происходящего. Не став долго временить с изложением своей мысли, Эрнст махнул обеим сидящим возле него огневым группам, сопровождая это громким возгласом:       — Через дорогу перебраться надо! — возглас этот, невзирая на всю его громкость, навязчивость и резкость, был без всякого труда поглощен разрывом фугасной боеголовки танкового снаряда, что с громогласным грохотом ударила по каменной стене упорно продолжающего стоящего домика.       Пришлось повторять. И практически не секунды не колеблясь, солдаты один за другим начинали покидать относительно безопасную канаву, с целью броситься в опустевшую первую окопную линию, лежащую через дорогу от них. Бежали, насколько это позволяла ситуация, аккуратно. Вместо того, чтобы ринуться толпой, бежали парами. Бегущих при этом тщательно прикрывали оставшиеся на местах, или уже добежавшие стрелки. Либо же два пулемёта, учтиво расставленные Эрнстом по бокам от «Ханомага». Самому же Эрнсту, как командиру отделения, бежать надлежало последним.       И вот, черед броска Эрнста настал. Обогнув бронетранспортёр, курсовой пулемет коего неустанно, до накала ствола заваливал канадцев градом из пуль, Эрнст устремился в заветной линии окопов. Бежал он быстро. Про себя отметив, что редко когда ему доводилось бегать быстрее. Когда солдат преодолел половину пути, вокруг него начали стремительно набирать обороты треск пролетающих мимо, и глуховатые шлепки попавших в землю пуль.       Последние несколько метров сопровождало уже неприличное количество щелчков. Только лишь забежав, а вернее говоря, влетев в окоп, ударившись при этом об одну из его земляных стенок, Эрнст выдохнул. Глубоко дыша в следствии отсутствия маломальского контроля дыхания, Кох начал озираться по сторонам. В силу того, что Эрнсту и его отделению редко когда приходилось окапываться, а полноценных траншейных линий он и вовсе никогда не рыл, назвать себя знатоками в области окопов не мог никто. Но для понимания того, насколько быстро и безалаберно траншея была вырыта, этого и не требовалось вовсе. Ничем не укрепленные стенки из голой земли, стоявшие точно под прямым углом, то и дело осыпались. Пол же был совершенно разного уровня, при этом по щиколотку погруженный в мокрую глину, идти по которой было сплошным мучением.       Четверо, не считая самого командира, бойцов начинали понемногу продвигаться по свеже занятому укреплению. Ничего не произнеся, дабы не раскрываться перед предполагаемым врагом, Эрнст, подняв руку, показал ладонью вперед, положившись на догадливость своих подчиненных. И опять надежда его себя оправдала. За несколько лет совместной службы, бойцы успели досконально выучить почти все жесты своего командира, что тот применял в тех и иных ситуациях.       Выстроившись гуськом, солдаты следовали друг за другом. Шли предельно аккуратно и внимательно, тщательно проверяя каждый угол, каждый закоулок, где мог бы сидеть канадский солдат. Прошли они таким темпом немного — идущий первым солдат, что единственный из всего отделения носил очки, встал. Двумя руками крепко удерживая не шибко то удобную в условии штурма окопов полуавтоматическую винтовку, он украдкой кивнул на угол. Не успело у идущего позади Эрнста возникнуть недопонимание, как он услышал шепот, явно на английском языке, доносившийся как раз из-за угла, на который и показывал стоящий спереди очкарик-Альберт.       Как только Кох выудил из-за пояса гранату, что ранее была позаимствована им у погибшего стрелка, сердце командира отделения начало биться сильнее. Причина была до боли проста, и при этом яростно ненавистна самому Эрнсту — он до дрожжи в коленях боялся гранат. Интересно то, что бросать он их боялся кратно больше, нежели «получать». Причины страха сего, были втайне для всех. Не знал шарфюрер, есть ли ещё в живых кто-то кроме него самого, знающий причины этой боязни.       Дрожащие, непослушные пальцы с трудом открутили металлическую предохранительную крышку на нижнем конце деревянной рукояти гранаты. Та упала в размякшую от постоянных дождей грязь. Остался последний шаг. Выпавший из отверстия в пологой ручке фарфоровый шарик на толстой нити с вызовом смотрел на шарфюрера. Не задумываясь, без всякого на то желания, Эрнст отвел взгляд от гранаты в своей руке. Вложив побольше силы в руку, затаив дыхание, он замер. И дернул за шарик.       Метнув за угол откровенно угрожающий жизням всех окружающих его бойцов объект, Эрнст выдохнул. Глухой шлепок гранаты в мокрую землю показался всем гораздо громче чем обычно. Из-за малой, крайне малой ширины наспех вырытого окопа, где и находилась часть отделения, стрелять вперед могли только двое: присевший на одно колено Альберт, да Эрнст, что после метания гранаты был отнюдь не готов к стрельбе. Надежда была только на стрелка в очках. Как раз он и подвел.       Прямо из-за угла, куда мгновением ранее летела граната, брошенная Эрнстом, выбежал визжащий солдат. Глаза эго метались по всему окопу, долго не задерживаясь на одной детали. В них нельзя было прочитать ничего. Ничего кроме страха, страха первобытного, страха необузданного. Непокрытые ничем волосы солдата были полностью скрыты под пеленой мокрой и липкой грязи. Полевой китель и штаны его, лучшим состоянием не отличались.       Кинув взор обезумевших глаз на стоящих в паре метров от него панцергренадёров, солдат, прямо на ходу направил на них ствол крепко зажатого в руках пистолета-пулемёта «Томпсона», после чего, что оставалось в сил, вжал спуск. «Томпсон» успел выплюнуть лишь около пяти пуль перед тем как канадца метко, пусть и с запозданием подстрелил Альберт. Небольшое на первый взгляд запоздание, оказалось роковым. Ибо все выпущенные пули попали точно в одного солдата — Эрнста Коха.       Естественно, командир отделения не успел вскинуть свой автомат. Неожиданно для себя, он почувствовал сильные удары в груди. Через мгновение накатила волна страшной боли, словно раскаленный нож погрузили меж ребер. При попытке сделать вдох возникало чудовищное жжение в груди, сопровождаемое жутким хрипом. Этого хватило, дабы Кох упал на земляную стену окопа, а после съехал по ней, пребывая в шоковом состоянии. Грохот выстрелов заполнил весь окоп, вызывая писк в ушах. Мало что понимающий Эрнст отчетливо чувствовал, как кто-то пытаются оттащить его назад. Спаситель его свою затею бросил после того, как отволок своего командира на пять-шесть метров. Услышав громкий удар тела о грязь, Эрнст начал догадываться почему именно. Его спаситель тоже требовал спасения.       Так и остался Кох лежать на земле, стараясь вдохнуть ртом воздух, а также с крайне острой, практически невыносимой жгучей болью, что распространялась уже по всему туловищу. Двигаться не представлялось возможным, изо рта во всю выходила кровь, однако даже это не смогло помешать сонливости взять контроль над умирающем телом. Веки стали неподъёмно тяжелыми, а желание держать их открытыми у бойца пропало полностью. Солдат сомкнул глаза. Боль начала сдавать свои позиции, уступая место умиротворению, спокойствию и долгожданной тишине. Лишенное большого количества крови тело потеряло сознание.       Эрнст погрузился в объятья Морфея. А через пару минут, уже Аид забрал его в свои.