Дом

— Тебе здесь нравится? — неуверенно спрашивает мама. Дом огромный, старый. Облупившиеся фасады украшены деревянным кружевом, балкончиками, башенками. Окна пыльные, ставни покосившиеся, ступеньки скрипучие. Везде пыль и солнечные зайчики. — Очень, — выдыхает Янка. — Ну, хорошо, — говорит мама и вполголоса добавляет: — На большее нам всё равно не хватит денег. Янка удивляется. Куда ещё больше? Дом же и так громадный, целый дворец, а не дом! Мама и дяденька со смешной фамилией Нотариус (наверное, ему такую дали из-за усов) по уши зарываются в стопки бумаг. Нотариус то и дело шлёпает на желтоватые листы большую печать, и можно было бы выпросить у него попробовать разок, вон сколько этих бумаг, сам Нотариус явно устанет столько печатать, но Янке не до этого. Дом манит и зовёт его. Янка бегает туда-сюда, прислушиваясь к приветственному скрипу половиц, распахивает шифоньеры, выдвигает крошечные ящички резных комодов, заглядывает в сундуки. Он обнаруживает всё новые и новые восхитительные сокровища: мышиное гнездо в большой фарфоровой чашке, нитку радужных бус, старенькую и чуть помятую жестяную юлу, разноцветный витраж за пожелтевшей кружевной занавеской. Янка в восторге от дома. — Яник, не бегай, — рассеянно говорит мама. Нотариус устало дёргает рыжеватым усом. Янка выходит на просторную террасу, от избытка чувств обнимает один из резных столбов, держащих черепичный козырёк, и с упоением шепчет: — Мой дом, мой! Дни пролетают суматошно и быстро. Мама и Янка вытряхивают старые половики, смахивают пыль, моют окна. Мама закатывает рукава и на четвереньках трёт полы жёсткой щёткой. Приезжает противный дядя Тадеуш, курит толстые сигары и замечает: — Вам не стоило бы так надрываться, душа моя. Мама промокает лоб носовым платочком, и на тонком батисте остаются тёмные разводы. Янка натирает паркет мастикой, пыхтя от натуги. — Это делается совершенно не так, — говорит дядя Тадеуш. — Ну-ка. Он тушит сигару о подоконник, отбирает у Янки щётку, накалывает палец щетиной и возмущённо охает, разражается чередой непонятных слов. Янка украдкой смотрит на маму и понимает, что слова нехорошие. — Я пришлю кого-нибудь завтра, — снисходительно говорит наконец дядя Тадеуш и бросает щётку на пол. — Пусть наведут тут порядок. А что, душа моя, не выпить ли чаю? Назавтра дядя Тадеуш не приходит. Янка с мамой приводят в порядок полы, потом мама разводит в тазике клейстер и широкой кистью подклеивает отстающие клочья обоев, а Янка старательно разглаживает пузыри. В трубах воет ветер. — Дом радуется, — говорит Янка. — Ну что ты, Яник, — устало улыбается мама. — Дом не может радоваться. — Может! — уверенно говорит Янка. Из их старой квартиры привозят мамино пианино, и Янка шепчет, поглаживая подоконник в большой гостиной: — Смотри, какое красивое, тебе нравится? Дом одобрительно скрипит половицами. Мама и Янка впервые остаются ночевать: уже можно, они привели в порядок весь верхний этаж. Наутро прямо к завтраку заявляется дядя Тадеуш, повязывает на толстую шею салфетку, сгружает себе на тарелку почти все сырники, обильно поливает их клубничным вареньем, чавкает и вещает: — Зря вы, душа моя, торопитесь. Ни прислуги, ни благ цивилизации, даже двери толком не запираются! Мама молчит. — Нам здесь нравится! — с вызовом говорит Янка. Он хочет взять с тарелки последний сырник, но дядя Тадеуш оказывается проворнее. — Будь с ним повежливей, — выговаривает Янке мама, когда дядя Тадеуш наконец уходит. — Мы от него очень зависим. Дом осуждающе хлопает ставнями. Мама и Янка крахмалят выстиранные занавески, подрезают полузасохшие плети роз в саду. Мама даже берёт молоток и пытается поправить покосившиеся перила крыльца. — Душа моя, — говорит дядя Тадеуш в следующий свой визит, — ну к чему все эти страдания? Я мог бы войти в ваше положение… После этого мама запирается в кабинете и долго-долго что-то пишет, время от времени с досадой комкая бумагу. Янка видит в замочную скважину, как капают на бумагу чернила, как мама грызёт кончик пера, как сутулятся её плечи. Дом печально молчит. Дядя Тадеуш приезжает снова, весь лоснящийся и нарядный. Он пыхтит и краснеет, голова на толстой шее проглядывает между шляпой и тугим белым воротничком, и Янке кажется, будто это притаилась под перевёрнутой крынкой с молоком гадкая жаба. — Душа моя, — говорит дядя Тадеуш и фамильярно кладёт руку на мамин локоть, — пора бы нам… — Не трогайте маму! — топает ногой Янка. — Его нужно выдрать, — решительно говорит дядя Тадеуш. Мама ахает. — Не беспокойтесь, душа моя, я сам. — Дядя Тадеуш успокаивающе хлопает маму по руке. — Тадеуш!.. — восклицает мама. — Отныне позвольте мне заниматься всеми вашими делами, — говорит дядя Тадеуш. — Даю вам слово, что перевезу вас из этих развалин в приличные апартаменты, обеспечу мальчику достойное образование, а вам — полный достаток. Но ваше повиновение будет беспрекословным, душа моя. Иначе… Он молчит. И мама молчит. И позволяет гадкому дяде Тадеушу грубо взять Янку за ухо. Янка вскрикивает, а дядя Тадеуш ведёт его наверх по скрипучей лестнице, приговаривая: — Мы живо с вами разберёмся, сударь, мы вам привьём хорошие манеры! — Мама! — кричит Янка. — Прошу вас, будьте милосердны! — вскрикивает мама. Она бежит за ними, цепляется за полы сюртука дяди Тадеуша. Лестница негодующе скрипит. — Душа моя, не нужно разводить сантименты, — говорит дядя Тадеуш. — Кто жалеет розги, тот ненавидит сына своего. Вы ведь любите Яна, душа моя? Мама судорожно пытается вдохнуть. Дядя Тадеуш выкручивает Янкино ухо до предела. — Больно! — вскрикивает Янка. Дядя Тадеуш вталкивает его в ближайшую комнату и грубо укладывает на банкетку. — Принесите мою трость! — кричит он. Мама не несёт. Янка прислушивается, но весь дом затаился, в нём ни шороха, ни звука — только злобное пыхтение дяди Тадеуша. Даже тиканья часов не слышно. — Душа моя! — нетерпеливо кричит дядя Тадеуш. И с силой хлопает Янку пониже спины тяжёлой ладонью: — Лежи смирно, отродье. Янка не двигается с места. Он слышит, как грузно топает по лестнице дядя Тадеуш, как сшибает по пути вазочку с пьедестала, как прикрикивает: — Не изображайте обморок, душа моя, это не поможет! Наконец он снова поднимается по лестнице, нарочно громко рассекая воздух своей тростью. Янка весь сжимается, представляя, как совсем скоро трость обрушится на него, и шепчет, прижимаясь щекой к бархатной банкетке: — Помоги… Дом молчит, и у Янки замирает на мгновение сердце. А потом раздаётся оглушительный треск, грохот, что-то шмякается и хрустит далеко-далеко внизу, наверное, в самом подвале. Истошно кричит мама. Янка медленно поднимается, выглядывает из комнаты. Вместо верхних ступенек лестницы теперь страшный чёрный провал. Янка осторожно обходит его, перегибается через перила и смотрит на бледную перепуганную маму. — Тадеуш, — шепчет она. Янка заглядывает в провал. На самом дне шевелится туша дяди Тадеуша, Янке сначала даже кажется, что он выжил. Потом он присматривается и понимает, что шевеление — это полчища мышей, спешащих отхватить кусок посочнее. — Ничего страшного, мама, — говорит Янка, отводя взгляд. — Ступеньки мы починим. Дом удовлетворённо скрипит половицами. — Всё будет хорошо, — шепчет он Янке, — больше никто вас не обидит.