Пристанище

Помимо болезненных вожделений Дадзаем двигало патологическое стремление склоняться в сторону плохого выбора. Именно такое впечатление складывалось о нем о себе и усиливалось оно по мере того, как косо-стриженный парень, жадно поглощающий быстрые углеводы, покрытые розовой глазурью, не спускал удивленных глаз с его скромной порции сухих крекеров с солью. Осаму вяло гонял их пальцем по тарелке, еще более лениво пережевывал непримечательную пищу, запивая ее остывшим черным кофе с сомнительнного качества подсластителями. Голодный янтарный взгляд напрягал, Дадзай отвернулся к окну. За ним расстилалась обширная территория отеля, петляющая дорога, приведшая его сюда и толстые стволы елей, закрывающие дальнейший обзор. Дадзаю оставалось только надеяться на то, что окно действительно находилось перед ним. — Х-хотите? — его оторвали от созерцания пустословой природы. — Здесь м-много. Я м-могу достать е-еще. Парень-косая-челка уставился в пол, несмело протягивая Осаму жирный пончик, на этот раз покрытый шоколадной коркой. Дадзаю стало тошно от потенциального ощущения крема на губах и невозможности его проглотить. Но привыкший соглашаться, он вяло кивнул, позволяя чрезмерно худощавому для количества потребляемых калорий парню поместить предложенное лакомство на его тарелку, понимая, что более к ней не притронется. — А-ацуши, — ему протянули руку. Осаму вновь сделал вид, что не заметил потной дрожащей и бледной руки. — Ну привет, А-ацуши. Я Д-дадзай, — он вновь отпил кофе, добавляя горечи в и без того унылую беседу. Косо-стриженный прикусил нижнюю губу, выдавливая сконфуженную улыбку. — В-врожденное. С-сестры говорят, что э-это моя ос-собенность. — Так твои сестры отдыхают с тобой? Ацуши замедленно кивнул. — За н-нами надо следить. Иначе к-кто знает, что м-может случиться? Желудок вновь скрутило, но по большей части боль осела в области висков. Осаму помассировал их пальцами, прикрывая глаза и издавая едва слышное мычащее согласие тому, что бы ни сказал Ацуши. Хотелось обжечь глотку табачным дымом. Стоило узнать у управляющего Хироцу о зонах для курения. Когда боль притупилась и Осаму был в состоянии разомкнуть глаза, любитель жирной глазури исчез. Осушив стаканчик с кофе одним глотком, он поднялся, ощущая легкое головокружение. Его физическое состояние всегда было таким жалким? По мере умаления боли отчетливее становилось окружение. Столовая, просторная и чистая, кишила какофонией гремящей посуды и снующих каблуков прислуги, звуки нагромождались, сливаясь с яркими вспышками света из-за окна и омерзительной вонью рыбы во фритюре, соединяя аудиальные и визуальные пространства в единый раздражитель. Но чем внятнее Осаму улавливал окружающую его действительность, тем далее он отходил от внутреннего "я", вновь ощущая расщепление собственных мыслей и их принятие неосязаемых обликов, готовых выйти с ним на контакт. Дадзай начинал слышать зарождающие голоса. Они твердили о чем-то важном. Но Осаму нельзя было вторить им, ибо это означало потакание их гнилым желаниям. Окружение затихло. Осаму обнаружил себя в пустующем коридоре, его рукава расходились в противоположные стороны, искривлялись, словно живые, петляли и путали, он ощутил сдавленность грудной клетки, действительность безжалостно давила, сжимала в объятиях, ломающих кости. Сознание мутнело, пятнами проскальзывали обрывки спутанных мыслей и голосов, принадлежавших его подсознательному. Ему вспомнилось снотворное, маняще стоящее на столе Мори. Осаму многого стоило отговорить себя от принятия всех таблеток разом. И сейчас они вновь всплывали в его разуме, продолговатые белые препараты устилали бордовый бархат полов, шептали ему, манили. Голоса не затихали и в комнате. Он не помнил, как шел в 020 номер, но ощутил знакомую твердую поверхность пола. Тело самовольно опустилось. Когда Осаму протянул руку к недопитой бутылке виски, рукава закатились, и запястья показались ему грязными. Испещренными чем-то. Это нечто впивалось корнями в предплечье, опоясывало тонкие руки. Дадзай моргнул. Виски обожгло глотку. Кажется, его стошнило на пол. И все поглотила тьма. [Ночь 2] Его разбудила чья-то мягкая поступь. Словно в танце, ноги незнакомца опускались и приподнимались, становились на носочки, вытягивались. Дверь оставалась незакрытой, Осаму мог видеть тонкий силуэт, белую косу, тянущуюся за ним, трепет легкой одежды. Он поднялся, протирая глаза. Кинул взгляд на настенные часы, стрелка которых покоилась на трех. За окном тьма казалась настолько непроглядной, что не были различимы костлявые пальцы елей, что неприветливо напоминали о себе предыдущей ночью. Боль в голове не утихала. Осаму моргнул. Танцующий силуэт в мрачном коридоре не исчез. Он начал напевать. Мелодия тоскливо тянулась, голос дрожал под давлением нескончаемой грусти, покоящейся в нем. Осаму осторожно поднялся, толкнул тело вперед, ударяясь плечом о перекладину у двери, высунулся в коридор, выискивая взглядом увиливающую тень. Едва различимые слова блуждали в помутневшем сознании, цепляли, утягивали за собой, и Дадзай, движимый неясным ему инстинктом, следовал за ними. Но связь оборвалась, стоило незнакомцу замолкнуть. В темноте коридоры казались иными. Не было мягкого бархата под ногами, не красовался располагающий свет. Все казалось тусклым и умирающим. И нечто, сидящее перед ним, соответствовало данному образу. Его оскал можно было принять за улыбку, практически умиротворенную, взгляд боготворил нечто, находящееся не здесь, за границами осязаемого. Белая коса опускалась вдоль позвоночного столба, и губы беспокойно что-то шептали, неслышимо и сладко, словно в молитве. Худощавые пальцы сжимались, руки сплетались в жертвующем жесте, с отчаянием прижимались ко лбу. Осаму стоял неслышно, прятался во тьме пустынных, за исключением непосредственно его и странного спутника, коридорах, грудную клетку ломило, и он осознал, что задержал дыхание. Скульптура перед ним дернула головой, поворачивая красные глаза с паутиной мелких морщинок к нему. Его щеки горели, покрывались следами недавних слез. — Бог не внемлет моим словам сегодня, — незнакомец опустил взгляд, раскрепляя руки. Они упали на голый пол. — Я не заслужил его взгляда. — Бог? Силуэт вновь дернул головой, раскрыл рот. Коридор окутал смех. Вынужденный, сломленный, больной. Он не унимался, пока у его носителя не закончился воздух. Тогда он глубоко вздохнул и продолжил смеяться. Осаму стало холодно. — Он спас меня. И он спасет всех нас. — Спасет от кого? Вместо ответа ему улыбнулись. Потрескавшиеся губы надломано расползались в стороны. Осаму опустился на колени, приближаясь к незнакомцу, словно приручая дикое животное, нерешительно протянул руку вперед, но отпрянул, не позволяя себе коснуться человека. Или того, что претендовало на человека. Он повторил свой вопрос. — От того, что покоится в нас, — тонкие губы мучительно сжались. И вновь послышался смех. — Он обещал. Он никогда не нарушает свои общения. Осаму сглотнул, едва отпрянув. Нечто подсказывало ему, что эта встреча была предсказана. — О ком ты говоришь? — О том, кто подарил мне нечто желанное, — человек перед ним закатил глаза, обращая их к немому потолку. — О том, кто понял меня. О том, кто принял меня. Он даровал мне свободу. Величайшую свободу, не зажатую внешними рамками и границами. Свободу, вызволяющую меня. У него был ключ от моей клетки. Он... Рука дрогнула, опускаясь на плечо незнакомца. Заставляя того умолкнуть. — Кто он? Оценивающий взгляд мягко прошелся по его сжатой фигуре. По тонким запястьям. Встретился с уставшими глазами. — Ты еще не готов, но у Него, — ему улыбнулись, — есть для тебя послание. Я был избран передать его тебе. Нечто в этом взгляде цепляло. Отчаяние, граничащее с одержимым безумием, маниакальное желание покинуть тело, отстраненность от реальности, помешательство, спутанное с влюблюнностью, но устойчивое убеждение в собственной вере. Нездоровое влечение, гипнотизирующий блеск мокрых глаз. Дрожащая рука тянулась к нему, множилась, извивалась, подобно змею, протягивала нечто столь маленькое, что иррационально казалось значимым. — Прими Его послание. Ладони коснулись холодные пальцы. Словно принадлежащию мертвецу, они прошлись вдоль грязных предплечий Осаму, мягкой поступью обводя незнакомые бледные и красные рисунки. Осаму моргнул, впиваясь взглядом в кусок бумаги, покоящимся в его ладони. Он убрал руку с плеча незнакомца, расправляя ею уголки послания, шорох резал по ушам, оглушающе громкий для заглохшего коридора. Буквы тонкими паутинами расползались по блеклой бумаге, неспособные упокоиться на положенном им месте, путались и скрывали истинные мотивы. Осаму выдохнул, сосредотачивая внимание. Опустил взгляд, губы невольно зачитали написанное вслух. "Сложи руки в смирительном жесте, и я внемлю твоим мольбам" — И что это значит? Кто передал эту записку? Осаму поднял взгляд. И оказался один. Незнакомец исчез. И лишь тот же сломленный болезненный смех напоминал о его присутствии. *** [День 3] Утро встретило его неласковым ударом по вискам. Он мог бы привыкнуть. Но боль не претерпевала привыкания. Она вынуждала испытывать перенесенное страдание вновь и вновь, изматывая организм, истощая его, отравляя. — Доброе утро. Хигучи миловидно улыбалась, выкрашенные в блонд волосы покоились на ее плечах. Осаму моргнул, переворачиваясь на другой бок. Его тошнило. — Как вам спалось? Мягкая поверхность под телом непривычно ласкала его, утягивала в незаслуженные объятия, прижимала к себе, пыталась утихомирить. Осаму не помнил, когда очутился на кровати. — Держите, — девушка приблизилась к нему, не снимая с лица улыбки. — Поможет от головной боли. — В предыдущих отелях такого обслуживания не было, — хрипло проронил Дадзай, роняя голову на подушку. — Когда я могу увидеть отца? Нечто трепетало внутри. Разгоралось пламенем, извлеченным из редких искр, болезненно ныло, когтями цепляясь за внутренние органы, порабощая разум. Нечто, запертое изнутри, подавленное, скрытое, изнывало от желания вырваться наружу. — Где мои вещи? Где мой телефон? Как вооще называется этот отель? Почему вы забрали мой ключ? Почему уборные не закрываются? Почему я... Желудок скрутило, заставляя его перегнуться через кровать и извергая его содержимое наружу. Глотку першило, Осаму отхаркивался, глаза застилала пелена, голова разрывалась от пульсирующих ударов, исходящих изнутри. Нещадно зудело в висках, пот сковывал его тело, вместе с тем холод одолевал его. Его тошнило желчью. Пустой желудок изнывал от боли. — Все в порядке, — Хигучи приблизилась, вытирая полотенцем полосу рвоты на его подбороке. — Держите, это поможет. На языке оказались таблетки. Осаму сглотнул. — Ваши вещи уже здесь, вы разве не видели? И мистер Мори недавно звонил. Он сообщил, что крайне занят с работой в местной городской больнице, поэтому задержится на пару дней. Просил не беспокоить его, — улыбка сквозила в ее голосе по мере того, как Хигучи ласкательно гладила Дадзая по голове. — Скоро все пройдет. Поспите немного. Я закрою дверь. Осаму вновь уронил голову на подушку, отдаваясь пронизывающей тело боли. Его сковывало, выворачивало, скручивало, сжимало мышцы, растягивало связки. Нечто внутри впивалось иглами в кожу, заставляя его расчесывать запястья. Под ногтями застревала грязь. По рукам располазалась вязкая жидкость. Пот сковывающим холодом стекал по телу. Осаму слышал собственный скулеж. Почему было так больно? Помутневший взгляд впился в дверной проем. Он был отворен. И за ним пятнали силуэты. И тогда вновь за долгое время Осаму осознал покоящееся внутри. Самостоятельно запертое, скрытое от постороннего и его вмешательств, болезненное и гиблое, пропитанное отчаянием и скорбью желание. Покончить со всем.