Проклятие Череватого

      Сегодня всё будет кончено. Фраза эта пульсировала в голове, затмевая любые другие мысли. Сердце наполняли только лишь темные чувства: жажда мести, злоба, желание причинять боль, страдания; сделать так, чтобы все вокруг ощутили на собственной шкуре, каково это — в одночасье лишиться каких-либо смыслов. Огонёк надежды, который Влад так тщательно оберегал от бушующей внутри бури, погас окончательно. Отныне и во веки веков там темно и пусто. Вечная, бесконечная мерзлота.       Сумерки сгущались над хутором. Золотой шар скрылся за горизонтом, и гроза, прогнозируемая синоптиками ещё с утра, наконец поприветствовала сельчан раскатистым громом. Молнии, как ножом, пронзали сине-серое небо. Поднялся порывистый ветер, предвещающий начало долгоиграющего ливня. Люди спешили укрыться в домах от ненастной погоды, заводили скот в стойла, прятали садовые инструменты. Но Влада даже тропическим ураганом невозможно было сбить с намеченного пути.       Выбив плечом дверь, мальчишка влетел в сарай и закричал не своим голосом:       — Выходи!       Пространство, подсвечиваемое вспышками молний, не отвечало. Стены не превращались в размытые текстуры, сложенная в углу мебель не двигалась, пол не кишил мерзкими опарышами. Тишина. Пустота.       — Я знаю, что ты здесь! — Череватый ходил кругами по комнате, точно лев, заточенный в клетку. Отзывались на его крики лишь скрипучие половицы. — Покажись! Выходи, говорю!       На требовательный зов никто не явился. Даже некогда живущая средь хлама крыса не пискнула в ответ. Безмолвные декорации продолжали испытывать героя трагикомической пьесы на прочность.       — Ах ты ж, сука, — прошипел Влад, ухмыляясь диковатым оскалом. — Хорошо. Будем играть по твоим правилам.       Парнишка метнулся в угол, в залежи прогнивших досок и никому не нужного хлама. Среди барахла он наконец раздобыл, что искал — кусок старого зеркала, покрытого сеточкой трещин, пылью и восковым нагаром. Озираясь по сторонам, будто бы надеясь, что с минуты на минуту покажется дьявольская морда, Влад вернулся в центр сарая. Пальцы его мертвым хватом держали зеркало за острые края.       — Эй, я тут! — задрав голову к потолку, юноша замахал руками, как единственный выживший на необитаемом острове, и приступ истеричного смеха вновь поглотил его без остатка. Приступ смеха, при котором глаза на мокром месте от ощущения полной беспомощности. — Это что, портал твой, значится? Так открывай врата!       Дождь тарабанил по окну и крыше. С Владом общалась лишь матушка природа, изредка реагируя на его высказывания громом и молниями.       — Открывай, сука! — взревел Череватый, продолжая разгуливать по сараю, задрав голову вверх. — Слышишь?! Открывай, говорю! Открывай, открывай, открывай! Открывай!       Влад с размаху швырнул зеркало в стену, и сотни острых осколков посыпались на пол. Мальчонка рухнул на колени, закрыв лицо ладонями — слёзы отчаяния хлынули по его щекам. Он считал себя в край обезумевшим, навсегда сломленным. Ему не оставалось ничего, кроме как довериться собственным выдумкам, но и они оказались очередной ложью. Всё вокруг обман, вся его жизнь.       Захлёбывающийся горем подросток не видел, как на стенах беснуются тени. Как наслаждаются они его страданиями, страхом, чувством полнейшей безысходности. Питаются гневом, болью, нашептывают дикие мысли. Подталкивают совершить непоправимое.       — Я чокнутый. Совершенно чокнутый, — бормотал Влад, схватившись за голову. Голос его осип от криков и плача, слёзы застилали глаза. Он раскачивался взад-вперед перед разбитым зеркалом, как жрец у алтаря, готовый принести себя в жертву языческим Богам. — Я сошел с ума. Сошел с ума…       Отрицать очевидное невозможно. Никто не поможет. Никто не спасет. Выхода нет. Обрести покой и избавиться навсегда от боли получится лишь одним способом. Пора прекратить мучения. Покончить с фарсом. Сбежать из этого цирка уродов. Остановить чёртово колесо Сансары.       Осколки в ослепительном свете молний сияли, словно россыпь бриллиантовой крошки. Вокруг них царила особенная магия, притягательная, чарующая. Как песнь хищных русалок, что погубили тысячи моряков, они манили, не отпускали. Гипнотизировали.       Пальцы Влада сжимали края острого, будто бритва, осколка зеркала. В нём отражались глаза изнеможденного мальчишки, погасшие, абсолютно безжизненные. В них не было ничего, кроме печали и скорби, тоски, сожаления о зря прожитой жизни. Жизни, растраченной на пустяки. Принёсшей сплошные разочарования.       Сколько способен вытерпеть человек? А душа сколько?.. Одним изящным движением можно навсегда прекратить страдания. Освободиться и искупить вину.       Каждый день — испытание, каждый час — пытка. К чему стремиться, во что верить? Что ждет впереди? Бесцельное существование и прозябание в провинциальной деревушке? Хождение по церквям, с целью вымолить прощение у Руси? А у самого себя как прощение вымолить? Да и получится ли когда-то?..       Осколок коснулся запястья, забродил нерешительно по веточкам сине-голубых вен. Тонким, слабым, прячущимся всего-навсего под слоем полупрозрачной кожи. Одно неловкое движение и закончится то, что человек так боится потерять. Удивительно и… непродуманно даже, глупо. Но разве не глупо — отказываться от шанса доказать, что ты чего-то стоишь? Не трусость ли это — уходить первым с поля боя? Соглашаться на сомнительное спасение, которое вряд ли принесет удовлетворение. Безвыгодный компромисс с истерзанной, замученной душой.       По небу будто Зевс на колеснице промчался — гром прогремел страшенный. Хлипкое стекло в оконной раме задребезжало, на крышу сарая, точно град размером с яблоко, посыпались капли дождя.       — Чёрт! — Влад прислонил палец к губам. От внезапно раздавшегося грохота рука его дрогнула и кожу проткнул осколок. То, что некогда было зеркалом, окропили кроваво-алые капли.       Гроза не утихала, набирала обороты. Некто явно разгневанный довольно сильно злился — метал молнии направо и налево. В свете каждой вспышки на стене отражалась худосочная тень подростка, ссутулившегося под гнётом проблем и страхов. Каждый раз она будто бы склонялась всё ниже и ниже, раболепно преклонялась перед силуэтами, пляшущими вокруг неё хоровод.       — Кхм-кхм, — ненавязчиво прозвучало над ухом.       Влад обернулся. Алоглазый красавец, в любимой манере сложив руки за спину, стоял позади. Лицо его выражало омерзительно спокойное состояние, губы кривились приветливой улыбкой.       — Ничему тебя жизнь не учит, выблядень, — разочарованно вздохнул бес. — Не даром говорят, горбатого лишь могила исправит.       Юноша сжал кулаки, мечтая разорвать дьявольщину голыми руками. Как он смеет лыбится после всего того, что случилось?! Давать ядовитые комментарии, издеваться. Лезть когтями в кровоточащие раны.       В углу замерцали красные глаза. Медленным шагом, точно кобра, бесшумно подползающая к жертве, из темноты к Владу вышагивала ухмыляющаяся демоница. С противоположной стены спрыгнула тень и материализовалась воином в серебряной кольчуге. Бесы окружали мальчонку со всех сторон.       — Ты кого обмануть решил? — петроградский денди наклонился к «подопечному». Улыбка губы его не покидала, но миг за мигом становилась всё более отталкивающей и пугающей. — Ты ещё подумать не успел, а я всё уже знаю. Знаю каждую твою мыслишку, каждый шаг наперёд.       От глаз его действительно невозможно скрыться. Они знали всё, даже едва проскочившие думки. От него не утаить за семью печатями тайну. От него нет укрытия и спасения. Чёрт смотрит прямиком в душу и загоняет её в угол, как охотник лесного зверя в капкан.       — Думал, силу потревожил и всё, в кусты? — бес выгнул брови, состряпав на физиономии гротескное сочувствие. — Нет, человетинка. Так не бывает. Всему цена есть, ничего даром не даётся. Вот ты и поплатился.       — За непослушание! — влезла демонесса, переглянувшись с воином в фривольной манере. Парочка хрипло рассмеялась, но быстро смолкла под убийственно строгим взором «главаря».       — Это всё ты!.. — прорычал Влад, не отводя взгляд от алоглазого чёрта. Он желал впиться в его шею клыками, даже если лукавый вновь обернется неплотной дымкой. — Всё из-за тебя!       — Больно ты мне нужен, пеньтюх брыдлый! — фыркнул бес и вернулся в прежнее положение — руки за спину, голова наклонена набок. Взгляд раздраженно-насмешливый. — У меня тут таких, как ты, полна коробочка. Вот бабка ваша, учителка разлюбезная, знаешь, чем промышляет? Показать, позорище?       Адская боль. Где-то глубоко в сознании зароились образы и тени, сопровождающиеся яркими вспышками. Ещё чуть-чуть и череп взорвётся от напряжения.       …Перекрёсток. Дом с синими ставнями. По двору ходит черноволосая девушка, развешивая постиранное белье. Мимо проходящие мужики буквально вешаются на забор, любуясь красотой юной прелестницы. Розовощекая, пышногрудая, она хохочет и тонет в мужском внимании…       — Первая красавица на деревне. Ишь ты! — комментировал происходящее бес. — Из койки в койку прыгала, по мужикам таскалась. Трясогузка прямо, ёнда мартовская.       …Замелькали бесчинства озорной девчонки: утехи в сеновале, у причала, в подсобке, в старых сарайках. Жгучая красавица не любви искала — чужую рушила…       — Одного таки увела из семьи. Бабу с тремя высерышами без мужика оставила. Во, глянь!       …Обездоленная, преданная супругом женщина бьёт кулаками по скрипучей калитке. А в доме с синими ставнями резвится молодая деваха с разведенцем…       — Недолго счастье длилось. За всё егоза-дереза поплатилась.       …Под дверью шерсть собачья да россыпь ржавых игл. Под калиткой яблоки гнилые, в будке пёс отравленный. Синие ставни залиты свиной кровью…       — Троих отца лишила, и сама матерью ни разу не стала.       …Жгучая красавица рыдает навзрыд у постели, залитой кровью. Сорочка её так же перепачкана, живот ноет, а внутренности, как ножом исковыряли…       …И снова выкидыш. Снова и снова. Одни лишь роды и то мучительные, сродни убийству заживо. Рожденный мертвым долгожданный первенец. Девочка, изуродованная страшной, неизвестной доколе болезнью…       — Матерью стать хотела, поблядушка грешная. В итоге отпрысками за ошибки рассчиталась.       …Разведенец вернулся к жене, зажил как ни в чем не бывало. Черновласая днями напролет рыдает в подушку…       …Вьюга. За окном метет, у окна свечка тлеет. Красавица спрыгивает с табуретки и повисает в петле. Свеча гаснет. Таинственная тень метается по хате. Висельница падает на пол и заходится хриплым кашлем.       — Что за народ! — с печи на девушку смотрит развеселый чёрт, болтая обугленными ножками в воздухе. Коснувшись половиц, он, уже будучи красавцем в строгом пальто, галантно протягивает даме руку: — Ну, здравствуй, человетинка…       Боль прекратилась, видение исчезло. Дыхание спёрло так, словно в грудь некто невидимый кол осиновый вбил. Наблюдать за тем, как чья-то жизнь летит в тартарары, пусть даже и вполне заслуженно, Владу было не очень-то приятно. Он будто на публичной казни побывал — увидел, как похоть и пороки девчонки, ведущей по дурости своей разгульный образ жизни, обернулись контрактом с бесовщиной.       — Теперь ходит подкладами промышляет рухлядь старая. Полдеревни благодаря её трудам сгинуло, — обнажив руку от перчатки, чёрт внимательно рассматривал свой аккуратный маникюр. — Однако же она далеко не дура. Силе верно служит. Всегда послушна и кротка, — взгляд из-под бровей, ершистый и красноречивый, метнулся на Влада: — Не то, что некоторые.       Толика сомнения, мелькнувшая в глазах Череватого, не осталась не замеченной бесом. Да и демоница, что всё это время отмалчивалась и скучающе созерцала действо, решила подлить масла в огонь:       — Да он же до сих пор не верит! Не чуешь, что ли?       Получив очередной укоризненный взгляд, пропитанный ядом и вселенским холодом, она закатила глаза и отвернулась. Внимание демонессы куда больше привлек Васька, тревожно мяукающий за окном. Обернувшись тенью, она вихрем метнулась к стеклу и довела бедного кота до панической атаки. Зашипев, вздыбив влажную шерсть, он повалился в лужу и пулей помчался прочь. Горе-заступничек.       Воин, скрестив на груди мускулистые руки, пристально изучал юношу. Злобная ухмылка не покидала его уст, налитые кровью глаза подозрительно сверкали в темноте. Безусловно, каждый участник грешной троицы представлял собой опасность, но от этого беса, взбалмошного, страдающего приступами беспричинной агрессии и гнева, можно было ожидать чего угодно. Тем не менее «старшего» он не перебивал. Молча упивался чужой расплатой за непослушание.       — Всё ещё думаешь, что заснул и никак проснуться не можешь? — интеллигент в пальто присел на корточки напротив Влада. Говорил он таким повседневным тоном, будто обсуждал на светском мероприятии французские веяния с благочестивыми дамами. — Думаешь, я — плод твоей скороспелой фантазии? Видение или сон? Так вот я не сон, дорогуша. Я твой самый худший кошмар!       Сахарное личико сменилось обгоревшей мордой, белоснежная улыбка превратилась в рот, полный гнилых зубов. Влад испуганно отскочил назад, вжался спиной в холодную стену, словно коркой льда покрытую и слоем измороси. Демоны хохотали, упиваясь полуобморочным состоянием мальчишки. Белокурая хищница, воспользовавшись моментом, бросилась к жертве, клацая голодной пастью. Фарфоровая кожа слетала с неё струпьями, обнажая чернь и грязь, таившуюся под маской красавицы.       — Пошла вон! — чёрт схватил строптивицу за волосы и отшвырнул к стене. — Кикимора болотная!       Состроив брезгливую гримасу, он одернул пальто и встряхнул головой. Обугленная морда тотчас сменилась прекрасным лицом.       — Не прикидывайся дурачком, человетинка. Ты всегда нас слышал, — бес принялся расхаживать взад-вперед, разглагольствуя, точно артист, выступающий перед зрителями. — Вспомни, остолбень глуподырый, как мать твоя батюшку вызывала. Как иконы в красном углу всю ночь трещали. Как сбежал он, пуп плешивый, сверкая пятками.       — Сука! — хлопнув кулаком по ладони, взбеленился воин. — Начитывал, начитывал, свечкой во все щели лез! Падла!       — Тю, — «главарь» улыбнулся уголком губ. — Силе плевать на плебейские молитвы. Пусть хоть скороговорки читают, малахольные, да поют свои частушки церковные. — Улыбка задрожала, затряслась. Бес в секунду разгневался и вдруг перешел на громогласный крик: — Я всё равно всю деревню выкошу! Каждая мразь здешняя кровью харкать будет!       — Три недели, три недели, три недели! — лихорадочно бормотала демоница, забившись в угол. Половина её лица оставалась прекрасной, другая почернела, покрылась копотью. Бесятина грызла ногти, тряслась, словно эпилептичка, закатывала глаза, запрокидывала голову. Жуткое зрелище. — Хозяин здесь, Хозяин с нами. Ты, малолетка, Его, Его только! Его уже три недели. Три недели, три недели, три недели!..       Раскачиваясь из стороны в сторону, она продолжала нести полнейший бред и щериться бесноватой ухмылкой. Голос её срывался то на плач, то на смех, то на ор, то на писк. Марионетка, которую дергают властные руки за ниточки. Рот которой податливо открывается, но фразы произносятся невидимым чревовещателем.       Воздух пропах смрадом всеобщего безумия, фарс достигал апофеоза. Бесовщина устроила настоящий бенефис перед юным Череватым, рассудок которого обвинял сам себя в несуществующих болезнях. Влад хватался за ниточку отрицания, как за спасательный круг, пытался найти происходящему рациональное объяснение. Но это бесполезно. Сумасшествие не поддается логике.       — Всё ещё не веришь, чучело лесное? — свирепый чёрт взвился тенью к потолку.       Мальчонка инстинктивно прикрыл голову, совершенно позабыв о бесстрашии, что испытывал каких-то полчаса назад. Выходки дьявольщины каждый раз непредсказуемы. И неизвестно, чем чреваты.       Влад застонал. Изуродованные лица посмертным полком шествовали по лабиринтам его сознания. Висельники, утопленники, самоубийцы, жертвы насилия показывали юноше прожитую ими жизнь. Праздную, насыщенную, полную моментов, что кружили голову. Слава, успех, деньги, власть — всё это опьяняло подопечных хитрого беса, затмевало им глаза. Они, как крысы на дудочку, шли, куда он велел, совершали поступки, которых он хотел. Каждый в конечном итоге получил то, о чём мечтал. Каждый, кто продал Хозяину душу.       Лукавый вернулся в прежний облик — в образ осанистого красавца, горделиво задравшего острый подбородок. Лицо его было лишено беспокойства. Взгляд изучал, пожирал, пронизывал и впивался клыками в само нутро.       — Ещё нужны факты? Да пожалуйста! — хлопнул в ладоши бес. — Будем веселиться до утра.       — Хватит, прошу! — взмолился Влад, перед тем как закричать от боли. В глаза словно сталь раскаленную влили.       …Снежный Петербург. Небо, украшенное мириадами звезд. По мостовой мирным шагом прогуливаются две фигуры. Хорошо одетый кавалер ведет под руку красавицу в мехах. Волосы её заплетены в густую длинную косу, алые глаза безотрывно следят за напряженным лицом подопечного…       — Из грязи в князи, как по лестнице, забрался мудень хитровыебанный, — зашипел бес, наблюдая за двойником. За тем, с кого сорвал оболочку. — И зажрался совсем. Думал, один такой ловкий на всём белом свете.       …Пьяный вусмерть юноша, голый по пояс, вальсировал по просторному залу. Он подкидывал в камин вместо дров куски буженины и бутерброды с черной икрой, хлестал из горла шампанское, мурлыкал хмельные песни. Его наставница, вечно молодая дева с косой до пола, сидела на подлокотнике бархатного диванчика, недовольно поглядывая на загордившегося ученика…       …— Я уже не человек! — отчаянный крик эхом пролетел по мостовой. Красавец запрыгнул на парапет, развернувшись к спутнице в пол-оборота. Некогда сирота, побирающийся у ворот церкви, теперь юноша, вхожий в дома петербуржской знати, смотрел на спасительницу полным презрения взором. На лицо его, тронутое высокомерной гримасой, падал лунный свет, превращая в выточенное рукой итальянских скульпторов произведение искусства. — Я сам себе Бог. Сам себе Хозяин.       Небо взорвалось каскадом разноцветных салютов. Искры, словно раскрывающиеся бутоны роз, полыхали на ночном полотне. Петербуржцы приветствовали Новый 1909-ый год, наивно веря в чудеса.       — Не смей, — прорычала некогда утопленница, ныне благородная дама, прячущая ладони под пушистой муфточкой, а алые глаза под кокетливой вуалью в сеточку.       — Увидимся на том берегу.       Под задорные крики «ура-ура-ура» молодой человек бросился с парапета. Со страшным хрустом его тело приземлилось на замершую Неву. Конечности вывернулись неестественным образом, прекрасное лицо размозжилось о ледяную твердь…       Влад открыл глаза. Воин нервно поддергивал ногой, стуча сапогом по половицам. Демоница, превратившись в сгусток черни, билась об окно, прогоняя вновь пришедшего на выручку храбреца Ваську. Красавец, только что валяющийся бездыханным трупом на льду, скалился белоснежной улыбкой.       — Я был задолго до твоего рождения и буду всегда после твоей смерти, — чёрт не скрывал сладкое послевкусие собственного триумфа. — Вот и получается, человетинка, что я настоящий, а ты — плод чьей-то фантазии. Игрушка.       — Я не игрушка, — прохрипел Череватый, пытаясь отыскать средь шквала образов своё собственное «Я».       — Пардон?       — Я живой! А ты хрен пойми что. Паразит, которого надо выкурить!       Туманная дымка, демонесса, развлекающаяся у окна, замерла на секунду и, свирепая, шипящая, ринулась далеко не с благими намерениями на подростка. Чёрт выставил руку, заставив помощницу затормозить. Лукавый едва сдерживался, чтоб не прыснуть от смеха. Приступ прорвавшейся смелости у цирковой зверушки его, признаться, крайне забавлял.       — Живой? — бес наклонился к жертве. Их лица разделяло ничтожно маленькое расстояние. — Ты беспомощная, слабовольная, бесхарактерная туша, которая сдалась и решила повиснуть на крюке, как свинья в мясном павильоне, — голос его перешел на издевательский лепет: — Папенька поколачивает! Ай-ай-ай! Никто не защитит! Ой-ой-ой! Это быть живым, по-твоему?!       Желваки заходили на лице интеллигента. Отпрянув от Влада, он принялся метаться по комнате взад-вперед.       — Удел серой биомассы, бестолочь малолетняя — питать иллюзии и страхи. Завидовать чужому успеху, молоть языком направо и налево, при том не прилагать ровно никаких усилий, чтобы стать тем, кем грезишь себя видеть. Но ты же нечто большее, чем мешок протухшего мяса, правда?       Влад не отвечал. Язык присох к нёбу, а мысли никак не могли сложиться в конкретные слова. Рассудок отказывался принимать истину. Гораздо легче верить в то, что можно ни с того ни с сего сойти с ума.       — Все вы пешки, — прохрипел воин, лениво развалившись на табурете, как на троне всевластия. Моральной пыткой он был доволен невероятно, — и пешкой кончите. Лишь избранные шашки пробиваются в дамки. Смелые, готовые рисковать.       Философские рассуждения остановил «главарь», звонко хлопнув в ладоши. Он терпеть ненавидел, когда кто-то посторонний и голодный до чужой добычи вмешивался в его дела и прерывал его высокопарные речи.       — Что скажешь, выпездень? — алые глаза прожигали Влада. Чёрт важно выпятил грудь, демонстрируя присутствующим негласное господство. — Я был достаточно убедителен? Или тебе нужны ещё доказательства? Аргументы, что есть нечто за гранью твоего тугоумного восприятия.       Нервно сглотнув, Влад просипел:       — Получается, и леший, и домовой — всё взаправду?       — Ты что, совсем ебанутый? — бес растеряно хлопал глазами. Воин, разочарованно вздохнув, замотал головой, а демоница, дымкой порхающая под потолком, рассмеялась хохотом, от которого кровь стыла в жилах.       — Всё вокруг — Хозяин! — она коснулась пола и, цокая каблучками, двинулась на Череватого. — Падающие тарелки, тени, мелькающие в зеркалах. Серебряные кресты, потемневшие на ваших сальных шеях! Любое несчастье, любая чернуха — всё это во славу Хозяина!       Тени окружали, бесы ополчились. Беззащитный подросток так сильно жался к стене, что буквально врос лопатками в деревянные брусья. Животный ужас мерзким холодком гулял по его внутренностям.       — Убежать не получится, человетинка. Пути назад нет, — молния шарахнула, кажется, совсем рядом с сараем и глаза чёрта полыхнули как никогда ярким заревом. — Сложи на костёр все свои страхи и сомнения. Выжги из себя церковную дурь, навязанное обществом мировоззрение, доисторические принципы. Докажи, что чего-то стоишь. Докажи, что ты настоящий. Живой.       Влад чувствовал, как нечто необъяснимое улетучивается из него, душа пустеет, покрывается льдинками. В его жизни больше нет ничего, кроме разговоров с покойниками, страшных видений и шепота бесовщины. Сердце источало лишь одно желание — желание причинять боль и наказывать. Облегчение принесет не суицид — месть.       — Чего ты хочешь? — шептал бес, завораживая пронзительным взглядом жертву, угодившую в ловушку. — Скажи мне. Ну же. Скажи.       — Чтоб всем вокруг пусто было, — одними губами отозвался мальчонка. Сознанием его завладело что-то доколе неизвестное, холодное и дико властное. — Пусть мучаются, как я мучился. Чтоб слёзы лили. О пощаде молили.       — Умница. Умница! — кивал ухмыляющийся чёрт, не разрывая зрительного контакта. — Пора проявить себя, человетинка. Ты знаешь, что делать.       Влад, ослабший, как после продолжительной болезни, лишь со второй или третьей попытки поднялся с пола. Ноги его не слушались, обмякли, совсем атрофировались. Руки нащупали дверь, и юноша выбрался на свободу, проталкивая в лёгкие, затуманенные ядовитым дурманом, прохладный воздух. Шлёпая по лужам, мальчонка, точно околдованный, брёл по направлению к отцовскому гаражу. Сверкали молнии, ветер тормошил кроны деревьев. Дождь не прекращался.       — Сегодня всё будет кончено, — раз за разом повторял Влад, не понимая, что творит. Не понимая, как оказался с баклажкой бензина в руках перед дверью родного дома.       Голоса, обуявшие разум, безостановочно шептали: «Давай». Кто-то смеялся, кто-то подбадривал, а демоница снова и снова славила Хозяина, пока вонючая жидкость окропляла стены деревянного строения. Холокост, устроенный руками безвинного подростка, приносил тёмной троице невообразимое блаженство.       — Сегодня всё будет кончено, — повторял Череватый, возвращая пустую баклажку в гараж. — Всё будет кончено…       Гром, взрыв и столб ослепительных искр. Газовый котел, по невероятной случайности неисправный и совершенно не пригодный для эксплуатации, взорвался, превратив дом Череватых в полыхающее кострище, а спящих внутри супругов в сгорающие заживо тела.       Стоя у гаражных ворот, Влад наблюдал, как горит его родной дом. Место, где он никогда не был счастлив, никогда не чувствовал себя в безопасности. Место, куда не хотелось возвращаться. Место, где умерла Руська.       Мальчонка не испытывал страха, не испытывал сожаления. Он бесчувственно смотрел на пожар и ловил себя на мысли, что с превеликим удовольствием послушал бы предсмертные хрипы отца-ублюдка и стоны матери, не уберегшей детей от кровожадного варвара. Они ни в чём не раскаялись, так ничего и не поняли. Не за чем им отравлять белый свет своим существом. Таким людям не место среди живых.       — Владька!.. — звал тоненький голосок, доносящийся эхом будто бы из параллельных миров. — Владька!..       У сарая, объятого пламенем, мерцал светлый, полупрозрачный образ. В нём можно было различить девчушку лет шести. Две косички, платьице. Грустные, прегрустные глаза.       Губы затряслись, задушили слёзы. Внутренний голос и какие-либо мысли напрочь испарились из головы. Влад отчаянно хотел двинуться, побежать туда, к сестренке, но почему-то даже рукой пошевелить не мог.       — А это, — зашептал на ухо чёрт, — мой тебе подарок. Так держать, человетинка. То ли еще будет!       — Владька… братик…       Юноша оцепенел, окаменел совершенно. В тёмное царство его души вдруг ворвался светлый лучик, но бушующий там буран погасил его моментально.       — Руська… — шептать — единственное, на что сейчас был способен Влад. Слёзы, проклятые слёзы мешали видеть Русю. Видеть её, вероятно, в последний раз.       — Что же ты наделал?.. — захныкал образ горюющей девчушки. — Что ты наделал!..       Шум, гам, крики — соседи сбежались со всей округи, дядя Коля вопил громче всех. Вдалеке завывала, ему аккомпанируя, сирена пожарной машины. Мужики перемахнули через забор и бросились к Владу.       — Руська! Руся! Пустите! Отпустите меня!       Юный Череватый вновь брыкался и сопротивлялся, ведь его вновь пытались разлучить с сестрой. Оглянувшись на сарай из-за плеча, Влад, которого силком волокли прочь со двора, обнаружил, что светлый образ бесследно исчез.       — Живой? — дядя Коля, взъерошенный, но вмиг протрезвевший, прижал соседа к груди. — Чтоб я сдох! Что стряслось? Влад! Влад, ты меня слышишь?       Мужчина тормошил парнишку за плечи, но тот не реагировал. Взгляд его был всецело прикован к пожарищу, к языкам священного огня. Огня, очищающего всё вокруг от гнили и ненависти.       Пожарные выскочили из машины и, разогнав толпу зевак, скопившихся у забора, принялись за дело — тушить то, что осталось от «уютного семейного гнездышка». Местные безостановочно сплетничали, переговаривались, бабки охали-ахали и сокрушались — как быть сиротке, что волею судеб остался один-одинёшенек на всём белом свете?       — Ничего, малой, ничего. Прорвемся! — утешал юнца Никола Иваныч, влажными глазами наблюдая, как сгорает запас смородиновой настоечки, хранившийся на веранде соседского дома. — Я тебя на произвол судьбы не брошу. В долгу не останусь.       То ли пожар всему виной, то ли глаза его действительно полыхнули алым пламенем. Так или иначе Влада подобное больше не пугало. Наоборот, придавало спокойствия и некой уверенности. Теперь он не один — рядом Сила.       Он больше не даст себя в обиду. Каждый, кто причинит ему вред, поплатится за содеянное. Каждый, кто перейдет ему дорогу, насолит, устроит подлянку, будет иметь дело с Силой. Сила всех накажет, каждый получит по заслугам. И Влад с превеликим удовольствием станет её проводником. Проводником вселенской справедливости. Покажет всем злопыхателем, каково это — ощутить на собственной шкуре проклятие Череватого.