Пристанище

— Что с тобой не так? Тьма обволакивала его вязкостью, болезненно давя на грудь. Нечто шептало ему в ухо, заставляя тело покрываться мурашками. Дадзай попытался скинуть навязчивого собеседника, но руки не повиновались, обессиленно покоясь на коленях. Ноги сводило судорогами. — Почему мне постоянно должно быть стыдно за тебя? Разочарованный взгляд впивался в разум, чужой голос дрожал от накрывающей его злобы. Требовательный тон, до боли знакомый, удар собственной ладони по горящим щекам. — Будь ты не так уродлив, я бы даже обратила на тебя внимание. Насмешливая улыбка и скинутые с плеч блондинистые кудри, кривляющиеся искры в глазах и поддернутые издевкой уголки губ. — Иди лечись, психопат. Осаму резко поднялся, когда бредовая дремота вытряхнула его с себя. Руки дрожали, тело сковывал липкий пот. Он жадно глотнул воздуха, шумно и тяжело дыша. Голоса утихли, пропали чужие глаза и губы. Осаму со страхом обернулся, обнаруживая себя в незнакомой обстановке. Комната была пуста и напоминала собой приемную гостиницы с симметрично расставленными диванами и раскинутой зеленью растительности в кирпичных горшках. У самого выхода стоял чемодан, на нем покоились бумаги. Несколько правее от него располагался стол, за которым, Дадзай вспомнил это место, висела доска с вкрапленными кармашками для ключей и сотней фотографий улыбающихся людей. Семьи и одиночки махали руками в объектив камеры. Ноги щемило и скручивало, когда он встал. Такое происходило постоянно, стоило ему провести в неудобной позе несколько минут, сейчас же, по ощущениям, прошло несколько часов. Дадзай подошел к чемодану, признавая в нем свой. Разум начинал прояснять. Мори обещал, что вещи будут доставлены в тот же день, что он прибыл сюда. Видимо, произошла задержка, и по некоторым, пока неясным ему причинам, чемодан не был отнесен ему в номер. Сам ресепшен пустовал. Осаму взял бумаги, на которых громоздким рядами разбегались множественные числа и петляющие между ними буквы, которые едва ли удавалось сложить в несущие смысл слова. Он свернул их и вдел в боковой карман чемодана, оборачиваясь к стойке регистрации и замечая на ней стационарный телефон. Вновь убедившись, что свидетелей не было и, уверив себя, что ничего противозаконного он не совершал, Дадзай, приложил телефон к уху, набирая номер. — Осаму? В горле запершило, Осаму помассировал виски. — Отец? Мне сообщили, что ты звонил и просил не беспокоить, но... — Минуту, дай мне выйти, — на противоположной стороне послышался шорох и скрип выдвигающего стула. — Проблемы с вещами? Мне сказали, их уже доставили тебе. Если нужны деньги, я переведу их тебе на карту. — Нет, нет, — Дадзай слегка отодвинул телефон от уха. — Все в порядке. Прости. Как долго мне еще здесь находиться? Молчание затянулось, показалось, что Мори затянулся сигаретой. — Возникли осложнения на работе. Думаю, еще на несколько дней придется продлить твое проживание там. — Ясно. — Осаму, — отец протянул его имя практически ласково. — Я знаю, что там может быть скучно. Едва ли он ощущал скуку. Едва ли он ощущал нечто, помимо постоянного провала в собственном сознании. Мори продолжил, — Я связывался с владельцем отеля, по его словам, у них есть активность, позволяя таким же скучающим как ты приходить на нечто вроде совместных секций, делиться интересами и обзаводиться знакомыми. Будет неплохо найти себе собеседника, не думаешь? Ему вспомнились события прошедшей ночи, унесшей с собой надламывающийся голос парня с белой косой. Он нащупал в кармане свернутый клочок бумаги с посланием. — Я... Несколько занят сейчас, — тонкий женский голос позвал его по имени, — не налегай на выпивку и будь послушным, как я тебя и учил. Ты же помнишь? — Да, отец. — Хорошо. Когда Осаму нерешительно открыл рот, чтобы сообщить что-то еще, слух разрезали гудки. Он положил телефон. Желудок скрутило от голода. Осаму согнулся пополам, обхватывая живот руками, и что-то невнятно промычал. Воображение подсунуло ему запах свежесваренного риса с карри, куриной грудкой и свежими овощами. Еду в доме всегда готовил Огай. Когда того не было рядом, Дадзай ограничивался сухим печеньем или холодными остатками из холодильника. Он прошел по коридору, минуя открытые и запертые двери, двинулся в сторону столовой. Его встретило приветливое оживление людей, которых, казалось, стало больше с предыдущего раза. Осаму приметил Ацуши, парня с косой челкой, глубоко погруженным в собственные мысли над прилавком с едой, кажется, в нерешительности переводящего взгляд с пончика на яблоко. Дадзай прошел к нему, беря поднос и ставя на него тарелку с рисом. Теперь аромат уже настоящей еды волновал его желудок, наполняя ротовую полость слюнями. Дадзай сглотнул. — Бери оба и откуси от каждого, — он обошел Ацуши со спины. — Так ты удолишь и голод, и любопытство. Парень вопросительно уставился на него, и после его лицо украсила улыбка. — С-спасибо. Вдвоем они прошли к окну, занимая место у хмурого человека, вперившего свой взгляд в руки. Осаму дернул головой в его сторону, в немом вопросе обращаясь к Ацуши. — Эт-то Акутагава, — он занял свое место, сразу же впиваясь зубами в сладкую глазурь. — И он б-болен. Осаму сел рядом с ним. Будь тот заразен, не находился бы в подобном месте. — Руки дрожат, — подал голос Акутагава. — Не могу их унять. В противоречие его словам руки того спокойно покоились на столе. Чуть бледные пальцы не дергались, не привлекали внимания. — И чем конкретно он болен? — Осаму поддернул пальцами палочки, втыкая их в рис. Есть перехотелось. — Он не з-знает, — жуя, ответил ему Ацуши. — Просто з-знает, что б-болен. Они продолжили сидеть в тишине. Через некоторое время фантомное дрожание конечностей их молчаливого собеседника, видимо, прошло, и тот взял палочки, прежде сложив руки в молитвенном жесте, и принялся за еду. Дадзай вновь смерил скептическим взглядом ароматно пахнущий рис, но так и не вкусил его. Что-то внутри противилось. Акутагава покинул их первым, сообщив, что ему необходимо принять таблетки. Приложив пустую ладонь ко рту, он проглотил нечто, видимое лишь ему одному, запил это глотком воды и встал, попрощавшись. Ацуши виновато улыбнулся Осаму, буркнув нечто нечленораздельное, и догнал своего знакомого в дверной проеме, удалившись с ним. Рис остывал. Осаму откинулся на стуле и принялся к привычному ему взаимодействию с людьми — их разглядыванию. Первой же странной деталью показалось ему отсутствие семей, так привычно вписывающихся в подобный сеттинг, большинство обитающих отеля представляли собой людей его возраста, сидящих по одиночке или обедающих в небольших скоплениях. Работники отеля, одетые в, как он заметил только сейчас, белую форму, сновали между рядами, обращаясь к молодым людям и приветливо им улыбаясь. Неприметный, но чем-то привлекший его внимание, мужчина с явной щетиной прислонился к дальней стене, зажимая в одной руке раскрытую на середине увесистую книгу, а другой черкая тонкой ручкой заметки. Иногда он вскидывал взгляд, переводя его с одного обитателя на другого, кивал про себя и продолжал вести записи. Дадзай отвернулся к окну. Начинало смеркаться, ветви елей были поддернуты ослабляющимся свечением закатных лучей. Значит, сейчас был ужин. Вновь захотелось выкурить сигарету. Или освежить глотку стаканчиком виски. Или поесть. Желудок заныл. Его постоянно одолевало желание заполнить чем-то давящую пустоту внутри. Осаму не мог существовать без стимуляции. Его начинала охватывать удушающая паника, когда дома не оставалось сигарет или алкоголя, когда ему нечем было занять гуляющий разум, увлечь себя чем-то, уйти от напрягающего "ничего". Казалось, Дадзай упускал что-то еще. Оно настойчиво вкрапливалось в мозг, напоминало о своем присутствии, обольстительно шептало заманчивые речи, сквозящие лживым доверием, отдавалось зудящей болью в предплечьях, скрытых под рукавами свободной толстовки. Осаму помотал головой, вытряхивая приевшиеся мысли. Вынув из кармана брюк скомканную бумагу, он разложил ее на столе, разгибая мятые уголки. Послание было настоящим, значит, и события, произошедшие ночью, тоже. Только парня с белой косой среди присутствующих не было. — Ты не похож на верующего человека, — на его подносе оказался шоколадный кекс. Тут же рядом на стол аккуратно опустился пахнущий горьким чаем стакан. Из него валил блеклый пар. — Тогда тебе стоит прислушаться, когда ночью я буду взывать к дьяволу, — растягивая губы, проговорил Осаму, нерешительно протягивая руку к лакомству. Ему ответили с той же улыбкой в голосе. — Невозможно веровать в бесов, не веруя в Бога. Дадзай наконец поднял взгляд на говорящего. И либо реальность вновь исказилась, либо упомянутый бес сыграл с ним плохую шутку. В блеклой коже, в нервно-искусанных губах, растягивающихся в грустную улыбку, в усталом и заплывшем, словно потерянном, взгляде, в плавных движениях тонких запястей он видел своего двойника. Осаму моргнул, позволяя видению исчезнуть. Его призраки никогда не принимали человеческое или иное обличие, оставаясь незримыми образами. — Это ведь ты написал? Незнакомец не взглянул на протянутую ему записку. Вместо этого он кивнул с некой надменностью и аристократично приподнял стакан с чаем, придерживая мизинец на весу. — Полагаю, ты встретил Николая. Осаму откусил кекс, медленно его прожевывая и глотая сухость. Желудок перестал издевательски изнывать, когда он закончил с мучным изделием. Осаму вновь поднял глаза на собеседника, теперь вовсе на него не походившего. Глаза отливали аметистом, волосы висели прямыми черными прядями, белая футболка просвечивала выпирающие кости на груди, обволакивала худощавые, практически женские, плечи. И улыбка не показывала былой грусти, теперь принимая насмешливый характер. — Твой друг показался мне странным, — отметил Дадзай, невольно улыбаясь. — И чем он обязан тебе таким богоподобным признанием? — Свободой, что я ему даровал. — Вот оно как, — Осаму сымитировал задумчивый вид. — А я допустил, что он сумасшедший. Собеседник подвинулся несколько ближе, опираясь острыми локтями о стол и кладя подбородок на внешнюю сторону ладоней. Длинные пальцы сплелись. — И чем сумасшествие противоречит свободе? — Скорее, мешает. Запирает тебя в клетке больного разума, — Осаму коснулся пальцем виска. — Ты неправ, — говорящий сощурил глаза. — Оно запирает весь внешний мир в этой клетке, делая тебя единственным свободным существом. Осаму фыркнул. — А твой стакан наполовину пуст. Собеседник сдержанно посмеялся, протягивая ему раскрытую бледную ладонь. — Достоевский. Взгляд говорящего мягко скользил по нему, нежил, но давил. Скальпелем разрезал черепную коробку, ощупывая пальцами мозги, разрывая их, проводя себе путь к спутанному вороху неумолкающих мыслей, увязая в липкой грязи бессознательного, утопая в ненасытной пустоте. Непривычное ощущение разливалось по телу, сковывая его, затрудняя дыхание. То же чувство мог испытывать человек перед падением с крыши небоскреба, обозревая под собой горящую ночными огнями жизнь Йокогамы. Но голос собеседника, манящий и сладкий, утихомиривал, обольщал, пленял. Словно обещал даровать то, чего Дадзаю болезненно недоставало. — Осаму. И впервые за долгие годы он принял протянутую ему ладонь.