Чертёж моих чувств

Подверженные выбору часто судимы за своё решение. Выбор блюда на ужин может не понравиться одному из членов семьи, выбор в одежде может смутить прохожих, а к выбору человека могут неодобрительно отнестись близкие, что обеспокоены собственными предубеждениями, но выбор, от которого зависят судьбы миллионов людей, представится не каждому. Тем, чей дух настолько силён, что без сомнения поставит на кон свою жизнь, определенно воздастся честью и благородством. Но какой прок от эпитафии о самоотверженности и отваге на могильной плите собственного гроба. Те, чей выбор пал не идти на поводу у народа, наверняка будут всю жизнь угрызаемые совестью, если не настигнет та смерть, которой позволили бесчинствовать. В прочем, людям, которых припирает за горло страх, свойственно порицать даже тех, кто не виновен, потому что в момент опасности во главе над разумом стоит безумство. Однако каким бы не предстоял выбор, результат не должен быть волей чужого мышления. Аль-Хайтам всегда шёл против такой власти людского мнения. Он привлечён вершить право на страшной тяжбе судеб, где удача пришлась не во славу народа. На жертвенный алтарь в сохранение человечества возложено две трети жизни, которая могла не омрачаться такими тяжкими муками. Аль-Хайтам не желал обрекать такой участью непричастного человека. Яд в своей смертоносности был более лоялен. Последствия такого смертоносного оружия Антео утрудился притянуть за шиворот, как напоминание аль-Хайтаму о его своенравности, повлёкшей за собой кончину. — Полюбуйся, что ты учудил, — сказал он, только показавшись из-за двери. Он волочил за собой обмякшее тело мужчины, которому нескольку часов назад вкололи смертельную дозу готовой отравы. — Взгляни на результат твоих стараний, — Антео начал тыкать ему трупом в лицо, как провинившегося и нашкодившего котёнка, — твоё первое, абсолютно не оправдываемое какими-либо моралями, убийство, — он отбросил тряпичное, будто не имеющее костей, тело в сторону. — Хотя, впрочем, что же я такое говорю? Являлся ли вопрос риторическим или эта попытка Антео вовлечь в разговор, аль-Хайтам не знал. Он обратил внимание на перекошенную физиономию мужчины, которая запечатлела последние минуты ужаса, что он испытывал в момент, когда наступило действие яда. Гулкими воспоминаниями раздались истошные крики женщин и мужчин, слизистые которых подвергались его воздействию. Они валились в агонии, вырывая кровью, скреблись ногтями по дощатым половицам, загоняя занозы, скулили о помощи. Одной из привилегий было то, что смерть наступает довольно быстро. Однако любые муки это вечность, и аль-Хайтам хорошо ощутил это на себе. Яд этих растений поражает слизистые оболочки, как только попадает в организм. До того, как его научились добывать из алых сесилий, его обязательными входными воротами служили дыхательные пути, от чего в последствии наступал ожог, а затем и асфиксия. Существо умирало раньше, чем цветочки высосут все органы. Поражённость зависела от количества пыльцы, и зачастую человеческий организм мог перенести яд не тяжелее, чем изжогу. Длилось это до тех пор, пока сесилии не решили осветить наукой. Под предлогом благого дела ученые сеяли вздор и убийства. Аль-Хайтам был в том числе. Он не желал оправдываться своей юношеской наивностью или чем-то иным, наравне с другими его собственными руками готовилось биологическое оружие. Эти воспоминания, как упрёк совести, могли заставить усомниться аль-Хайтама в правильности его решения, но он был непоколебим в своей уверенности. Его вины осталось столько же, сколько и часов его жизни. Умирать от бессилия перед истязаемым телом представлялось гораздо труднее, а воочию наблюдать за последствиями своего выбора казалось неумолимым. Антео продолжал вести разговор, никак не обращая внимания на бестактность своего собеседника: — И что теперь, аль-Хайтам? Ты так решительно был настроен, чтобы в этом бою проиграть своим чувствам? — вкрадчиво интересовался он. — Неужели одна жизнь имеют такую цену соизмеримую с сотнями, тысячами, да чёрт, миллионами невинных судеб!? Я не осуждаю тебя, но мне безумно жаль, что твоя жертва за эту крохотную душу бессмысленна. Тело аль-Хайтама охватило жаром, белки глаз успели налиться кровью, прежде чем Антео сказал с усмешкой: — Не воспринимай всерьез, — он ласково потрепал кудлатые, цвета свинца волосы, — в попытках призвать его к помощи несчастному секретарю, мы получили отрицательный ответ. — Это не Кавех, — лаконично парировал аль-Хайтам. Антео издал легкий смешок: — Ну конечно не Кавех. Наш архаичный товарищ полон бездумной самоотверженности, безвозмездной помощи и благосклонности к любому живому существу, не только к нашему многоуважаемому аль-Хайтаму, как бы тот того не желал. Как бы не хотелось расстраивать юного академика, который в своей не угасшей потребности в любви отыскал способ приковать к себе внимание, судьба распорядилась так, что волей-неволей приходится с тревожащей периодичностью вспоминать о том, что снабди его сожителя постоянными грошами, и тот уйдёт, унеся с собой теплящуюся обходительность. Антео сыскал живое русло, чтобы окропить кровью и его. Честно, в тех местах уже давно течёт не артезианская вода, и Антео был хорошо в этом осведомлён, а значит теперь он пожелает испиться вдоволь. — Ты, конечно, поправь меня, — продолжал Антео. — Скажи, что этот доходяга разжалобил тебя или то, что ты черпаешь выгоду с вашего совместного проживания. Но я не поверю. А вот в твоё чистосердечное признание, в котором ты утверждаешь, что твои протесты в закоренелых чувствах это способ сбежать от привязанности, которая порождает страх быть отвергнутым, запросто. Правда его не последует, потому что от досады у тебя пропал дар речи. Скажешь, что это всё твои терзаемые ощущения, не имеющие весомых оснований? Аль-Хайтам твердо отстаивал свою позицию немым протестом, но Антео не собирался посовать, намереваясь напоследок как следует поглумиться. — Пойми, мои аргументы более чем обоснованы, — не унимался он. — Мы на днях пообщались тут с одним архитектором, думаю тебе будет интересно послушать. Аль-Хайтам с натугами приподнял глаза на Антео, прежде чем тот криком подозвал своего подчинённого: — Хас! В мгновение ока в двери появился седовласый старичок, которому тотчас откомандовали принести свидетельство их разговора. Минутой позднее он уже держал в руке миниатюрный катушечный магнитофон. Мужчина щёлкнул кнопку запуска, из проигрывателя посыпались бессвязные, отдалённые шумы, а затем внимание притянул отчётливый, хорошо знакомый голос: — Я ненавижу его, — Кавех говорил слегка спутанно, очевидно будучи хмельным. Аль-Хайтаму не редко доводилось слышать эту фразу в его адрес, но почему-то сейчас его тело охватила волна мурашек. Заговорил мужчина, казалось, в возрасте, что возможно и был тем самым Хасом: — Господин Кавех, я вижу вы настолько огорчены утратой? Вам настолько был дорог господин аль-Хайтам? — Огорчён!? Дорог!? Да пропади он пропадом, — послышался заливистый смех, который заглушили шуршания помехов. — …Деньги? Справлюсь… Его поиски пустая трата времени… С ним я жить не хочу. Проигрыватель метал обрывками фраз, как пулемётчик из стрелкового оружия, но разум аль-Хайтама стоял браво против колких нападок. Вскоре запись оборвалась, катушки с характерным шипением несколько секунд продолжали вращаться, пока не замерли, поглотив собой не только шум, но и время. Вырванные фразы из контекста оборачивались каверзным смыслом, сильно отличающим от действительности. Но даже с пониманием умысла, аль-Хайтам бы даже не подумал, что Кавех горькими усилиями переживает его пропажу. Ядовитые восклицания образ его боли. За столько лет они привыкли только давить друг друга, из-за чего громогласные выражения брани стали рутиной, а не чудовищной существенностью. За границами злосчастной записи разговор обретал истину, которую аль-Хайтам скорее примет за абсурдность, вынужденную быть озвученной пытками. «Простите за мою бестактность, — сказал Хас, сидящий у барного столика подле Кавеха. — Но может ваши переживания связаны с тем, что вы понесёте финансовые утраты». «Да почему все считают, что мне нужны от него только деньги!? — взвился Кавех, с яростью поставив стакан. — Справлюсь. Я что похож на нахлебника?! — он подскочил с деревянного одноного табурета и тут же уныло осел. — Может. Но прекратите так думать». «Прошу прощения, — мужчина задумчиво склонил голову, а затем осторожно поинтересовался: — Почему бы вам тогда самим не отправиться на его поиски?» Кавех совершал маленькие, но стремительные глотки своего высокоградусного напитка. «Вы думаете я не пытался? — смиренно произнёс он. — Мне повязали руки и ноги, засадили в золотую клетку и оккупировали её, чтобы я не выбрался. Местные офицеры сказали не мешаться, а теперь говорят мол «Его поиски пустая трата времени», — Кавех злостно стиснул толстодонный стакан. Затем осушив его, он бросил ненарочитый взгляд в сторону своего собеседника, спиртной напиток которого не уменьшился ни на грамм. — Почему вы не пьёте?» Хас растеряно уставился на свой стакан, на тёмный напиток, со дна которого вздымались пузырьки газа, а после и удивленно посмотрел на Кавеха. «Но я не намеревался пить. Я допивал свой травяной чай, как вы сделали заказ. Я попросил не брать на меня напитки, но вы видимо не расслышали. Простите, ради Бога, но я не составлю вам компанию, у меня больное сердце, — мужчина с добродушной улыбкой протянул стакан Кавеху. — Вот, возьмите моё». Кавех виновато потёр лоб и любезно принял напиток. «Нет, это вы меня извините за мою невнимательность». Они молча сидели под аккомпанементы ситара. Кавех потягивал спиртное, пока его случайный компаньон снова не поинтересовался: «Вам за эти дни приходила мысль, что господина аль-Хайтама уже может не быть в живых?» Кавех был застигнут врасплох этим вопросом. «Нет-нет», — соврал он. «Я понимаю вам тяжело, господин Кавех. Я ни раз сам проходил через это, однако не стоит так отчаиваться. Жизнь часто вынуждает нас мириться с теми или иными обстоятельствами. Ваши товарищи наверняка обеспокоены вами – будьте к ним благосклонны. Молитесь Богу, чтобы он ниспослал вам утешение, и благодарите за то, что имеете сейчас. Ваши друзья и ваш талант безоговорочно его милость, даже дом, что теперь в вашем распоряжении. Жить следует с Богом и всё образумится». «Если не с Хайтамом, то мне не нужна такая жизнь, — твёрдо отрезал Кавех и большими глотками опустошил стакан». «Простите?» «Если не с ним, я жить не хочу, — яростно повторил Кавех и хлопком выложил мору на стол. — Вот, спасибо за угощение, надеюсь здесь хватит». «Не стоит, — мужчина пододвинул монеты обратно Кавеху. — Я оплачу сам». «Спасибо, — смиренно отблагодарив, Кавех встал из-за —стола и пересыпал золотые монеты в ладонь. — Всего доброго». «Да хранит вас Архонт», — произнёс вслед Кавеху Хас. А те слова, что взяты за основу представления принято считать заурядными. Пусть они имели подлинное значение, аль-Хайтам воспринимал их от Кавеха, как беспардонный образ его разговора. Он уже считал себя обязанным способствовать данному облику, потому что на ком Кавех сможет выпустить так пар, как ни на нём. За что аль-Хайтам и питал к нему злость, так это за отъявленную привычку выносить ссоры из избы. Но для Антео он старался оставаться невозмутимым, чтобы не потворствовать его желаниям. — Молчишь, значит, — безмятежно произнёс Антео. — Что тебе ещё от меня нужно!? — в нетерпении взвился аль-Хайтам. — Ты заполучил, что хотел, не в твоей ли милости сейчас прикончить меня? — Ты прав, но я позволю тебе сделать это самому. Аль-Хайтам в недоумении и ярости выпучил свои воспаленные от недосыпания и болезни глаза. Антео снисходительно улыбнулся и парой шагов преодолел расстояние между ним и аль-Хайтамом, оказавшись в досягаемой близости. От тени на его лице улыбка выглядела зловеще, но и от неё вскоре не осталось и следа. Глаз Бога Антео вспыхнул блёкло-голубым свечением, после которого последовала острая боль в груди, она растеклась ледяным огнём обжигая грудную клетку изнутри. Сердце будто сжали тисками. Глаза застлала тьма. А на языке расцвёл яркий привкус крови. Боль вытеснила из легких воздух, аль-Хайтам часто дышал сквозь стиснутые зубы, пытаясь хоть как-то насытить себя кислородом. Организм пытался хвататься за жизнь всеми силами, вопреки желаниям хозяина, который был преклонен перед смертью. Чтобы прояснить взгляд, аль-Хайтам поморгал веками. Ясность вернулась лишь на мгновение, чтобы он перед собой смог отчётливо разглядеть в своём безумстве бескровную рожу с мертвенно-серыми глазами. Взгляд снова помутился. Сквозь застилающую пелену виднелись черты силуэта, но память дорисовывала полноценный образ. Аль-Хайтам ощущал как рука Антео с силой сдавливала грудную мышцу с левой стороны, осязаемость которой пришла с тем, что пронизывающая до клеток мозга боль постепенно начала угасать. — Живя эту ничтожную жизнь, — начал Антео, крепче впиваясь пальцами в кожу под уцелевшей частью сатина, — я усвоил одно правило: «Не допускай ненависти к любимым, иначе она тебя и угробит», — он рывком отнял руку и поднялся с приседа. Антео стал отряхивать ладони, а вместе с тем деловито добавил: — А лучше вовсе не любить. Рассудок аль-Хайтама совершенно помрачился, возразить он не мог, да и не собирался. Сердце продолжало щемить, а перед глазами разрастались темные пятна. Аль-Хайтам встряхнул головой, чтобы сбросить настигнувшее его марево, но сделал только хуже, вызвав ещё большее головокружение. Аль-Хайтам уже не слышал посторонних шумов. Не чувствовал, как его освобождают от ледяных колов и, как его непослушное тело валиться вперёд. Не ощутил и проявление своего неосознанного упорства, что не позволило ему упасть ниц перед лицом своего врага. Аль-Хайтам опустился на окровавленные, пробитые насквозь ладони, подогнув под себя онемевшие колени, к которым с нещадным покалыванием хлынула кровь. Но его мертвенное тело, все ещё с живущем в нём духом, не осознавало больше и этого. Он с довольством принимал проникающую в его клетки смерть. Уголки губ поползли вверх. Аль-Хайтам уже и сам не понимал, что вызвало в нём эту улыбку, возможно, он просто спятил. Антео толкнул стопой аль-Хайтама в плечо, отчего тот, не в силах держаться, рухнул на бок, стукнувшись виском об пол, окончательно утратив волю к сознанию. Он небрежно взял его за шиворот и поволочил за собой, оставляя на бетонном покрытии кровавые следы. Порог – граница двух измерений – который, переступив, оказываешься в мрачном и сыром месте. Антео одолел лестницу с усилием, хоть аль-Хайтам и значительно потерял в весе. Втянул он его наверх уже за руку и перевернутого на спину, и продолжал тащить в таком положение по жуткому сводчатому коридору. На оцинкованных листах, которыми были обшиты стены и потолок, а также железобетонном полу, всюду подтёки, трещины и следы коррозии, а где-то и вовсе имелись выбоины, которые обнажили металлическую арматуру. Редкие потолочные лампочки слабо освещали проходы.