Проклятие Череватого

      Смех демонический, смех дьявольский, смех, которым могла хохотать только лишь тварь из самых страшных краев мироздания, громыхал над кладбищем. Настя была ни жива ни мертва: побелела, затряслась, захлопала раскрытым ртом, не в силах произнести ни слова.       — Мамочка, — шептали беззвучно ее губы, а глаза наливались чистым ужасом.       Череватый вспомнил себя в тот день, в день, когда жизнь перевернулась с ног на голову. Когда жизнь, прямо пропорциональная всему потустороннему, столкнулась вдруг лицом к лицу с силой дьявольской. Влад вспомнил, как пересохло в горле, как тело разом оцепенело. Как сердце забилось, ломая ребра, как страх запульсировал в венах… А теперь? Он что, обрек ее, эту глупую девку, тоже пережить такой опыт? Идиот!       Фигура, явившаяся женским образом, продолжала скалиться. Курчавые волосы, собранные на голове необузданным начесом, корсет, юбка-колокол, кружева, кринолин… она, ряженая в лохмотья эпохи эдак викторианской, выглядела, точно сумасшедшая, сбежавшая с маскарада.       — Ты… ты… — Настя, глотая подступивший ком к горлу, никак не могла выдать что-то внятное, — ты тоже ее видишь? Мне не кажется?       — Тебе не кажется.       Эх, сказануть бы сейчас колкость… но Влад сдержался. Девчонка вот-вот забьется в истерике, и подливать масла в огонь, который он собственными руками развел, не очень-то хотелось.       — Вставай, — шепнул Череватый требовательно, вперившись взором в жалкий комок черни, что звался его бесовским фамильяром. Чёрт лежал на снегу подобно трупу: не шевелился, не подавал признаков «жизни». Лишь мерцал в лунных лучах серо-черным свечением, как кучка пепла и трухи. — Не во имя Отца, не во имя Сына, не во имя Духа да не Святого Духа…       Влад всегда чувствовал энергетический луч, связывающий его с бесами: так он черпал от них силы и знания, а они, в свою очередь, как плату, забирали у подопечного энергию и эмоции. Вот и сейчас Череватый ощущал, как вспыхнула эта ниточка. По спине побежал холодок.       — Как же долго я тебя ждала, дорогуша, — щерилась тем временем гнилыми зубами чертовка.       Алые глаза, пожирая, смотрели на Настю. А несчастную девушку будто парализовало: она ни слова не могла вымолвить, ни крика выкрикнуть. Бедняжка лишь шум в ушах слышала и голос этот, пробирающий до костей.       — Должок за твоим родом. А по счетам платить надо. Бесплатно ничего не делается.       — Не во имя Отца, не во имя Сына…       На чёрные молитвы сущь не шибко культурно отреагировала — расхохоталась хрипло, демонстрируя гнилые клыки:       — Шепчи-шепчи, бельфегоровский прихвостень, — бесятина не прихрюкивала, а скорее подкаркивала от раздирающего ее смеха. — Можешь всех позвать, я всех порву. А ты, детка, — глаза ее метнулись к Насте, — готовь плату.       Рыженькую словно оглушило. Она, мечтающая проснуться от сюрреалистичного, кошмарного сна, не могла даже ресницами пошевелить, чтобы сморгнуть слёзки.       — Не приближайся, — Влад инстинктивно подался вперед, как бы заслоняя собой девчонку. — Она тебя не звала. Уходи по-хорошему или по-плохому разговаривать будем.       Чертовка сложилась пополам, и от смеха ее, оглушительного, боль причиняющего, чуть ли не земля задрожала.       — О, Хозяин! — взмолилась чернь, продолжая хихикать, как озорная школьница. — Не зря Он любит род человеческий. Вы такие смешные!       Ухмыльнувшись напоследок совсем не благосклонно, гостья из нижних миров начала обращаться в тень — задумала что-то, пакостница. Лихим движением из-под её каблучка выбрался «оживший» бес и, схватив противницу за шею, повалился с ней наземь.       — Падла! — шипел он, вжимая мерзавку в замерзшую поверхность могилы. — Проблядь подкопченная!       Видимо, прошение Влада слишком долго доходило до адресатов, ибо Воин явился лишь тогда, когда его помощь уже не требовалась. Правда, рычал он так воинственно, что, казалось, уничтожил бы ораву недругов одним только взглядом.       — Держи эту тварь! — скомандовал Череватый, но бес отчего-то не спешил повиноваться. — Оглох, что ли? Убери ее! Живо!       — Ты не чуешь разве? — игнорируя человеческие приказы, бес обращался к Главарю, что был слегка занят борьбой с непокорной чертовкой. — Чуешь, Силой пахнет? Нельзя препятствовать.       Словам соратника чёрт, кажется, внял. Во всяком случае, он оторвался на миг от соперницы и вскинул на однополчанина алоглазый взгляд. Смотрел долго, пристально. Размышлял.       — Эй! — заволновался юный колдун. — Что происходит?       Пока бесы безмолвно обсуждали нечто, недоступное смертным, чертовка, изловчившись, высвободилась из лап захватчика и взмыла ввысь черным, мерцающим облаком. Расхохотавшись, будто бы клич победный издав, она ринулась к Насте и Владу, и ребят, точно крылом, накрыла беспросветная тень.       …Городская площадь. Сумерки. Люди, несмотря на поздний час, покидают дома…       …К столбу привязана молодая девушка. Волосы грязные, сальные. Одежда изодрана. Лицо покрыто синяками и ссадинами…       …Пока некто, разодетый весьма нарядно, зачитывает с пергамента обвинения, она шепчет, еле двигая опухшими от побоев губами:       — Только не покидай меня. Не покидай, пожалуйста.       — Я с тобой, дитя, — отвечает ей кто-то ласково, и Влад видит, как рядом с осужденной проявляется тень. — Я с тобой до самого конца. Ничего не бойся…       …Время замирает, будто назад возвращается. Кадрами проносится жизнь молодой девушки. Её подружки, её мама, сестры. Отец, трудящийся кузнецом. Она, младшенькая, совершенно беззаботная и очаровательная, по вечерам вышивает, а днем собирает цветы и ягоды. Неиспорченная, светлая девочка однажды в лесу становится жертвой насильника…       …Чердак, веревка, слезы градом. Чувствуя себя грязной, навеки униженной, красавица делает шаг и повисает в воздухе…       … Падение. Кашель. Расплывчатый силуэт…       ...— За неподчинение Церкви, за неподчинение законам Божьим, — оглашает приговор тот самый ряженый, а глаза девчонки рыщут по толпе, — тебя мы признаем вероотступницей. Колдуньей, ведьмой, еретичкой!       Толпа ликует. Каждый соглашается с глашатаем бурными овациями, и даже семья заблудшей кивает головами.       По лицу, испещренному рубцами, текут слезы. В полнейшем отчаянии девушка опускает глаза и, смотря себе под босые ноги, вспоминает...       …Старшая сестра едва не умирает при родах. Но младшенькая спасает ее заговорами…       …Вспышка тифа. Люди мрут прямо на улицах. Мама при смерти, и ничего ей помочь не способно…       …Младшенькая, поглаживая по грудке верного ворона, молится за мать, держа в руке толстую, черную свечку…       …Тонкие пальчики вяжут травяные сборы. Полынь, зверобой, лаванда — всё в котел идёт, и отваром этим младшенькая буквально возвращает отца с того света…       ...— Ведьма! — кричат хором старшая и средняя сестры, и толпа их всецело поддерживает.       — Заклинательница демонов! — вторит им мать, тряся кулаком в воздухе.       И всё для того, чтобы после жить спокойной, размеренной жизнью. Не заклейменными, не опороченными. Никак не связанными с колдовством и веретничеством…       ...— Мне страшно, — шепчет осужденная, и слезки на холоде превращаются в льдинки.       — Я с тобой до конца, дитя. Осталось немного…       …Кожа горит, одежда плавится, но душевная боль застилает физическую. Осужденная уже не кричит — смотрит, не осознавая реальности, на лица родных, что ее предали…       …Вокруг кострище, языки пламени. А ей почти не больно, она ничего не чувствует. За секунду, отделяющую от полного забвения, девушке является фигура в капюшоне и смотрит она прямо в душу алыми зенками…       …Ведьма смеется, смеется от отчаяния. И чернокрылый ворон взмывает над пепелищем вверх…       Настин крик вернул всех к реальности. Видения прекратились, и Влад осознал себя на погосте, прижимающимся спиной к чьему-то скудненькому надгробию. Рыжая же, охваченная чистым ужасом, орала на всю округу, отползая от нависающей над ней чертовки.       — Считай, это для общего ознакомления, — хохотнула бестия. — А это, — улыбнулась она, откинув прядь волос с лица, — уже более личностное.       Коснувшись лба юной девушки, сущь перенесла её в далекие пространства, открывая мир теней и мглы. Влад посчитал необходимым присоединиться — схватил Настю за руку и зажмурился, тотчас ощутив всё, что ей транслировала беспощадная чернь.       …Пропащинск, покосившаяся избушка. Седовласый мужчина, прихрамывая, выходит на крыльцо, а навстречу ему, распахнув калитку, бежит рыжеволосая девочка. Он хватает малышку на руки и кружится, подняв её в воздух, позабыв совершенно про радикулит и все свои болезни…       …Ночь, холодно, опять приступы. Мужчину тошнит, то и дело выворачивает наизнанку. Откашлявшись, он утирает рот тыльной стороной ладони и видит на руке капли крови. Внимательно, даже пристально за ним наблюдает ворона, постукивая клювом по окну…       …Подвал, банки с соленьями. Веревка в руках, на столе записка. Старик вешается на крюке, но его тело, забившись в судорогах, с грохотом падает на пол. Над ним воронкой вьется серо-черный туман и из него вырисовывается женский силуэт в лохмотьях…       …О лечении дед не мечтает — в карманах копейки, в паспорте цифры неутешительные. Он живёт жизнь от лета до лета, мечтая поскорее повидаться с внученькой. Колдует редко, обрядами не грешит — куда чаще знахарством промышляет:       — Себе не помочь, так хоть другим помогу, — рассуждает он сам с собою, переливая в склянки чудодейственный отвар…       …У покореженного забора паркуется внедорожник. Малышка, едва двигатель глохнет, открывает дверь и стремглав несется к любимому деду. Сноха и сын, оба с недовольными лицами, оба с пустыми руками, идут в гости к старику, на их взгляд, подающему первые признаки деменции…       …Скандал, ругань, жуткие обвинения. Сын в сердцах проклинает отца, услышав от него бред про Силу и знания для Настеньки. Схватив перепуганную дочку, он, женой науськанный, стремительным шагом покидает родительский дом. Девочка, рыдая взахлеб, стучит кулачками по стеклу и смотрит из удаляющейся машины на дедушку, оставшегося на крыльце с разбитым сердцем…       ...— Асенька, — шепчет старик, и скупая слеза катится по его морщинистым, впалым щекам. — Асенька... моя Асенька…       — Хватит! — кричит срывающимся голосом девушка, и туманные образы вновь распадаются на крупицы.       Она плачет, плачет навзрыд и, возможно, впервые разозлилась не на шутку. Смотря смело в глаза чертовки, она так же криком заявляет ей:       — Уйди! Тебя не существует! — и подскочив на ноги, бежит прочь с погоста.       — Вот и познакомились, — хихикает гнилозубая и кидает на Влада взор кокетливый: — Что расселся? Догоняй! Догоняй, пока дел не натворила.       Череватому всегда было плевать на судейство после смерти — его душа и так запятнана. Грехом меньше, грехом больше. Но что-то дурацкое кололо в груди и звало бежать следом за этой чокнутой. Быть может, совесть, давно отодвинутая на второй план гордыней и напускным равнодушием.       — Стой! — звал он силуэт, мелькающий впереди, за которым никак не мог угнаться. Хоть и знал Влад дорожку, как свои пять пальцев, все равно умудрялся спотыкаться. Да ветки корявые лицо царапали. — Стой, полоумная! Убьешься же.       Накаркал или предвидел? Споткнувшись о корни деревьев, Настя упала на колени. Обвив себя за корпус, девушка завыла вдруг, словно волчица подле щенят, перебитых браконьерами. В этом плаче было столько боли и страха, что аж внутри похолодело.       Неужели Влад проживал те же чувства? Он и забыл уже, как плохо и одиноко ему было. Привык. Но тогда ему требовался кто-то, с кем не страшно поделиться новой реальностью. Ужасной, абсурдной, такой, которой ты, скептик и циник, объяснения найти не можешь.       — Ну что ты воешь, как псина на цепи? — таким образом утешал девчонку чернокнижник, усевшись рядом.       Стоило ему разместить свою руку на ее плече, рыжая встрепенулась и кинулась на него с кулаками:       — И зачем я только с тобой связалась?! От тебя одни неприятности!       Ее истерика ему была понятна. Он тоже отрицал, он тоже всех и вся ненавидел. Тогда, четыре года назад, Владу казалось, что он марионетка в кукольном театре, и кто-то всевластный дергает за ниточки, вовлекая его, абсолютно безвольного, в действо алогичное, в действо на грани с безумием.       — Пошли со мной.       — Куда опять? В гости к Дьяволу? — широко распахнув глаза, она сыпала претензиями. Говорила громко, почти кричала, и губы ее тряслись уже не только от страха, но и от злости. Не получив ответа, она фыркнула и запричитала, разминая ушибленную лодыжку: — Это бред какой-то. Бред и только! Я проснусь и всё забуду. Забуду, да. Ничего этого нет…       Знакомые слова. Да и желание отказаться от суровой реальности тоже знакомо. Влад даже мысли допускал о собственном сумасшествии — это принять ему было куда проще, нежели существование потустороннего.       — Вставай, — Череватому надоело сюсюкаться. Проснулась нетерпимость, и тон его обледенел, как голые ветви на морозе. — А будешь кочевряжиться, оставлю в лесу ночевать.       Настя, продолжая страдать от подкожной дрожи, выглядела настороженной. Кажется, ей прогулки в компании чернокнижника не пришлись по душе, и именно в нем она видела причину всех своих несчастий.       — Пошли уже, холодно. Отведу тебя в безопасное место.       Погорячился Влад, назвав дом на перекрестке местом безопасным. Тем не менее Настя, что всё ещё надеялась на спасение, ему в который раз доверилась.

***

      — Я уеду, — смотря перед собой затуманенным взглядом, повторяла снова и снова рыженькая. В руках кружка с горячим питьем, на ногах, ватных, все ещё трясущихся, плед, на плечах шинель в дырках. — Я уеду и никогда больше сюда не вернусь. Мне всё это снится. Это всё сон. Сон, дурной сон…       Скулеж, всхлипы, причитания Влада раздражали дико. Какова плутовка! А увидь она бесятину один на один, что бы с ней сталось? Коньки бы сразу отбросила?       — Трусиха, — шепнул он невольно. К счастью, Настя, погруженная в анализ увиденного, не реагировала. Как завороженная, пялилась на стену и успокаивала саму себя вслух. — Баб Дусь, можно и мне горяченького?       — Сейчас, голубчик. Сейчас, мой хороший.       Евдокия Николаевна закопошилась, загремела чашками. Застали её ребята, на удивление, не за обрядом — сидела, как полагается её сверстницам, за пряжей да новости слушала.       — Ты как в дверь затарабанил, я чуть из тапочек не выпрыгнула, — хохотнула старушка, заметно исхудавшая за последний год. Руки, в венах и морщинках, разливали по чашкам отвар, а глаза, тусклые и мутные, глядели испытующе на юнца. — Ночь-полночь на дворе, а вам, молодежь, не спится.       — Я проснусь. Это всё сон, сон да и только, — продолжала утешать себя Настя, покачиваясь взад-вперед.       — Расскажешь? — чуть слышно спросила парнишку Евдокия Николаевна. Признаться, спутница его выглядела, мягко говоря, странно.       — Она из наших. Тоже их видит.       — Бедная девочка.       Как тут не пожалеть? Ведь в понятие «наша» входит многое — не только самоубийца, доведенная до отчаяния, а также яснослышащая, яснознающая, колдунья, чернокнижница, ворожея… ведьма, одним словом. Чуткая до бесовского проводница двух миров.       Такими категориями Настя о себе никогда не мыслила. Но Влад сделал ей «одолжение».       — Ты выпей, выпей, моя хорошая, — баба Дуся погладила рыженькую по голове. — Легче станет. Вся тревога уйдет.       Настя будто очнулась. Просканировала пространство, украшенное пучками полыни и фигурками из воска, с подозрением вгляделась в лицо старухи:       — У вас тут секта, да? — выдала девчонка, сощурив глазки. — Секта! — соскочила она с места и швырнула кружку с отваром об пол. — Вы мне что-то подмешали?       — Да Бог с тобой, дитё. И без тебя грехов предостаточно.       — А этот урод? — качнула девчонка головой на Череватого, лицо которого позеленело от досады. — Ты мне что-то дал? Признавайся!       Влад закипал. Из последних сил он сдерживал своё желание обругать, обматерить и проклясть эту придурошную.       — Ой, дитё, дитё… — заохала баба Дуся, присаживаясь на тахту. — Хотела бы я, чтобы всё это, — она обвела рукой хату, имея в виду весь Пропащинск, — чтоб всё-всё оказалось кошмаром. Но мне уже девятый десяток, а всё проснуться не могу.       Настя слушала Евдокию Николаевну, поджав губы. Ноздри раздувались, из них чуть ли не ледяной пар от злости шёл. Тело, натянутое струной, агрессивная поза, уголки губ, враждебно опущенные… да, прогулки под луной рыженькая не оценила.       — Поверить в это сложно, — подал голос парнишка, — но придется. Привыкнешь, в конце концов. В какой-то момент даже начинает нравиться играть по их правилам.       — По чьим правилам?       Вопрос остался без ответа. Да и разве нужно воздух сотрясать, когда всё на поверхности.       — Я, пожалуй, выйду из игры, — от девушки повеяло небывалой решительностью. Вероятно, еще никогда она не была так уверена в себе и своих действиях. — Права была мама. Место мне в психушке.       В глазах заблестели слезы. Сморгнув, утерев мокрые щечки, Настя скинула с себя поеденную молью шинель, переступила осколки и двинулась к выходу.       — Брысь! — отбрыкнулась она от любвеобильного Васьки, что ластился о ноги незнакомки.       Котяра, получив ни за что сапогом под зад, поворчал, помурчал и запрыгнул на теплую печку. Облюбовал он дом бабы Дуси, как свой собственный. Нечисть тут хоть и появлялась, но в разы реже, чем в имениях дяди Коли.       — Стой, придурошная! — Влад проявлял эмпатию как мог. По мере своих возможностей.       Но дверь хлопнула, и рыжая, противясь ноябрьским ветрам, отправилась по дорожке в хутор. Провожая ее фигурку печальным взглядом, баба Дуся продолжала причитать:       — Пропадет девка. Ой, пропадет.       — Не накаркай, баб Дусь, — просипел чернокнижник и отхлебнул чудо-отвар, приготовленный старой ведьмой.       С фонарного столба за рыженькой наблюдала ворона. Она каркнула изо всех сил, и в звуке этом читалось нечто, похожее на хриплый хохот.

***

      Влад зимы обожал. Как правило, на кладбище таскаться по снегу никто не хотел — хуторяне отсиживались дома, глуша самогон под сальце. Посему Череватый, не боясь, что его прервут или заметят, в разгар дня ворожил у одной из могил.       Колдовской инвентарь не изменен: зеркало, свечи, черный платок. Вот только…       — Ты не охренел случайно? — возмущался ведун, затеявший спор с наглой бесятиной. — Я тебя что, упрашивать должен?       — Плату давай! — Главарь, балансируя, прогуливался по металлической оградке. Настроение его рабочим не назвать, скорее, шаловливо-игривым. — Обленился, охамел в конец, валандай безродный. Зовешь по поводу и без.       — Рожа не треснет?       — Тебе сложно, что ли, водочки плеснуть? — бес состряпал жалобную рожу, с каким коты поесть рыбки просят. — Жадный ты больно, рожа кисейная! Захочу, деньгами откупаться тебя заставлю, понял? — чёрт взбесился и закружил тенью, поглотив Влада в эпицентр демонического смерча.       — Отвали! — замахал руками парнишка, будто не знал, что делу это не поможет. Но был у него в загашнике один неплохой способ воздействия: — Не во имя Отца, не во имя Сына…       — Пизди-пизди, приятно слушать!       — ...катись до бабки, уходи отсюдово, — шипел, прикрыв глаза чернокнижник, — уходи, уходи, уходи…       — Эй! — бес завис в воздухе, чувствуя, что начинает растворяться. — Чего делаешь-то?       — Всем спасибо, все свободны! — Череватый, помимо молитв, и желчные две копейки вставлять успевал. — Уходи, уходи, уходи… не во имя Духа да не Святого Духа…       Подействовало. На погосте вновь воцарилась тишина. Даже слышно было, как в лесу белочки по веткам прыгают.       — Беса сбагрили, — хлопнул колдун в ладоши, — можно и поработать!       Но не тут-то было. Стоило парнишке поджечь заговоренные свечи, скрипнули кладбищенские врата.       — Ебанный пиздец.       Влад спешно засобирался: свечи задул, платок сложил с инструментами, принялся запихивать в рюкзак магическое зеркало.       — Опять ты?! — насупился юноша, ведь из-за плеча увидел фигурку своей старой знакомой. Огненно-рыжая шевелюра в лучах солнца смотрелась куда выигрышнее, чем в серебристых: горела пламенем, отливала медью и золотом. — Чего тут забыла?       Настя, признаться, не надеялась повстречаться с этим чудиком вновь. Пряча от него глаза и соблюдая обет молчания, девушка шла к могиле деда, старательно делая вид, что, кроме нее одной, на кладбище никого больше нет.       — Язык, что ли, проглотила?       Она не отвечала. Нос задрала, якобы, тут самая умная, а ты, Череватый, так — отброс общества. Во всяком случае, так показалось Владу, самолюбие которого было задето не на шутку.       — Ну и пошла ты, — на сей раз тише высказался он, бессознательно не желая ее разозлить или обидеть, и вернулся к своим черным делишкам.       И всё бы ничего — настроился, даже образы зароились, а эта рыдать удумала. Ее всхлипы в условиях обостренных чувств и ощущений Влад слышал, как крик утопающего. Грязно выругавшись, горе-колдун потушил свечу. Бесполезно! Не получится сегодня попортить любимых соседей.       — Она ко мне приходила, — заговорила Настя тихонько. Будто знала, что Череватый устремил к ней всё своё внимание. — Говорит, я должна ей. За дедушку.       Ну как на такое не повестись? Череватый, позабыв про планы и обязательства, подхватил рюкзак и перебазировался к старой знакомой.       — И зачем ты приехала? С ним поговорить хочешь? — парень кивнул на черно-белое фото, откуда на визитеров смотрел седой мужчина с проникновенным взглядом.       — А можно?       В глазах её, помимо слёз и скорби, было столько надежды, безмолвной мольбы. Настя хотела попросить о помощи, но боялась последствий, которые поджидают на той стороне.       — Мне страшно, — она закрыла личико варежками. Смешными такими, несуразными. Никак не сочетающимися с ее расфуфыренным внешним видом.       — Какая же ты плакса. Чуть что, сразу в слезы.       Замечание Настя пропустила мимо ушей, ведь этот парень — единственный, кто верит, что она не чокнутая. Терять такое общение, пусть и не очень пахнущее дружбой, ей не хотелось.       — Ко мне кто-то приходит во снах, диктует что-то, показывает, — сквозь всхлипы делилась девушка, — и как с этим жить и совладать, я не знаю!       — Прими это, — Влад пожал плечами, и выглядело это слегка обреченно. — Других вариантов у тебя нет. Ты уже на крючке у Силы. Раз тебя вытащили из петли, считай, ты служить обязана.       — Я не просила себя спасать. И тебя, — тон ее стал обвинительным и враждебным, — тебя тоже не просила мне чертей в зеркалах показывать!       Кажется, те видения, бесы и черти, выбравшиеся из нави в явь, Настю глубоко травмировали. Да и тот факт, что дедуля колдовством промышлял, еще и внучку в должницы записал, ей принять было сложно.       — Почему он ко мне не приходит? — губы затряслись, на снег капнули слезы. — Обиду на меня держит, да?       Удивительно, но даже в этом Влад ее мог понять. Руся ведь тоже брату ни разу не снилась, на зов никогда не шла. Но юный чернокнижник сестрёнку щадил — поднимать кого-то из могил против воли не брезговал, лишь её не трогал.       — Можешь сама спросить. Хочешь научу?       Настя сомневалась. Целую вечность девушка взвешивала все «за» и «против», чтобы понять наконец, что пути назад нет.       — Хочу.