Проклятие Череватого

      Говорят, муж и жена — одна сатана, и в случае Череватых эта фраза подходит идеально. Вялые попытки следователей задержать убийцу до выяснения обстоятельств не увенчались успехом: завывая мартовской кошкой, мадам Череватая бросалась на колени перед людьми в погонах, умоляя помиловать благоверного. По её словам, глава семейства ни в чём не виноват, и всё случившееся — выдумки сына-фантазера.       В хуторах, отдаленных от цивилизации, правосудию вершиться достаточно сложно. Особенно когда оперативный дежурный приходится половине деревни сватом, другой половине — братом. Разумеется, не из-за кумовства, а только благодаря чуйке добропорядочных милиционеров было решено, что жизнь шестилетней крохи унесла нелепая случайность, к которой её отец, кровожадный изверг, не причастен.       Пока Череватые разбирались со щекотливой ситуацией в участке, Влад оставался дома. Хотя стены эти, впитавшие боль и детские крики, родными парнишка назвать не мог. Прислонившись к шкафу, он сидел на том месте, где случилась главная катастрофа всей его жизни. Где разбилась хрупкая надежда на существование каких-либо смыслов.       Когда из рук Влада пытались вырвать мертвое тельце сестры, он сопротивлялся и отбивался, как мог. Как беззащитный котёнок, которого в угол загнали голодные дворовые псы. Слезам которого не верят. С мнением которого не считаются.       Он прижимал к себе малышку и, срываясь на крик бесноватого, пытался донести до окружающих правду, обличить виновного, убийцу. Но внимать словам обезумевшего от горя подростка никто не собирался.       Влад до последнего надеялся, что это очередной кошмар, полёт взбеленившейся фантазии. Но с наступлением рассвета тьма не рассеялась. Жуткая до мурашек навь явью не обернулась.       Юноша молил Господа о помиловании. Ждал и верил, что какие-то неведомые силы сжалятся и вернут ему ту, ради которой хотелось жить. Но чудес не бывает. Руськи больше нет. Она умерла.       Не сдерживая слез, юноша смотрел вслед удаляющейся карете скорой медицинской помощи, которая неспеша катилась по ухабистой дороге. Сирена не вопила, проблесковый маячок не светился. Торопиться было незачем — двери морга круглосуточно открыты.       Страшные мысли метались по подкоркам сознания, а сердце норовило выпрыгнуть из груди. Там было так больно, так нестерпимо тяжело, что хотелось схватиться за отцовский топор, рассечь свое тело и вынуть то, что никогда не собрать на части. То, что после пепелища превратилось в пепел. В миллион крошечных осколков. Секстиллион секстиллиардов.       Влад, вихрь ненависти и злобы, сорвался с места. Утирая слезы ладонями, на которых запеклась кровь сестры, он бежал в проклятый сарай. Юноша плечом вышиб дверь, захлопнул за собой и закричал, что есть мочи:       — Выходи!       Он перемещался по комнате, выискивая образ многоликого. Знаки, намеки, что бес вот-вот появится.       — Ну же! Я здесь!       Пространство отвечало тишиной. Солнечный свет падал через окна на старые половицы. Пыль, играющая на лучиках, витала в воздухе. Ни шороха, ни скрежета. Ничего.       — Выходи! Выходи, говорю! Выходи!       Крик отчаявшегося потонул в истерике. Влад рухнул на колени, забил кулаками по полу. Рыдая взахлеб, он безостановочно просил прощение. Но не у дьявольщины, что несколько дней подряд плясала в мыслях танго. У Руськи. У ангелочка, поплатившегося за поступки брата. Закрывшего его крылышками от беды.       — Прости меня, Руся! Умоляю, прости!..       Слова срывались с губ и навсегда пропадали в гробовой тишине, превращаясь в призыв адресата, скрывшегося в забвении. Руська его не услышит, никогда не ответит. Влад обречен провести остаток своих дней, вымаливая у неё прощение. Он приговорен десять вечностей нести груз ответственности за ее смерть. Это его крест, его бремя. Его проклятие. Проклятие Череватого.

***

      И на второй, и на третий, и на пятый день земля на могилке была сырой и холодной. Ладонь Влада лежала на тверди, под которой покоилась малышка Руся. Не ложью будет заявить, что парнишка вместе с крохой поселился на кладбище. Он приходил с первыми лучами солнца, а уходил, когда на небе зажигались самые дальние звезды. Разделяло брата и сестру всего несколько метров погостной земли да тонкая ширма между миром живых и мертвых.       Кладбище, покрытое тенью хвойной чащи, круглогодично пребывало в вечной мерзлоте. Душа Череватого также страдала от заморозков. Кошмары прекратились, голоса не мучили. Зато совесть узлом из проволоки вязала в районе сердца невообразимые петли.       Хлипкий крест, фото в рамке. И чертовски короткий промежуток между датами на табличке. Несправедливо короткий.       Прогнав ворону, что беспардонно приземлилась на крест, Влад продолжил предаваться воспоминаниям. Там, в шкатулке памятных событий, Руська была навсегда жива. Там она хохотала, плясала, обучала старшего брата игре в куклы и в «больницу». Дула на одуванчик, бегая босыми ножками по ромашковому полю. Бултыхалась на мели местной реки, зазывая Влада, отсиживающегося под многолетней ивой, к себе.       Ладони припали к лицу, плечи заходили ходуном. Океан из горя и скорби накрыл юношу непреодолимой волной. Задыхаясь в тоске и печали, он снова и снова ронял горячие слезы на холодную землю.       Заскрипела калитка, пропускающая гостей через кладбищенские врата. Перекрестившись и возложив у входа спелое яблоко, баба Дуся заковыляла по протоптанной дорожке. Взгляд ее зацепился за худосочную фигуру, страдающую у свежей могилы. Прибавив шаг, старушка оказалась у последнего пристанища юной Череватой.       — Здравствуй, Русенька, — грустно да так тихо, что страшно стало, Евдокия Николаевна приветствовала покойную. — И тебе здравствуй, хлопчик.       Морщинистая рука легла на спину Влада. На сей раз дергать плечом он не стал. Сил не было. Да и на долю секунды захотелось почувствовать чье-то сопереживание.       — Всё убиваешься?       — А что мне еще делать? — юноша остановил поток слез, ощетинился, напрягся и всё-таки сбросил с себя старушечью ладонь. Голос его погрубел и скатился в хамство: — Плясать прикажете?       Черные глаза лезвием полоснули по лицу бабы Дуси. Но она обижаться не стала — сострадательно смотрела на мальчонку, потирая шею морщинистым кулачком.       — Исхудал совсем. Ты дома-то бываешь?       — Нечего мне там делать, — почти что рычит в ответ Влад. — Да и нет у меня больше дома.       Место, в котором со смертью Руси для родителей ничего не изменилось, вызывало в подростке исключительно гневные эмоции. Мать, по его мнению, никаких уроков не вынесла — заливала «горе» водкой и пряталась в летней кухне. Ведь похороны дочери — отличный повод спиться, не так ли?       Откос, о которой Руся ударилась виском, Череватый-старший выдолбил кувалдой. Был ли то порыв души или попытка сбежать от реальности, Влад не знал. Тем не менее к графину с мутным напитком отец больше не притрагивался. Кажись, что-то да изменилось. Существенно ли? Влад считал, нет.       — Она не хочет, чтобы ты страдал, — склонив набок голову, старушка изучала фотографию улыбчивой девчушки. — Её это очень ранит.       — Откуда Вам знать, чего она хочет… хотела! — подняв глаза, наполнившиеся тотчас слезами, гаркнул юноша. — Она жить хотела, а не лежать на погосте! Вот, чего она хотела!       Бабу Дусю ничего не могло выбить из колеи. Её обуяло странное, почти мертвецкое спокойствие. Женщина впала в состояние, близкое к полу-гипнотическому.       — Слезами горю не поможешь. Тебе жить надо. А на кладбище всегда успеешь.       — Пошла к чёрту, — еле слышно фыркнул Влад и, утерев слезы движением, ставшим уже привычкой, поднялся с земли.       Скорым шагом парнишка ринулся прочь. В голове его не укладывалось, как смеет старуха раздавать дурацкие банальные советы. Это не слова утешения, а буквально издевательство!       — Карга старая, — прошипел юноша, миновав ворота кладбища. Кеды его чуть не вляпались в гнилое яблоко, которое кто-то недалекий додумался оставить прямо на входе.       Баба Дуся ещё долго стояла у могилки Руси и наблюдала, как к кресту слетаются чернокрылые вороны. Прикрыв глаза, она подставила лицо, усеянное морщинами, прохладному ветру, что ласково касался ее кожи и седых волос.       — Спи, моя девочка. Спи, красавица. Я за ним присмотрю.       Прогуливаясь по парку мертвых, старушка размышляла о Владе и о случившихся с ним горестях. Попытка пожалеть, протянуть руку помощи потерпела фиаско. Разбилась о забор из заточенных кольев, что возвел вокруг себя подросток, оставшийся один на один с жестоким миром.       — Дурной. Молодой, — поцокала языком старушка, оставляя на обнищавшей могиле буханку плесневелого хлеба. — Не понимает. Не знает.       Влад действительно не знал и даже не догадывался, что впереди его ждет настоящий ад.

***

      В доме, холодном, осиротевшем, в котором даже стены страдали от боли и горя, было до ужаса тихо. Влад сидел на кровати сестренки, листал фотоальбом. Прогуливаясь по страницам прошлого, он видел, как кроха с соской во рту взрослела, менялась, вставала на ножки, делала первые шаги. Юноша вспомнил, как учил малышку произносить букву «р», которая ей крайне тяжело давалась. Помнится, Руся так смешно возмущалась, мол, почему мама с папой назвали ее дурацким именем, которое она никак не может выговорить? Это же вселенская несправедливость!       …Сидя на ступеньках крыльца, Влад шустро счищал кожуру с мелкой, как горох, картошки. Верная помощница, сложив на груди пухленькие ручки, обиженно дула щечки.       — Дима, Маша, Наташа, Славик — я одна на нашей улице с дулацким именем! — топнула ногой малышка. Кому как не брату жаловаться на судьбинушку-судьбу?       — Перестань ворчать, — мальчонка выкинул очередной червивый корнеплод в ведро с очистками. — Ты же не такая, как все, а, значить, и имя должно быть подходящее.       — Дулацкое имя! — девчушка окончательно взбунтовалась — запрыгала на месте, махая кулачками: — Дулацкое, дулацкое, дулацкое!       — Бурчишь, как бабка старая, — Влад отложил нож и заговорил таинственным шепотом, чем вмиг утихомирил юную воительницу: — Имя переводится как миролюбивая. Я у теть Гали спросил.       — Какая-какая?       — Самая лучшая на свете. Как солнышко — любые тучки разгонишь! Мне грустить не даешь, мамку смешишь постоянно.       — Зато папка всегда лугается, — глазки-блюдца изучали асфальт. — Вледина…       Вчера кроха стала свидетелем неприятного зрелища. Отец выписал Владу затрещину, от которой мальчик повалился на пол.       — Соседушки! — окликнул ребят дядя Коля. Васька, протяжно замурчав, запрыгнул на забор. — Гляньте, какого зверя на чердаке раздобыл. Раритет!       Никола Иваныч, датенький слегка, продемонстрировал Череватым старый-престарый фотоаппарат.       — Улыбочку! Сейчас вылетит птичка…       Влад смотрел на фото, где Руська, обнимая его за шею, смотрит распахнутыми глазенками не в объектив, а на небо. Малышка ждала птичку. Наивная, светлая девочка.       В носу защекотало, глаза зачесались. На выцветший полароидный снимок упала слеза.              — Прости меня, Руська. Прости, если сможешь.       Через час фотокарточки кончились. Экскурсия по прошлому оборвалась как-то несуразно — на последних снимках Русе было не больше пяти лет. Влад знал, что есть еще один альбом, только среди хлама, который мамаша складировала на полках, найти необходимое не представлялось возможным. Парнишка вспомнил, что из зала, где Череватый-старший когда-то затеял ремонт и ободрал обои, некоторые вещи были перебазированы на чердак. Ремонт, к слову, остался на том же уровне, а о коробке с безделушками все дружно забыли.       Вооружившись фонариком, Влад отправился вверх по скрипучей лестнице. Туда никто особо не совался: отец пожитки хранил в гараже, мать — в летней кухне.       Преодолев последнюю ступеньку, юноша оказался в пыльном помещении, напоминающем склеп или карцер. Луч освещал коробки, покрытые паутиной, тумбу, заваленную ветхими книгами. В углу стояла корзина, набитая старыми детскими вещами. Влада привлек розовый кролик — мягкая игрушка, которую обожала сестра. Юноша повертел причудливого зверя в руках и будто вновь услышал детский смех. Как если бы Руська, живая и невредимая, бегала вокруг и заливисто хохотала.       Фонарик замигал. Влад несколько раз нажал кнопку включения, вдарил по батарейкам. Устройство заработало и подсветило огромного паука, висящего на ниточке прямо перед лицом юноши. От неожиданности парнишка выронил фонарик. Он покатился по полу, помигал, помигал и окончательно погас.       — Это пиздец, — подытожил Череватый. Вслепую он побрел к предполагаемому месту нахождения пропажи. Добраться без света до лестницы и не свернуть при этом шею, вряд ли бы удалось.       Влад успел стукнуться коленкой, вляпаться лицом в липкую паутину, даже задел головой деревянную балку, с которой, помимо пыли и мусора, на макушку ему скатились две-три букашки. Наконец цель была достигнута — руки нащупали треклятый фонарик.       — Чтоб тебя…       Видимо, батарейки сели — фонарик не включался. Даже когда Влад пару раз треснул им об стену, надеясь на чудо.       — Дать огоньку?       Фонарик выскочил из рук, покатился в неизвестном направлении. Влад попятился назад и, задев какие-то склянки, которые даже не видел, со страшным грохотом повалился на пол.       Хриплый хохот, будто ветер, покружил вокруг юноши и полетел вглубь чердака. За столом, который словно тусклым прожектором подсвечивался сверху, появился размытый силуэт. На столешнице лежала шахматная доска с расставленными фигурками. А образ, нечеткий и полупрозрачный, начал проявляться, обретать очертания и текстуру.       Широкоплечий парень в стальной кольчуге смотрел на Влада, мерцая алыми, глубоко посаженными глазами. Волосы его были заплетены в десятки косичек, собранных в один тугой хвост. Кулак, обтянутый кожаной перчаткой, подпирал волевой подбородок. Мужественное лицо, изрешеченное шрамами, имело вид скучающий, томящийся от безделья.       — Сыграем?       Пешка со скрежетом двинулась по доске. Сама, без чьего-либо воздействия.       — Уж прости, — щерился хищно хозяин чердака, — у нас первыми всегда ходят черные.       Опять кошмар, опять призрачное видение. Символ, крик подсознания, которое обладает, надо признать, изощренным, даже извращенным чувством юмора. Влад потер лоб — кажется, он слишком сильно стукнулся о балку.       — Чего разлегся? Вставай! — воин был взбешен и вдарил кулачищем по столу. Лицо его переменилось яростным, готовым разорвать ослушавшегося на клочья. — Я сказал, вставай!       Обернувшись черной дымкой, он бураном ринулся на Влада. Мальчонка прикрыл голову руками и вжался в пол. Инстинктивное движение, выработавшееся за годы избиения на школьном дворе.       — Вставай! — оглушительным рёвом вопила туча. — Когда я приказываю, ты будешь выполнять!       Хриплый бас из преисподней обрушился на юношу. Мощь его могла снести с ног любого, точно тайфун или смерч.       Трясущийся от страха подросток попытался встать на ноги. Сегодня сумасшествие разыгралось не на шутку, подумал юноша, боясь открыть глаза и увидеть плод своего воображения.       Тень ударилась оп пол и материализовалась воином в кольчуге:       — Мне же скучно, — он дружелюбно улыбнулся, сменив гнев на милость, будто и не было только что шоу со спецэффектами. — Прошу.       Элегантным жестом он приглашал Влада пройти к столу. С опаской поглядывая на нового знакомого, юноша зашагал вперед.       — Ты не обращай внимания. Я нервный немного.       Воин уселся за стол, хрустнул костяшками. Глаза, светящиеся алым цветом, бычьим цепнем впились в парнишку.       — На что играем? — просипел Влад, боясь услышать ответ.       — Ради спортивного интереса.       Когда демоны врут, зенки их вспыхивают особым свечением. Вот и в глазах воина промелькнули электрические разряды и молнии. Нервно сглотнув, Влад опустил взгляд на шахматную доску. Мраморная поверхность, заставленная странными, будто бы из камня выточенными фигурками жаждала боя. Юноша коснулся белой пешки.       Адская боль, словно удар наковальней, взорвала виски, заставила взвыть. Пространство, время и энергия сплелись, сжались в единую точку, мигающую яркой вспышкой, и тотчас всё померкло.       Влад видел чулан или погреб, мрачный, полностью затененный. Дикий озноб тронул плечи, как холод царской гробницы. Стоны, мольбы о пощаде доносились из соседних комнат. По каменным стенам, тронутым мхом и плесенью, ползали пауки. Череватый видел повернутого к нему спиной юношу, заточенного в холодной темнице. Пленник, облаченный в лохмотья, с растрепанными сальными волосами до плеч сидел по центру тюремной камеры и вытачивал из человеческого черепа фигурку, похожую на шахматного коня.       Паук с красной отметиной на спине проделал путь от стены до потрескавшихся пят арестанта, заполз на его ступни. Сиделец обратил внимание на «питомца», но не испугался и не скинул его с себя. Улыбнувшись бесноватой ухмылкой, он аккуратно взял паука в руку и приблизил ладонь к лицу.       Влад закричал от боли. Картинки калейдоскопом замелькали одна за другой. Шепот, пронизывающий до костей, как январская стужа, завладел разумом:       — Они смеялись над тобой…       …Кучка мальчишек швырнула хиленького товарища в лужу. Перепачканный в грязи, как поросенок, он пытался выбраться, а ребята затаптывали его, толкали обратно, выкрикивая нелестные высказывания…       — Они думали, ты слабый…       …Стон и хруст челюсти, к которой приложился мощный кулак. Подросток лет шестнадцати пал навзничь от удара мускулистого соперника. Толпа наблюдающих, даже миловидные девушки, зашлась громким хохотом…       — Покажи им…       …Лунная ночь. На берегу реки сидел юноша. Он затачивал меч, смотря затуманенным взглядом на водную гладь…       — Покажи!..       …Кровь, кровь, море крови. Суета, хаос, паника. Крики, полные ужаса. Избы, пылающие огнем. Лошади, воины в кольчугах. Дети рыдают навзрыд, зовут матерей. А вокруг трупы. Горы изуродованных трупов…       …Новое поселение. Снова смерти на каждом шагу. Армия всадников апокалипсиса, режущая и убивающая всякого, кто попадется на пути, с важным видом шествует по разоренной деревушке. Лицо воина, забрызганное кровью. Сумасшедшее, смеющееся. Упивающееся вседозволенностью…       Воин, заточенный в камере, улыбался, ласково поглаживая спинку паука. Коснувшись фамильяра губами, словно в знак благодарности, он опустил его на пол.       Послышался лязг ключей — стражники подошли к двери. Арестант, соорудив на лице дьявольскую улыбку, поднес заточку, которой ваял шахматные фигурки, к горлу:       — Я показал им, Хозяин! Показал…       Влад, словно вынырнув из омута воспоминаний, слишком резко навалился на спинку стула и рухнул на пол. Кровь, трупы, бесчисленное количество растерзанных людских тел и выпотрошенных детей, что явились в видении, вызвали тошнотворный рефлекс.       — М-да… Род человеческий из столетия в столетие всё слабей и слабей, — комментировал происходящее бес, подперев рукой щеку. — Вставай уже, неженка.       Влад пытался восстановить дыхание, осмыслить и пережить увиденное.       — Вставай! — снова громоподобный ор, снова черная дымка, мельтешащая под потолком. Бесятина злилась, желая превратить весь мир в руины.       Парнишка, скрючившийся на полу беззащитным эмбрионом, захныкал, как малое дитя:       — Хватит! Оставьте меня в покое, — он закрывал лицо ладонями, стыдясь собственных слёз. Боясь вновь увидеть алые глаза или обугленного черта. — Я больше не могу. Не могу!..       Изнеможденный, лишенный покоя и сна, переживающий страшное горе юноша валялся на холодном полу, моля собственное подсознание о пощаде.       Тень метнулась к столу, трансформировалась в воина. Пальцы его, под ногтями которых скопился слой черной земли и запекшейся крови, тронули шахматного коня. Вернув фигурку на место, демон одарил гостя, забредшего в его владения, пренебрежительным взглядом и задумчиво усмехнулся:       — Хм… — кровожадный варвар присел на корточки рядом с Владом. — Ты так ничего и не понял. Не понял, что выбора нет.       Влад ладонями закрывал уши, но даже под кожей ощущал вездесущий хриплый голос.       — К чёрту ваши заповеди, к чёрту принципы. Не убей, не прелюбодействуй. Не сотвори себе кумира… Тьфу! — бес стукнул по столу. Шахматные фигурки посыпались на пол. Голос его вновь сорвался на первородный крик: — Моралисты, праведники — все эти лицемеры будут сожжены и скормлены псам! Вставай на сторону зла! Вставай!       — Проснись, проснись, проснись!.. — заклинал себя Влад, сжавшись в комок животного ужаса.       Бес расхохотался, заполняя пространство собой, как ядовитым туманом. Вдоволь насмеявшись, он склонился над головой несчастного и, щерясь победной ухмылкой, прошептал:       — Ты уже с нами. Уже на темной стороне.       Влад очнулся. Окружало его вновь царство паутины. Фонарик, закатившийся под протертое кресло, мигал, как маяк на островке надежды. Влад схватил устройство и бросился прочь с чердака. По розовому кролику, что остался лежать на грязном полу, ползал паук с красной отметиной на спине.       Кубарем свалившись с последней ступеньки, Влад помчался вперед. Но не в спальню и не на кладбище он держал путь, чтобы забыть видение. Бежал мальчишка в сарай. Сегодня всё будет кончено, думал он. Всё будет кончено.