Чертёж моих чувств

Аль-Хайтам поднял тяжёлые веки. В первых очертаниях увиденного узнавалось бунгало, антураж которого, очевидно, принадлежал деревни «Гандхарва». Ниспадающие листья. Бревенчатые стены. Сушеные растения – наглядная фармация – оформлены рамкой из кармафалы. Остальные убранства были вне зрительного поля, а необоримое бессилие сковало так, что аль-Хайтам не мог пошевелиться. Сознание мутилось, едва ли аль-Хайтам мог напрячься, чтоб вспомнить хоть самую малость из произошедшего ранее. По всей видимости мысли ещё не успели пробудиться, они прибывали в сонном омуте, лёгкой рябью отдавая на поверхности. А вот тело, в котором память о прошлом, укоренилась навечно, до костей пробрало диким ужасом от ощущения кого-то постороннего, выдавшего себя шорохами, что заставило аль-Хайтама импульсивно повернуть голову в сторону. На полу, сложив руки на краю койки, сидел молодой человек, пораженно округлив глаза. Вид у него был прискорбный. Покрасневшая конъюнктива, сильная слезоточивость, темные круги под глазами. Вихрастая голова. Безжизненное лицо с впалыми от истощения щеками. Приоткрытые иссохшие с трещинами губы. Из-под батистовой рубахи выпирали костлявые плечи. Увидев перед собой непринужденно сидящую фигуру, аль-Хайтам ни на миг не усомнился, что в острых чертах лица, золотистых локонах волос и медных глазах, узнавался никто иной, как Кавех. Однако, признать честно, зримое не внушало доверие на подлинность. Усилием воли он накрыл своей ладонью макушку Кавеха для того, чтобы убедить себя, что это не проделки разума, искушённого коварством. Кавех озадачено смотрел на него в ответ, не решаясь проронить ни слова, будучи и сам неуверенный, что это всё реально. Голова и плечи осели под тяжестью руки, которую аль-Хайтам убрал сразу, как только обнаружил, что его кисть перебинтована, за исключением пальцев, а лоскуты льняной марли были пропитаны бордовой, очевидно уже не свежей, кровью. Он вскинул перед собой раскрытую ладонь и уставился на неё, будто впервые видит. Кавех, не ведающий причины такого поведения, изрядно встревожился. Он вскочил на ноги. — Рана разошлась!? — обеспокоенно вопросил он. — Кровоточит!? Что чувствуешь!? Сильно больно!? Мне кого-нибудь позвать!? Аль-Хайтам перевёл свой безмятежный взгляд с ладони на Кавеха. — Всё в порядке, — проронил сухо он и окинул того испытывающим взглядом. Кавех шатко стоял на своих двоих, ощущение было такое, что одно дуновение ветра и он рухнет. Возможно тому ещё поспособствовал отток крови, что произошёл из-за резкого подъема, потому что его взгляд утерял концентрацию. Но нельзя сглаживать тот факт, что его нынешнее состояние требовало – даже на заурядные действия – достаточно не малые затраты энергии. — Каким воздействиям подвергся твой организм, что ты выглядишь сейчас, настолько плохо? Кавех виновато потупил взгляд. — Вероятно, последнее время я перебрал с алкоголем. — От счастья? — буркнул недовольно аль-Хайтам. — Хайтам, — с укором отдернул его Кавех. — Аль-Хайтам, — послышался милостивый голос вошедшего в хижину Тигнари, — судя по язвительным разговорам, я могу радоваться, что ты точно идёшь на поправку, — на его вымученном лице появилась лёгкая улыбка, которая тотчас сгладилась, а выражение Тигнари посуровело. — Я могу показаться некорректным, злоупотребляя твоими неокрепшим здоровьем, но прежде, чем я оставлю тебя для того, чтобы ты оправился от всего произошедшего, я вынужден спросить: помнишь ли ты, что с тобой произошло? Тигнари выжидающе смолк, но в ответ услышал лишь тишину. — Аль-Хайтам, не пойми меня не правильно, — попытался он снова. — Ты довольно длительное время прибывал без сознания , поэтому если твоё молчание связано с нежеланием вдаваться в подробности, то спешу тебя уверить, что я даже не преследовал цели донимать тебя сейчас углублёнными расспросами. Ответ просто помог бы мне лучше понять твоё состояние. Ветер пошелестел лиственным занавесом дверного проёма в лёгкой насмешке, потому что даже аргументы никак не расположили аль-Хайтама к разговору. — Я так понимаю, нам пока стоит уйти, — учтиво заключил Тигнари. Кавех бросил удивленный взгляд на Тигнари. — Нам? — и, понимая, что выказать свою солидарность на данный момент, может только аль-Хайтам, уставился на него с пытливым ожиданием. — Уходи, — лаконично отозвался аль-Хайтам, не глядя в его сторону. — Да, мне следовало учесть, что тебе необходим особый покой, — невозмутимо согласился Кавех, подавив разгоревшееся возмущение. Как нелепо, думал Кавех, он пристыжен за собственные чувства. Впрочем, Кавех же не из тех, кто бы отнёсся к такому, по-ребячески, серьезно. Определенно у аль-Хайтама имелись зловредные качества, на которые основательно можно было затаить обиду. Главное умение разграничивать действительность от посредственности. И если бы в один момент Кавех не надломил эту грань, и всё б не смешалось в однородную массу из горьких распрей, нерушимых самомнений, нескончаемых упрёков, то не было бы болезненного трепета, жгучих слёз и ноющего уныния. Кавех спешно покинул хижину, и, казалось, он достаточно внушил себе, что колючий манер аль-Хайтама никоем образом его не задевал, однако по всей видимости он не настолько был убедителен для остальных, в частности для Тигнари, который, нагнав Кавеха, подбадривающе стиснул его плечо. — Не бери в голову, — озабоченно произнёс Тигнари. — Очевидно, ему просто требуется время, чтобы прийти в себя. — Не стоит, — гуманно произнёс Кавех. — Он всегда был таким. — Ты можешь пока перекочевать ко мне, — любезно предложил Тигнари, тем самым разрядив накалившееся напряжение. — Я и так достаточно пренебрёг твоей благосклонностью, что сейчас, опомнившись, даже и не знаю, как тебя отблагодарить. Тигнари метнул в сторону Кавеха строгий, неодобрительный взгляд. От одного взгляда этого человековидного зверька, полтора метра с ушами, Кавеху уже становилось не по себе, поэтому он поспешил смягчить его пыл, пока тот не начал сыпать упреками и назиданиями. — И что же я буду ущемлять тебя в твоём пространстве? — За это не переживай, к тому же сейчас я собираюсь наведаться в Ли Юэ. Кавех счёл тактичным умерить своё любопытство о необходимости данной вылазки, но Тигнари, вероятно, предвидев вопросы, объяснился: — В горной долине произрастают травы, обладающие восстанавливающим и укрепляющим свойством, а главное их заслуга в том, что готовый экстракт достаточно реализовать посредством сжигания благовоний, — Кавех одобрительно кивнул, и тогда Тигнари не преминул добавить: — и я ценю твою признательность, но единственное, чем ты сможешь меня отблагодарить – это не забывать заботиться о себе. Поверь, аль-Хайтаму это также важно для благополучного восстановления. Кавех усмехнулся и несогласно замотал головой. — Аль-Хайтама не обременяют чужие заботы. —Кавех, — укоризненно отдёрнул его Тигнари, — ты же ему не чужой. Пусть слова были озвучены не самим аль-Хайтамом, но они необычно воодушевили Кавеха, хоть он этого и не выказал. — В любом случае, если ты по-прежнему чувствуешь себя обязанным передо мной, воспринимай своё нахождение здесь, как мою просьбу, следить за обстановкой в деревне, пока я отсутствую. На случай непредвиденных обстоятельств информируй Сайно. Если же заметишь ухудшение в состоянии аль-Хайтама или возникнут вопросы по его лечению, обращайся к Альбрусу — ты его знаешь. Тигнари был неумолим в наставлениях, он считал себя обязанным предупредить последствия всевозможных ситуаций. Однако против силы человеческой воли и упрямства было не просто идти, поэтому Тигнари считал, что своими нравоучениями он только обогащает манеру «действовать наперекор» вариантами событий. Он окинул взглядом лицо Кавеха, стыдливо демонстрирующее полуоткрытый профиль, и обессиленно вздохнул. Ох уж эта пресловутая форма вины перед лицом проповедника. Правда упрекнуть можно в легкомыслие, которое втягивает в различного рода передряги, например, ядовитый плющ. Но даже, несмотря на усилия, которые Тигнари возложил во славу предупреждения неприятных последствий, он вынужден смиренно помотать головой и принять меры, когда к нему обращаются за помощью с аллергической реакцией на это растение. А что ему ещё остаётся? Кара за непослушание этого человека уже настигла, да и товарищи, заливаясь от смеха от того, как его лицо оттекло, покраснело и жутко чешется, хватаются за животы, отчего становится, наверняка, ещё паршивее. А что насчёт Кавеха, чей вид выражал раскаяние за чуткость и состояние, в котором кусок в горло не лез лишь от одного воспоминания о запекшейся коже, покрытой волдырями, на теле аль-Хайтама, а веки не смыкались из-за леденящих душу мыслей, которыми испытывало его собственное воображение, вырисовывая производную неутешительных последствий? Последнее время Тигнари и сам не жаловал своим принципам, чему способствовало пагубное состояние, как и Кавеха, так и аль-Хайтама, и другие ключевые факторы, поэтому морализировать сейчас было, малость, безрассудным. Кавех предстал перед лицом аль-Хайтама несколько часов погодя. Он был суров и решителен, но на аль-Хайтама Кавех не произвёл весомого впечатления. Напористость, с которой Кавех должен был осадить его пылкий нрав, в миг изгладилась. Знал бы он, что безразличие аль-Хайтама никак не связано с нежеланием видеть своего непутёвого сожителя. В некотором презрении к себе он переворачивал действия недавнего сновидения: аль-Хайтам, соответствуя непреложной реальности, пробудился от долгого сна, и первое, что оказалось в чертах его зримости, это перебинтованные ладони и туловище, поодаль – Кавех, в поведении которого, в последствии, аль-Хайтама насторожила его лёгкая отчужденность. После того, как он оправился, и они возвратились домой ничего не изменилось, аль-Хайтам чувствовал присущую ему наивность, не без саркастичности, склонность к безосновательному раскаянию и переменчивости в настроении, бескорыстность намерений, учтивость и трепетность в заботе, но ни следа на былую страсть и чувственность. И такое спокойствие должно было досаждать, но аль-Хайтам был больше взволнован тем, что его гадостные помыслы видны на сквозь и претят Кавеху. В этом убеждении аль-Хайтам предвкушал, как натянуто пройдет ночь, ведь сознание каверзно обеспечило только одним двуспальным местом. Накануне Кавех и без того был сам не свой, чересчур молчалив и безропотен, чем заставил аль-Хайтама сильнее поверить в свои доводы. Аль-Хайтам первый занял свою половину постели, в то время как Кавех не сразу присоединился. И тем не менее, вскоре, гася за собой свет, он босиком прошлёпал к кровати. Когда тьма съела комнату, вокруг воцарилась тишина, которая сопровождалась лишь ровным, почти, беззвучным дыханием, причём аль-Хайтам был уверен, что это его дыхание, так как Кавех, казалось, лежит на краю, отдалённо от него. Правда, только аль-Хайтаму заблагорассудилось быстрее уснуть, чтобы не снедать себя мыслями, как ощущение тепла от чужого прикосновения, заставили его резко распахнуть веки. Кавех приобнял его со спины с чуткой осторожностью. Теперь его дыхание не то, что было слышно, оно обожгло шею аль-Хайтама, а затем и ухо. — Ты скучал по этому? — вопросительно проворковал Кавех. Его слова в кромешной тьме, были сродни электрическому разряду, что поджёг каждый из нейронов в теле аль-Хайтама. И этот же навязчивый трепет, вызванный приятной бесцеремонностью Кавеха, заставил аль-Хайтама пробудиться. Отогнав остатки сна, он попытался подтянуть своё тело повыше, но необоримая немощность, будто пригвоздила его напрочь к ложе. Тогда аль-Хайтам вспомнил, что побудило его прикрыть глаза: нестерпимое бессилие – затем и пришло это видение, поддернутое сонной дымкой, томящее любое благоразумие. Аль-Хайтам видел периферией зрения Кавеха, но не считал важным поворачиваться. Его терзал не стыд, он был охвачен внутренним гневом, не находя тому весомых объяснений. — Я лишь пришёл справиться о твоём состоянии, — не дожидаясь благосклонности аль-Хайтама, сказал Кавех и, нервно теребя пальцы, добавил: — Позволь мне сделать для тебя всё возможное. — Для чего? — спросил аль-Хайтам, глядя на свои кисти, конечности которых даже были не подвластны мозговым импульсам, что должны были привести их в движении. Но аль-Хайтам совершенно не чувствовал свои пальцы. — Моё будущее больше не прольёт на меня свет, на меня уже смотрят холод и сырость гробниц, — он наконец удостоил взглядом Кавеха, вид того был совсем удручённый, аль-Хайтам с прискорбным осознанием отвернулся обратно и кротко изрёк: — Кавех, чтобы со мной не случилось, какая бы проказа меня ни взяла, ни в чём не смей винить себя. Тигнари вернулся на следующий день около полудня. Обязуясь, как можно скорее привести аль-Хайтама в прежнюю физическую форму, он тотчас приступил к его восстановлению. Аль-Хайтам был настоятелен в том, чтобы Тигнари прекратил любые попытки реабилитации, но тот даже не стал его слушать. Кавех всеми силами старался не досаждать лишними заботами и тщательно следовал указаниям Тигнари, а более того содействовал ему в уходе за аль-Хайтамом. Через короткое время Кавех уже обладал достаточными знаниями для совершения крестообразной повязки, подкожного ведения обезболивающего и использования необходимых лекарственных средств местного и внутреннего применения. Тигнари поведал о важности каждой из процедур, потому что в скором времени намеревался отпустить аль-Хайтама домой, это означало, что обязанности патронажного ухода ложатся на Кавеха. Слова о доме приносили упоение и одновременно тревогу за возложенную ответственность, однако Кавех старался подавить оба чувства. Злополучной темы о произошедшем первое время никто не касался. И у каждого имелись свои основания для молчания. Однако, по возвращению Сайно с межведомственного заседания по делу о похищении с неутешительными известиями, узнать информацию стало вынужденной мерой. Он видел аль-Хайтама последний раз, когда его состояние и нанесенные увечья были несоизмеримы с жизнью, но мертвенно-бледное тело, покрытое струпьями и кровью, не холодело, в отличии от того, как похолодел от ужаса Сайно, что за свою долю генерала видывал всякое: огнестрельные и колотые раны, повешенных, утопленных, сброшенных – любое покушение бесчеловечно, но садист, который без укора совести способен на подобное, своей безжалостностью превзошёл всех остальных. Сейчас же, видеть перед собой человека, к бескровному лицу которого хлынула жизнь, было, отнюдь, удивительно. Сайно решился первым нарушить учтивое молчание и задать вопрос, ради которого они здесь и собрались, но также с соблюдением манер, какое должно соответствовать человеку, чей жизненный уклад способствует умению сопереживать ближнему, в особенности, когда его организм получил непоправимый ущерб. Он взглянул на Тигнари с Кавехом, что в свою очередь смотрели с надеждой на него. Сайно прочистил горло, намереваясь изложить свой вопрос, но, увидев усмешку в глазах аль-Хайтама, что, думалось, была связана с его новым образом, он нахмурился. В его виде не было чего-то комичного: мундир нефритового цвета с удлинённым со спины подолом, по краям воротника-стойки вышивка эмблемы Академии, кайма, расшитая позолоченными узорами, позлащенный эполет аксельбант и пуговицы, темные брюки с заутюженной складкой и лакированные туфли – но для человека, которого привыкли видеть полунагим и босым в шлеме с ушами, это было, как минимум необычно, а аль-Хайтаму и вовсе показалось смехотворным. Честно сказать, Сайно и сам не жаловал своё одеяние, но по настоянию Тигнари, что был, как всегда, убедителен, он облачился в щеголеватые одежды. Костюм Сайно достался по службе и, как предводителю матр, велено носить. Только из-за его вычурности Сайно привлекал к себе излишнее внимание, а из-за многослойности в ткани и наличия украшений он сталкивался с неудобством, которое проявлялось в скованности движений и жутком потоотделении. В общем память о костюме сохранила неблагоприятные впечатления, в частности случай когда на внутренней стороне брюк появился немаленький разрыв, в следствии того, что Сайно намеревался наподдать ногой одному из пустынных отшельников. Смехом разразилась в тот день вся коммерческая группа, хохотал даже тот, кому явно приходилось несладко из-за выбитых зубов, краснели от сдерживаемого смеха коллеги. Отшельники под видом учёных из Академии торговали фальшивыми исследованиями, но в конечном итоге были обнаружены и оказали сопротивление до того момента, пока с Сайно не случился этот казус. С того дня он отдавал предпочтение набедренной повязке и, если б он не был уважаемой личностью и не было бы риска засветить что-то лишнее с распространением новости об этом по всей округе, то и от кальсонов, в которых все жутко преет, Сайно несомненно бы избавился. Брюки, конечно, он отдал портным, а после оставил костюм на сохранение Тигнари. По его настоятельной просьбе Сайно и примерил на себе снова образ ушедшей юности и, признать, выглядел он в нём как с иголочки. Отмахнуться, что он и не собирался представать перед властями Фонтейна полуголым, а накинул бы мантию, у него не вышло, ведь, что касалось внушения, Тигнари имел над Сайно невообразимую силу. Пока Сайно справлялся с внутренним конфликтом: съязвить или продолжить разговор в корректной форме – его упредил аль-Хайтам, поинтересовавшись первым: — По какому случаю собрание? — Аль-Хайтам, нам пора обсудить, что произошло за период, пока ты прибывал без сознания, — тактично вступил Тигнари. — И, если будешь готов, – о том, что с тобой произошло во время похищения. Исходя из поведения аль-Хайтама, Тигнари уже давно понял, что память не была утеряна или утеряна частично, но он не желал устраивать допрос, надеясь, что удача соблаговолит им, и аль-Хайтам рано или поздно сам коснется случившегося. Но его полная безучастность порождала сомнения, однако Тигнари считал обязательным посвятить аль-Хайтама в обстоятельства. — Это Антео? — нетерпеливо предположил Кавех. Пересохшие, сомкнутые в ниточку губы аль-Хайтама неконтролируемо растянулись в безумной улыбке. — Если спрашиваете, значит, очевидно, мой ответ не на что не повлияет. Все вопросительно переглянулись, затем вмешался Сайно: — Дело в том, что судебное заседание закрыто… — Я догадался, — отозвался аль-Хайтам, не дожидаясь заключения. — Я попрошу не встревать, — вспыхнул Сайно. Аль-Хайтам дернул плечами и замолчал, тогда Сайно умеренно продолжил: — Суд заключил объявить виновным мужчину пожилого возраста, личность которого пока так и не удалось установить, но стало известным, что он уроженец Фонтейна. Старика вместе с тобой обнаружил патруль у залива моря в лодке-плоскодонке, тебя доставили в деревню «Гандхарва», медлить было нельзя, тебе нужна была экстренная медицинская помощь, до Бирмастана ты б не протянул, в то время как мужчину сразу взяли под стражу. Кто он такой, и зачем ему понадобилось похищать тебя, он не сознаётся, несёт околесицу о том, что не преследовал определенной цели, ему приносит удовольствие приносить людям мучения, однако он устал так жить и просит прощения за содеянное. Накануне суда его нашли мёртвым в крепости «Меропид». В прочем, он и не был живым – металлический каркас, обтянутый кожей, однако, что подозрительно, в жестах, мимике и разговоре этого старика, не было ни одного свидетельства о том, что он робот. Антео не прячется и не скрывается, беспрекословно открывает дверь офицерам, было осуществлено проведение дактилоскопии, в конечном итоге с Антео сняты подозрения. Для чистоты своих намерений он предложил нам свою помощь. У тебя были раздроблены пястные кости, а протезы, что поспособствовали их восстановлению, – его работа. С каждым словом об Антео, начиная с того, что его признали невиновным, у аль-Хайтама расширялись глаза, наливаясь кровью, а на последних он вскочил с койки, как умалишённый, позабыв об аккуратности и боли. — Что ты сказал!? — аль-Хайтам начал метаться по хижине в поисках какого-нибудь режущего или колющего предмета и, когда заметил у Сайно копьё, бросился к нему, скомандовав: — Режь. Сайно, предвидев такую реакцию, бесстрастно взглянул на протянутую кисть, а после на возбуждённое лицо аль-Хайтама, на котором вздулись жилы. — Я сказал режь руку, черт тебя дери! Тигнари с Кавехом бросились к нему, однако касаться его не посмели, боясь затронуть участки, усеянные ссадинами. Но даже это косвенное содействие поспособствовало тому, что аль-Хайтам, малость, остепенился, а слова, выкрикнутые Тигнари, и совсем привели его в чувства: — У нас не оставалось иного выбора! Правда, Тигнари сперва намеревался смолчать, предполагая, какие могут быть последствия, если виновник всему окажется действительно Антео. Однако такая истина, казалось, ему более благоразумной, ведь лицемерный поступок порождает недоверие ко всем, а ненависть появляется лишь к тем, кто сознался. Тигнари беспрекословно собирался взять эту участь на себя, но Сайно не оговорено перехватил её раньше. — Тебе срочно требовалось хирургическое вмешательство, — продолжил спокойно объяснять Тигнари осевшему на пол около койки аль-Хайтаму, неотрывно смотрящему на свои кисти. — У нас не было времени искать тебе другого мастера, иначе бы ты на всю жизнь мог остаться инвалидом. Аль-Хайтам поднял стеклянные глаза и уставился перед собой. — Всю жизнь… — с усмешкой вторил он. — Сколько же пройдет времени, прежде чем оборвется эта жизнь? С последними словами он перевёл взгляд на Тигнари, который глядел на него с недоумением. — Аль-Хайтам, я лично проверял эти протезы, они ни чем не осквернены, не обременены, не опорочены, — сказал Тигнари, предположив, что его опасения связаны с подоплёкой, что мог бы иметь добрый жест Антео, — а оперировал тебя хирург, мой хороший знакомый, с которым мы вместе оканчивали один даршан. Аль-Хайтам поднялся на ноги с помощью Кавеха и Тигнари, что поддерживали его под мышками и локтями. — Может Антео и его подкупил, — безмятежно сказал он и лёг на койку, сперва отвернувшись от всех, но, почувствовав, как саднят раны, тут же принял положение на спине. — Забыл упомянуть, — произнёс Сайно после некоторого молчания, — офицеры готовы рассмотреть твою версию, если медицинские работники установят то, что ты находишься не в состоянии бреда, но тут и врачом не нужно быть, чтобы определить тот факт, что ты не адекватен. С последними словами, весь пылая от негодования, он вышел на улицу. Прежняя рассудительность возвратилась к нему быстро, однако он ещё долго со злостью вспоминал заносчивую уклончивость аль-Хайтама. Сайно ушёл восвояси – не хотел натыкаться на молчаливый укор Тигнари за несдержанность. Его запальчивость связана с нежеланием аль-Хайтама идти на контакт и, как казалось ему самому, достаточно оправданно, но, как дисциплинированной предводитель, он, конечно, чувствует свою вину, отнюдь, не перед аль-Хайтамом. Тигнари постоял с минуту, мешкал – стоит ли добавить что-то ещё. Аль-Хайтам, однозначно, был не настроен на разговор. Кавех виновато поглядывал из-подо лба то на Тигнари, то на аль-Хайтама, как будто чувствовал причастность во всем случившимся. Даже Тигнари, который отличался своей кротостью, хотел вспыхнуть: «Нечего себя во всём винить!», — последнее время его – наверно, как и всех, кто замешан в этом деле – мучают признаки неврастении. Но пасть духом означало подвести товарищей, ведь Тигнари своим самообладанием одухотворял остальных крепится той же волей. — Я намереваюсь завтра уйти домой, — бесцеремонно сообщил аль-Хайтам, от чего, путавшийся в своих мыслях Тигнари, сначала согласно кивнул, что заметил только Кавех, но, спохватившись, напомнил: — Ты ещё достаточно слаб. — Завтра, — сурово бросил аль-Хайтам, после чего на мгновение воцарилась тишина. Тигнари было непросто согласиться, и тем не менее возражать было бессмысленно. Тяжесть решения аль-Хайтама была весомее его протеста.