Проклятие Череватого

июль 2009-го…

      Полночная деревенская тишь. Безмятежные лики созвездий. Дремучая глухомань… Луна, такая полная и яркая, рассыпала по Пропащинску мерцающий прах, украсив серебром крыши домов и кроны деревьев. Просачиваясь сквозь ветви да зелень листвы, она рисовала на земле таинственные вензеля, словно художница, исстари владеющая кистью. В столь поздний час деревушка, охваченная мраком и сном, казалась отдельным пространством на карте миров, где реальность переплетается с грёзами.       И вдруг тягуче скрипнула дверь. Из темноты, точно ожившая тень, метнулся подросток, опасливо озираясь по сторонам, и мышонком юркнул в сарай, покосившийся набок от времени. Там, затаив дыхание, мальчонка прижался к холодной стене; его худощавое тело дрожало, губы тряслись, а опухшие от слёз глаза, широко распахнутые в темноте, уставились в точку напротив.       — Пока ты живешь в моей хате, хамло, будешь подчиняться мне! — горланил отец, стегая ремнем своего хилого сына. — Ты моя цирковая зверушка! Мой цирковой урод! Ты мой раб, а я твой Господь Боженька!..       По крыше застучали капли дождя. В кустах ежевики зашуршал ветер. Каждый шорох снаружи заставлял юношу съеживаться, инстинктивно шею в плечи вжимать и снова и снова вздрагивать, давясь от ужаса воздухом. Он прислушивался, пытаясь звуки, доносившиеся извне, разобрать. Пытаясь определить: скрипят то ветки деревьев или чьи-то шаги приближаются?..       — Будешь ещё огрызаться, неблагодарная свинья? Сейчас я тебя отучу!.. Раз и навсегда запомнишь, кто в доме хозяин!       Боль, сковавшая затылок, не утихала. На шее горел след родительской пятерни. Кроме прочего в душе парнишки разрасталась такая нещадная резь и обида, что, казалось, ее не в силах даже мудрец, постигший все божьи заветы, простить и из сердца искоренить.       — Уродился же на мою голову! Щенок вонючий… Не сын, а настоящее проклятие!..       Воздух в сарае был терпким и плотным, густым, как туман. Пах опилками, пылью и плесенью. Помещение куда больше походило на свалку, погребенную под слоем бутылок и бесполезного барахла: из наиболее ценного — садовые инструменты да полдюжины дырявых вёдер. Сквозь пыльное оконце кое-как пробивался лунный свет, с грехом пополам освещая погруженную в мглу комнату. И думалось парнишке, который трясся, как лист осиновый, у двери, словно и снаружи простирается такая же безнадежная пелена, поглощающая всякого, кто к ней приближается. Как ни вглядывайся, выхода не было ни здесь, ни там: всё и вся сливалось в Пропащинске в одно сплошное «никуда», в котором приходилось оставаться не по собственной воле, а по гадкой неизбежности. Каждый вдох казался лишним, каждое движение — напрасной тратой сил: даже если бы дверь отворилась, идти было некуда да и незачем. Куда ни повернись — всё тот же мрак и та же тишина, в которой не слышно ни эха прошлого, ни гласа будущего.       — Получай, сукин сын! И не скули, как сопля! Ты же знаешь: хорошим это не кончится…       Взор юноши, что нерешительно на порожке стоял, переместился с половиц под потолок, на самый его центр. Там, в вспышке молний, им обнаружен был крюк, изукрашенный старой-престарой коррозией. Его тёмный силуэт зловеще выделялся на фоне деревянных стен и на мгновение мальчику даже почудилось, будто крюк чуть качнулся, как от сквозняка, которого здесь ни при каких обстоятельствах не могло бы случиться.       — Что, больно тебе? — ухмылялся широкомордый отец. Подонок и не думал скрывать, что наслаждается процессом порки. — Ты моя цирковая зверушка! Мой цирковой урод! Ты мой раб, а я твой Господь Боженька!..       Мальчонка нервно сглотнул. Потряс головой в надежде дурные мысли прогнать. Стараясь отказаться от страшной затеи, от наваждения, заполонившего разум после приключившегося. Он слышал, как вдалеке протяжно мяукает Васька — соседский пухлощекий кошак — и звучал его клич, словно зов или, скорее, попечительское предупреждение… Увы, было поздно. В груди юноши пуще прежнего запульсировал горечи ком. Кулаки его сжались и, намотав на ладонь тот самый ремень с металлической бляшкой, Влад Череватый двинулся к залежам мебели, что пылилась в самом дальнем углу помещения.       — Чтоб вам всем пусто было, — бормотал, как в бреду, несчастный паренек. — Ненавижу… Каждого ненавижу!       Он притащил в центр комнаты (точно под крюк) полусгнивший табурет; укрепил шатающуюся конструкцию кирпичом и изодранной книгой о плодородных растениях. От волнения, от кишащей внутри обиды и злости подросток ходил взад-вперед: расхаживал вокруг импровизированного эшафота и лихорадочно потирал пальцами островатый подбородок. И всё это время по спине его холодок мерзкий крался, будто чей-то коготь ведет учет позвонкам. Пересчитывает их и играет… Забавляется.       За окном меж тем разбушевалась гроза. Гром грохотал над Пропащинском, сотрясая стёкла. В очередной вспышке молний Влад увидел своё отражение в осколке цветного витража, которым отец додумался украсить интерьер сарая, поедаемого термитами: бледное лицо, расширенные зрачки, рука, судорожно сжимающая ремень, и пристывшие к бляшке пальцы, ходившие ходуном от тревожности и сомнений.       — Да плевать мне уже, — хмыкнул он безнадежно и отмахнулся рукой. — Живешь — не оглянешься, помрешь — не спохватишься.       Соорудив из ремня отца петлю, мальчишка забрался на табурет, а после закрепил на крюке орудие смерти, невзирая на то, как сильно тряслись его пальцы. Мандраж заставлял все его тело подрагивать: сердце бешено билось, легкие сжались в плотный бутон, но вместо того, чтоб прекратить преступление против жизни и юности, Череватый сорвал с шеи нательный крестик.       — Не раб я больше, — Влад посмотрел на оберег в последний раз. Этот бесполезный кусок серебра, расположившийся на его ладони, должен был защищать, но, к сожалению, не справился с прямой задачей ни на йоту. — Не раб я, понятно?! — швырнув яростно крестик, подросток продел голову в петлю. — Не раб я больше… Ни Божий, ни отцовский!       Амулет православный звонко ухнул об пол, но юноша не стал узнавать, куда тот укатился, поскольку был увлечен иным, более значимым мероприятием: руки его затягивали узел вокруг тоненькой шеи, на которой держалась его голова, полная самых дурных и не свойственных обыкновенному подростку размышлений. Почему весь мир был к нему так несправедлив? Почему его везде и всюду всем сердцем ненавидели? Эти вопросы жгли изнутри, разъедая душу, как кислота. Ранили, тревожили, не давали покоя… Прискорбно, но вспоминал Влад за шаг до конца не беззаботное детство или свои счастливые деньки, а ненавистный взгляд отца и колкие насмешки ровесников.       Может, дело в нём самом? В том, что он слишком замкнут и не смеется с того, что других веселит? Или в том, что предпочитает пребывать в одиночестве, нежели внутри шумных компаний? Нет, он пытался быть как все, но получалось лишь хуже, словно мир наоборот отталкивал его, мол, «Фу! Ты гадкий утенок! Убирайся, ты здесь лишний».       — Наверное, — сорвалось с губ бедняжки, — я и вправду какой‑то не такой. Не зря же мне даже дома нет места.       Погода за окном будто вторила горькому отчаянию юнца: раскаты грома звучали, как хохот невидимых врагов, а молнии высвечивали тени, нагло перстами тычущие. К слову, Череватый всю жизнь ощущал себя одиноким деревцем на обдуваемом ветрами холме: все остальные росли в лесу, укрытые друг другом, пока он рос особняком, и каждый порыв бури норовил его подавить и сломить, истребить, безжалостно выкорчевать… Мир представлялся мальчонке неприступной стеной, огораживающей от добра и банального понимания. Стеной изо льда, по ту сторону которой о нем не вспоминает никто и никто не берет в расчет, хорошо ли ему существуется.       На секунду другую Влад замер, вслушиваясь в звуки дождя. Воздух был пропитан запахом мокрой листвы, влажного сена и сырости. Молния озарила сарай ярким светом, и бедолажке померещилось, будто в углу кто‑то есть — тёмная фигура, за самовольной казнью следящая.              Череватый заморгал, тряхнул головой:       «Нет, — он твёрдо подумал. — Хватит херню выдумывать!»       Парнишка сжал кулаки, впившись ногтями в ладонь, дабы боль прогнала омрачение. Стиснул зубы, подавив любопытство в северный угол взглянуть — в тот самый угол, где тьма особенно концентрировалась.       Мальчик спрятал под веки свои глубоко-карие глаза. Вдохнул прерывисто, как перед прыжком в неизведанную пучину. Застыл на мгновение, надеясь, что некто неравнодушный окликнет его из густой темноты — удержит за рукав, отговорит, скажет что-нибудь ласковое… Увы, дом молчал: ни скрипа половиц, ни долгожданного шёпота за спиной; только гулкая пустота, которая словно торопила и вперед подталкивала.       — Ладно, — просипел Влад чуть слышно и нервно сглотнул. — Отмучался я. А вам — счастливо оставаться.       Юноша чуть пошатнулся, едва равновесие удержав, и тут же ощутил, как тьма вокруг ожила — стала цепляться за волосы и одежду, за клочки его скорбных мыслей. Он вобрал шумно воздух, грязно ругнулся себе под нос… и резко оттолкнулся от табурета.       Это конец. Назад пути нет, есть только вперед — в приключение, леденящее душу. Правда, сложно представить, что именно ждет тебя впереди, когда, объективно, всё уже кончено.       Мир Влада сузился до ощущений и гула в ушах. Удавка врезалась в горло, как только опора с грохотом опрокинулась. Череватый забился в конвульсиях, хрипя и отчаянно пытаясь воздух губами поймать. Тело инстинктивно старалось из добровольной ловушки выбраться.       Страх. Животный ужас. Агония. Невыносимая боль. Конечности налилось свинцом, а легкие стали весом с наковальню. Комната замерцала, закружилась и взорвалась вдруг ослепляющим лучом, рассекающим массивы пространства и времени.       …Всё исчезло. Не было больше совсем ничего — везде пустота. Всюду царила безграничность, безмерность… непостижимая бескрайность. Здесь не существовало ни боли, ни страха, ни красок, ни звуков. Ни людских голосов. Было лишь серое и огромное, как безбрежный океан, пространство. Но вскоре на горизонте показался размытый силуэт, обрамленный полупрозрачной дымкой. Он медленно брел, нет, скорее, над поверхностью плыл. Плыл по направлению к Владу, и чем ближе становился, тем ярче и ярче его глаза светились…       Глухой звук удара. Резко воротилась боль. Сорвав ремень, впившийся в шею, Череватый задышал жадно, точно впервые родился. Хрипя, буквально выкашливая из себя легкие, парнишка перекатился со спины на живот и упёрся лбом в пол, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, а вместо неё возвращаются сознание и чувства.       — Тьфу, позорище!.. — раздалось прямо над ухом. Или… пронеслось в голове?       Влад с жизнью вновь попрощался — отец его за такую выходку однозначно убьет и прикопает на заднем дворе рядом с Рексом, что служил их семье верой и правдой. Ожидая очередной каскад изуверских ударов, удавленник робко посмотрел за свое костлявое плечо.       — Чего пялишься, человетинка? — поприветствовал его сгусток, похожий на тучку.       Расплывчатая фигура, словно вуалью покрытая, парила за юношеской спиной. А вместо глаз на горе-висельника смотрели два светящихся алых пятна, в которых отражался побледневший отнюдь не от акта удушья подросток. Вскрикнув, Череватый кинулся прочь: бросился на корточках к выходу, загромыхав тазами и всем, что на пути попадалось.       — Вот же ж выпороток! — разворчалось полупрозрачное «оно». — Еще окстись мне тут. Уничтожу в одночасье!       Чертова дверь не поддавалась. Лунный свет погас, будто кто-то лампочку разбил. Пространство окрасилось безликими, серыми тонами. В ушах звенел белый шум и голос, этот мерзкий змеиный глас… он был везде! Над ухом, в ухе, в голове — повсюду!       Влад вжался спиной в очертания двери, пытаясь совладать с дыханием. Затряс головой, дабы избавиться от страшных видений и картин. Нещадно щипал себя, царапал, бил смачно по впалым щекам, но, открывая глаза, вновь видел это — фигуру, над полом парящую.       — Прочь! Прочь, нечистая! — заорал подросток, но тень лишь рассмеялась в ответ. Да так четко и явственно, что мурашки покрыли юношу с головы до самых пяток.       — Проводом надо было душиться, тупоголовая башка. Отец, думаешь, зря умыкнул с соседова двора цельных пять метров?       Сверкнула молния. Крестик, вероломно брошенный в угол, обозначился в темноте.       — Не смей! — точно дикая кошка, зашипел страшный призрак, зная наперед о помыслах прыткого мальца. — Прикоснись только, тварь! Со света вмиг изживу! На вершок если двинешься — пожалеешь, что на свет уродился!       Даже гром, аккомпанируя, угрожающе прогремел. Однако Череватый, бормоча молитву под нос, сиганул шустро в угол и крестик оказался в его руках, влажных и ледяных от ужаса. Чертыхаясь, страшно бранясь, дымка ринулась к нарушителю и взревела матом благим, пригвоздив подростка к стене и каким-то образом его обездвижив:       — Вот же сука настырная! Сказано «Не трожь» — значит, трогать нельзя! Куда ты, страхорыльный, свои лапы тянешь?       Влад, дрожа каждой клеточкой тела, к несчастью, оберег обронил и, как завороженный, всматривался в бездны, что заменили существу глазницы. Невероятно: оно, неплотное, нематериальное, каким-то образом могло воздействовать на физический мир — рукой эту тень нащупать невозможно, но тело под ее влиянием было подчистую лишено воли. В голове же творилось невообразимое нечто, полный кавардак! В мысли словно без стука ворвались наглющие мародеры. Кто-то чужой и холодный, доколе неизвестный шастал по чертогам разума и свои порядки наводил, меняя вверх тормашками многолетние уставы и принципы.       — М-да, херовые тебе именины справили, — подметила издевательски сущь. — Папаша ополоумел уже на третьей рюмке… Нет, ну а что? Забулдыжничал, паскуда, с самого утра… Чему ты удивляешься, рожа кисейная?       Признаться, судьба у Череватого была не из простых. Дома приходилось терпеть тиранию отца-алкоголика, в школе понимания Влад не снискал также: странный, нелюдимый мальчонка почти сразу же заработал статус главного чудака, а с такими, как правило, не дружат — от таких стремятся держаться подальше. Год от года справляться с давлением давалось всё сложней и сложней. Счастья или смысла горемыка не находил ни в каких промыслах. Выход, как ему показалось, единственный в мире существовал и таился он в смертельном манёвре с петлей и пошатывающимся табуретом.       — Хм, а ты ведь о другой жизни мечтал… О славе, признании. Об известности, — разглагольствовала зловещая тень тоном нарочито заманчивым и, как мёд, сладким. — Ну, ничего, человетинка! Хорошо служить будешь — всё само в руки придет. Сполна с тобой поквитаемся.       Парнишка, пребывающий под неким гипнозом, наконец-то очнулся и, сердито нахмурившись, заговорил:       — Служить? Я никому служить не соб…       Невидимая рука сжала горло так сильно, что эксперимент с удавкой позабылся совсем. Дышать стало невыносимо больно, словно по груди молотом кто-то колотил со всей мощью. Юноша захрипел, ловя воздух губами, точно выброшенный на берег карась. Как тот самый гадкий утенок, которому вот-вот свернут шею.       — Пасть захлопни! — прошипел потусторонний гость. — Я перед Хозяином за тебя поручился, так что злить меня не советую.       Влад закивал головой, чувствуя, что череп вот-вот взорвется, как переспевший арбуз, и хват, к счастью, ослаб. Притом не прекратился полностью.       — Кто… что ты такое? — просипел страдалец. Голос его срывался и дрожал.       — Я-то? — тень, уже будучи в игривом настроении, принялась летать вокруг крюка, выписывая мертвые петли, как пилот со стажем. — Считай, я посредник. Или доверенное лицо… Короче, таких болванов, как ты, на перепутье встречаю.       — Где, кхм-кхм… Где, говоришь, встречаешь?       — Ну-с, скажем, у ворот, ведущих прямо в наш мир. Вы его почему-то называете «потусторонним».       Влад раскрыл рот, но еще не придумал дерзновенный ответ, а алоглазый вдруг стал раздражаться и сыпать претензиями:       — Ведь вы, людишки дранные, даже не думаете, что смерть, когда приходит, вовсе не такая, каковой кажется сперва, — деловито объяснялся силуэт тоном крайне ехидным и высокомерным. — Допустим, ты вздернулся. Ну а дальше-то что? Не думал? Так на, морда колхозная, погляди-ка внимательно!       Влад взвыл от боли. В глаза будто металл расплавленный влили, веки вспышками зажглись. В мыслях замельтешили серо-черные, едва узнаваемые образы.       — Смотри давай! — завизжала недовольная сущь. — Полюбуйся, что бы ты наделал, сучий потрах.       …Темно. Сыро. Холодно. Гадко и сладко пахнет какая-то гниль. Двери сарая распахиваются и мать Череватого, точнее, ее тень отслоившаяся, хватается сразу же за сердце: видит она, как болтается безжизненно фигура, напоминающая размытую кляксу, под потолком и постепенно из нее вырисовывается силуэт, горе-имениннику хорошо знакомый…       — Смотри внимательнее! — казалось, визитёр вот-вот выпишет смачную затрещину юнцу, точно профессор самому нерадивому, вечно отвлекающемуся студенту. — Зенки разуй! И в оба глаза гляди… Да-да, погляди, какой гарный хлопчик!       …Бледно-синюшный труп, что когда-то был Владом, в видении весь был в фиолетовых пятнах да синяках. Шею, деформированную из-за перелома позвонка, петля, сотворенная из отцовского ремня, сдавливает. Язык его вывалился. В уголках губ запеклась пенкой слюна. А глаза… глаза — это самое отвратное зрелище…       — Ну и видок! — хохоча, комментировала происходящее тень. — Ни в усопших, ни в уёбших бы не сгодился.       …Мать, шатаясь то ли от ужаса, то ли от стопочки, принятой с самого утра, в голос взвыла и кинулась к сынку удавившемуся: обняла его за ноги, прижалась и начала раненной волчицей, что скорбит по волчатам передушенным, рыдать. Но бездыханное тело, сосуд юной ранимой души, еще за пару часов до рассвета опустело. А мертвых, как известно, слезами не воскрешают и криком их не вернуть. Но порой чудеса случаются…       И снова вспышки. Снова приступ адской боли в висках. Влад, реальный и живой, сжался в комочек, накрыв голову ладонями.       — Гляжу, картина тебе не понравилась?       Мальчонка издевателю не отвечал. Только плечи его подрагивали, а с уст слетали едва уловимые всхлипы.       — Прекращай ныть, позорище! Утирай сопли и вставай, — сущь, полная энтузиазма, взвилась под потолок спиралевидным вихрем. — Контракт мне кровью подпишешь и приступим к нашим делам. И не вздумай пререкаться, деревенщина!       — Мне всё это снится, — шептал паренек, не поднимая головы от пыльных половиц. — Проснись, Влад, проснись… Это кошмар. Тебе просто надо проснуться.       — Довольно!       Юноша почувствовал замогильный холод — это тень, взбешенная и яростная, летела к нему. Но за секунду до того, как оказаться вновь приговоренным к удушающей пытке, Череватый успел изловчиться и схватить нательный крестик. Металл в ладони вдруг потеплел, будто бы ожив, и тень замерла в воздухе, шипя и клубясь, точно дым над костром угасающим.       — У-у, падла! — завизжал алоглазый и метнулся прочь от распятия, что, словно щит, держал перед собою Влад. — Убери! Убери это сейчас же!       Но Череватый повиноваться, естественно, не стал. Сжав крестик так, что края врезались в кожу, он начитывал молитву, загоняя гостя из преисподней в угол:       — …И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого!       Тень истончилась, отпрянула, шипя и шумя, и наконец испарилась, растворившись на месте. И будто бы сразу поярче засветила Луна. Предметы в сарае стали приобретать прежние, осязаемые формы. Даже текстура досок стала реальнее — не такой размытой, как выглядела секунду назад. И Череватый, оглядев поле битвы, с триумфальной улыбкой развернулся к двери.       — А вот и я!       Мальчонка в ужасе отшатнулся, запнулся и неуклюже повалился на пол. Его взору предстало обожженное, покрытое струпьями тело. Монстр! Чудовище! Пережившее как минимум тринадцать пожаров жуткое существо! Его пустые глазницы сияли алым огнем, морда была похожа на помесь человека и пса, а пасть заполняли гнилые клыки и источающие вонь язвы.       — Я прекрасен, спору нет! — захрюкал бес и прокрутился вокруг своей оси, демонстрируя бородавки и обоженную кожу. — Привыкай, образина. Нам с тобой в одной лодке еще долго грести… А ну кончай таращиться!       Не веря собственным глазам, Влад пятился ползком назад, пока спиной не упёрся в ледяную стену. Дверь снова исчезла! Выхода нет. Нет выхода из этого треклятого сновидения!       — Да хватит пялиться! — насупился крайне обидчивый черт и двинулся на Череватого, загоняя его без каких-либо амулетов в угол. — Где твои манеры, человетинка? Или ты в будке с блохастыми рос?       Мальчик дрожал. Ни крест, ни молитвы — ничего ему не поможет.       — Мало тебя отец, паразита, порол! Таких бестолковых, как ты, надо стягать до беспамятства! — навозмущавшись власть, бес забрался на табурет. Почесывая макушку, с которой, как с плешивой собаки, сыпалась кожа, он превнимательно рассматривал нового знакомого: — Тьфу, да не трясись ты, пучеглазый! Думаешь, я тебе шибко рад? Думаешь, мне охота с желторотой малявкой возиться?       Язык прилип к нёбу. В горле рокотал пульс. Противиться жутким видениям сил больше не было. Куда проще — смириться, что ты ополоумел и тронулся умом. Череватый мысленно решил, что вскоре обязательно повторит гимнастический этюд с петлей и табуретом.       — Вот малахольный! — воскликнул черт, словно подслушал мысли мальца. — Я к тебе с подарком от Хозяина, а ты обратно туда же.       Откровенно говоря, не так Влад мечтал своё тринадцатилетие встречать: не избитым пьяным отцом и не повешенным на самосотворенной удавке. И уж точно не напуганным дьявольскими проделками и не в компании незваных подземных гостей — чёрных теней с горящими, прожигающими нутро оками.       — Мыло да веревку ты на именины заслужил! А лучше шиш с маслом да кол осиновый в зад — всё еще ворчал пузатый черт, важно расхаживая по сараю.       Юный Череватый пытался найти происходящему хоть какое-то объяснение, сопоставить факт с фактом, посмотреть на всё со стороны, но ничего, кроме острого заболевания разума, не приходило ему в качестве ответа на многочисленные вопросы. Он сжал виски пальцами и носом глубоко воздух вобрал:       «Спокойно, — приказал он себе. — Я просто спятил. Мне всё это чудится».       Но что, если это не просто фантазия? Что, если Влад действительно увидел то, о чем знать обычным людям воспрещается? Мысли метались в картотеке рассудка, как летящие на свет мотыльки. Мальчик вдруг вспомнил разглагольствования мамы о духах и порче, о том, как тёмные силы цепляются за отчаявшихся. Вроде как, ей об этом поведала бабка в интимной беседе, а на следующий день испустила дух. Поговаривают, баба Надя умела по ладошкам гадать да болезни шепотками излечивать. К сожалению, вспоминала о родственнице бесталанная мать Череватого исключительно в те вечера, когда в кровь попадал алкоголь (точнее, лошадиная его доза).       — Что, бобыня, умолк? Неужто язык проглотил?       Малец пропустил колкость мимо ушей и осторожно поинтересовался:       — Зачем ты пришел? Что тебе надо от меня?       Горелый обрадовался и расщерился чем-то вроде улыбки:       — Наконец-то здравый вопрос! Я-то уж думал, ты совсем тронулся умом. С ненормальными, кстати, не якшаюсь — на корм идут сразу же.       Кто конкретно кормится «человетинкой», Влад не понял, а уж кто душами — и знать не желал. Мальчонка о другом сосредоточенно думал — надо собрать волю в кулак и дождаться зари. С первыми лучами солнца прокричит заводила-петух, сельчане закопошатся во дворах — Пропащинск проснется и весь этот мрак, как и любой кошмар, исчезнет.       — Жди-пожди у моря погоды, — ершился лукавый, чванливо прикусив губу. — Утро тебя не спасет, дурище ты веревочное… Тю, да хватит трястись-то! Уж пора бы и привыкнуть ко мне.       Но Череватый никак не мог успокоиться, тем более к такому привыкнуть. Будь это сон или полоумного явь, контролировать тело и в том, и в том случае не получалось. Он щипал себя, тихонько молился, нещадно тер снова и снова глаза, но, открывая веки, вновь и вновь видел его — напоминающий уголек на ножках.       — Какие мы нежные! — покривился комично бес. — Ну ладно! Так уж и быть. Нацеплю другой костюм по случаю нашего с тобой знакомства.       Чертенок щелкнул пальцами, перемазанными в саже и грязи, и силуэт его растворился и вместо обгоревшей фигуры материализовался седовласый старик огромного роста. Вылитый крестьянин: лапти, онучи, шапка из войлока, рубаха, подпоясанная шнурком. И все бы ничего, но половина лица его была обглодана и разодрана, будто бы медвежьим когтем.       — Ну чего трясешься-то? Опять что-то не по нраву тебе? Ладно, давай ещё поэкспериментируем…       На месте старика появилась барышня лет шестнадцати, что была собой крайне хороша: русая коса колосилась до пят, расшитый узорами сарафан ниспадал с девичьего плечика, приоткрывая упругую грудь, и ее прелестную женственность подчеркивали тонкие ключицы. Красавица! Ладная, славная, как березка, стройна. Да только натекла с нее целая лужа, а лицо вдруг распухло и глаза воспаленные повылезали из положенных позиций.       Влад сполз по стене. Происходящее быть настоящим ну просто не могло. Он однозначно спятил и видит поток махающих ему приветливо галлюцинаций: утопленники, черти, погорельцы — они все, вся эта дурацкая толпа… Это образы, которые подсылает ему безжалостное бессознательное.       — Человетинка, ты начинаешь меня раздражать! — сложив руки на груди, «красавица» недовольно надула губки и постучала по полу волосатым копытцем вместо девичьей изящной ножки. — К твоему сведению, Хозяин с привередами довольно строг. Да и мое терпение не безгранично!       Бесёнок в «наряде» утопленницы щёлкнул пальцами и на месте барышни возник красавец лет двадцати с приятным лицом, ровным носом и точёными скулами. Плечи его покрывало темное пальто, украшенное статусными деталями, а головной убор, щегольски сдвинутый в бок, придавал виду фривольную стать и притягательной игривости. Надо признать, молодой человек выглядел чертовски привлекательно и это он отлично понимал, поскольку глаза его светились по-особенному ярко.       — Так лучше? — то, что некогда было чёртом, одернуло за лацканы пальто. — Мой любимый экземпляр! Парадно-выходной костюмчик.       При ближайшем рассмотрении в его облике проступали детали, от которых по жилам растекалась жуть. Пальцы были чуть длиннее, чем людские, а ногти отливали металлическим блеском. В глубине алых глаз клубилась тьма, будто там, за радужкой, таился портал в ад. Чёрт слегка наклонил голову, и от этого движения обнажилась тонкая линия шрама, идущая от висков к челюсти.       — Не надо пугаться, — произнёс он с улыбкой, но голос звучал так, словно доносился из-под воды. — Я тебе вовсе не враг. Я единственный, кому до тебя есть дело.       Череватый молчал — придерживался тактики «дожидаться рассвета, игнорируя шоу». Однако же демона отсутствие какой-либо реакции категорически не устраивало. Сверкнув глазами, он энергично двинулся по направлению к наглецу. Мальчонка схватился за шею в ожидании очередных истязаний и боковым зрением увидел совсем рядышком кре… О, Господи!       Бес силой мысли отшвырнул крест от Влада и Божье знамя отправилось во мглу. Сложив руки за спиной, красавец склонился над своим пленником и заговорил менторским тоном:       — Вон то, — взглядом он указал в сторону оберега и скорчил на лице нечто брезгливое, — навсегда забудь. И тогда мы с тобой пренепременно подружимся. — Выпрямившись, алоглазый деловито прошагал в центр комнаты и продолжил воодушевленным тоном вещать, будто самый активный депутат на партийном съезде: — Вставай, человетинка. Нас ждут великие дела! И времени — целая вечность.       — Я с тобой никаких дел водить не договаривался.       — Куда ты денешься, — хохотнул нечистый и уселся на табурет, изящным движением откинув полы пальто, затем горделиво осанился. — Поздно ты опомнился, королобенький мой. За всё приходится платить. Всему своя цена имеется.       Влад даже в самых страшных мыслях и представить не мог, какой именно ценник обозначен за его, как ему ранее казалось, никчемную и никому даром не нужную душеньку. Однако прейскурант, он полагал, за демонические услуги отнюдь не демократичен, судя по всему. Что потребуют взамен? Годы жизни? Способность чувствовать радость? Память о том немногом хорошем?.. Или однажды он сам станет таким — вечным странником между мирами, что вынужден врать и искушать других, чтобы продлить свое жалкое существование?       — Ой, да не переживай ты так! — рассмеялся незнакомец, глядя на Влада, как на милого барашка, которого вот-вот обреют и пустят на шашлык. — Всё по-честному: ты мне — службу, я тебе — удачу. Правда, удача будет такая… хм, избирательная, сразу скажу. Сегодня выигрыш в лотерею, завтра — нога, сломанная на ровном месте.       Бес подмигнул, и алые глаза на мгновение вспыхнули, как угли в костре, а Влад почувствовал, что земля из‑под ног его уходит. Ведь это не просто плата — это проклятие, длинною в жизнь: за каждый успех ему грозит фиаско, за каждую радость — страдания.       — Я тебя из петли вытащил, — сквозь зубы процедил уже не столь дружелюбно бес. Его фигура властно росла, голос твердел, плечи распрямлялись. — Потому ты Силе служить будешь, хочется тебе того или нет. До победного служить будешь!       Воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, осязаемым почти. Тени на стенах зашевелились, вытягиваясь в странные пугающие фигуры. Влад ощутил, как по спине пробежал ледяной пот и на затылке зашевелились волосы.       — А хорошо дела делать будешь, Сила тебя поощрит. Любое желание осуществимо, тем более злобой взращенное.       Бес даже на расстоянии оказывал некое воздействие, и Череватый на себе его чары весьма явственно ощущал. Внутри словно опарыши мерзкие ползали, которые вот-вот превратятся в рой назойливых мошек.       — Слава. Деньги. Власть… Ты же этого желал? — лукавый покосился на удавку и, хмыкнув сардонически, перевел хищный взгляд на собеседника: — Все будет. Но с тебя, дурня косорукого, должок.       Влад зашелся в приступе истеричного хохота и, признаться, сам себя напугал — смешно ему вовсе не было. Истерика — вполне ожидаемая реакция, когда не осталось эмоций и сил. Когда ты выжат, как лимон. Когда ты уже не ты — не человек вовсе.       — Покамест могу еще одну услугу авансом оказать, — алоглазый иронично улыбнулся и встал с табурета. — И тебе, и мне понравится, человетинка!       Чёрт взмахнул рукой и перед Череватым возник отец, точнее, его образ, скопированный в точности. Это был всё тот же жирный, как поросенок, высокий мужчина, только фигура его казалась одновременно и реальной, и не совсем: массивный силуэт, но с размытыми краями, будто бы весь сотканный из туманной дымки. Залысины на лбу блестели от пота, к вискам прилипли редкие пряди светло-русых волос. Небритые щёки покрывала куцая щетина. Из неожиданного: джентельмен этот впервые смотрел на сына не властно и ненавистно, а кротко и с безмолвной мольбой. Апогеем сего выступления стало то, что хряк вдруг пал на колени перед худощавым подростком, точно перед линчевателем.       — Не надо, — просипел мальчонка, в ужасе прижимаясь к дощатчатой стене. Когда отец находился рядом, все его тело инстинктивно струной натягивалось, а в районе солнечного сплетения образовывался ледяной шарик. — Убери его, пожалуйста! Убери!       — А это не я, — отозвался темный дух, что любовался пальцами своего «парадного» облачения. — Это все ты и твои желания. Неужто только его хочется наказать? Подумай хорошенько, пока я щедр.       И Влад, секунду назад напуганный донельзя, опять сумасбродно захохотал. Вид отца, ползающего таракашкой, если честно, не только забавлял, но и доставлял массу удовольствия. Ведь это была у Череватого самая сокровенная мечта — увидеть папашу таким: сломленным, жалким, пощаду вымаливающим.       — Блаженствуешь, пока родитель мучается? — на прекрасном лице наблюдателя ухмылочка сальная расползлась. — А ты не так-то прост, человетинка. Хозяин будет доволен.       В памяти юноши безостановочным потоком вдруг замелькали лица обидчиков: одноклассников, местных злобных забияк, завистливых родственничков, соседей, косо на него посматривающих… И конечно же, физиономия отца, что почти ежедневно его избивал, пользуясь слабостью ребенка и длящейся долгие годы безнаказанностью.       — Накажи их! — сквозь смех и слезы, выпалил Влад. Плакала его душа, а смеялся-то кто его голосом?.. — Всех накажи, слышишь?! — перешел на истеричный крик именинник, что родился сегодня второй раз. В сердцах он стукнул кулаком по стене и выпалил на одном дыхании: — Мать не трожь, сестру не трожь. А вот с остальными, что хочешь, делай. Накажи! Пусть по миру ходят, с бутылки не слезают. Пусть рыдают, пусть жизнь свою желчью вырыгают!       С каждым новым словом, с каждым проклятием Череватого бес улыбался всё хитрее и хитрее, а глаза его светились алым всё ярче и ярче. Он лелеял мысль, что не ошибся с выбором жертвы и вовремя откликнулся на чуйки зов, и что Хозяин вновь не разочаруется и не усомнится в его преданности.       — А с отцом что прикажешь делать? Авось, есть особый заказ?       Влад задумался, потёр заплаканные глаза ладонями. Тем временем то, что явилось ему в родительском образе, продолжало валяться на полу и смотреть снизу-вверх взором каторжника, который ни в чем не виноват. Как котенок, оставленный в ливень на обочине.       — Пусть заживо мучается, — прохрипел мальчишка голосом будто бы не своим. — Пусть за всё ответит: за мою боль, за матери, за то, как сестренку пугал… За каждую ее слезинку пусть поплатится!       Фигура отца ползала по полу, извиваясь, как уж на сковороде. Каждое слово Влада, точно рапира, ранило подонка в самое сердце, причиняло невыносимые муки. Он вжался лицом в пыльный пол: спина его выгибалась дугой, второй подбородок подрагивал при каждом судорожном движении рта, а пальцы скребли по древесине. Воздух вокруг накалялся, дрожал и в этой искажённой реальности даже тени на стене смеялись над агонией того, кто сам привык наблюдать за чужими страданиями. Влад смотрел на это, но вместо удовлетворения, которого он так жаждал, в груди тяжесть зародилась и с каждой секундой росла. Он вспоминал себя маленьким — как прятался под кроватью, когда отец напивался и кричал, как копил обиду на него год за годом.       Кости старшего Череватого хрустели, мышцы натягивались, как струны, готовые лопнуть и рассыпаться в прах. Он вцепился пальцами в собственные плечи, пытаясь удержать себя от распада. Свернувшись в позу эмбриона, мужчина зашелся в крике безмолвном и…       Влад почувствовал на лице блики рассветного Солнца. Мальчик приоткрыл глаза и осознал, что лежит на полу с удавкой, затянутой вокруг шеи пару часов назад. По правую руку табурет переломанный, слева — куски шпатлевки и крюк, вырванный из потолка, к удивлению, не выдержавший вес не очень-то крупного подростка. Поднявшись на локтях, мальчонка осмотрел окружающее пространство на предмет улик: ни копоти, в чем был перемазан черт, ни лужи, что натекла из-под утопленницы…       Получается, это и впрямь был дурацкий сон? Всего-навсего сон? Что, можно продолжать жить обычной жизнью?       Юноша встал энергично, впопыхах избавился от улик: выкинул крюк в ржавое ведро, спрятал табурет среди досок, а отцовский ремень решил незаметно подложить в шифоньер, пока родители спят крепко. Внимательно осмотрев сарай напоследок, Череватый облегченно выдохнул и закрыл за собой дверь. Быстрым шагом он направился к дому, стараясь не оглядываться. Сердце всё ещё колотилось, но теперь в груди теплилась надежда — пронесло! И на что только горазда фантазия человеческая!       Влад поднялся на крыльцо, осторожно повернул ручку двери — та поддалась. Мальчик скользнул внутрь и выдохнул медленно:       — Приснится же такое! — усмехнулся он, покачав устало головой, и отправился на цыпочках к себе в комнату.       Позабыл именинник о крестике, который валялся в углу сарая со вчерашней ночи. Весь почерневший и покрытый слизью, он был согнут в невообразимую фигуру и испускал едва заметный дым, будто его только что вынули из жерла вулкана или выкрали из лап алоглазого демона. Оберег вибрировал, скорее, пульсировал, словно в нём билось чужое сердце, тёмное и полное жестокости, зла, а под ним темнела вмятина — выжженная адским пламенем половица.