Проклятие Череватого

июль 2009-го…

      Воскресная служба была сродни комедийному кино, где заурядные актеры играют мудреные роли — хуторяне, одетые в лучшие наряды и не запятнанные солодом штаны, занимали, толкаясь, места в Божьем храме. Праведные рожи их, как масленичные блины, бликовали жирным блеском в свечей сиянии. Лики святых, встречающие нежданных гостей, едва не замироточили горькими, кровавыми слезами.       Чуть отстранившись от маменьки и отца, заглядывающих в рот молодому дьякону, Влад наблюдал, как батюшка — не по-христиански толстый мужик — читает свою заунывную литургию: голос его гремел по нефу, точно гром, а тон был авторитарен и склонен претендовать на беспричинное, безрассудное поклонение. Видимо, верил этот премерзкий поп не только лишь в Христа, но и что прихожане не переросли пока эру позднего неолита.       — А я Любаню оприходовал вчера! Орала, як свинина!..       Обернувшись, юный Череватый обнаружил группу не представительных на вид мужчин, лица которых раздуло от пиршеств предыдущей ночи. Похождения свои они описывали в сочных красках и цветах, не стесняясь никаких, даже, казалось бы, интимных деталей. Кто, кого, сколько раз и куда — чем не повод воробью построить из себя гордого павлина?       — Слава Всевышнему! — гаркнул поп и толпа глубоко верующих задекларировала хором:       — Слава! Слава! Слава!       Та самая Любаня — пухлая женщинка с одутловатым лицом — склонила голову в показном благочестии. Прямо Сикстинская мадонна с младенцем Иисусом на руках, сошедшая с полотна Рафаэля Санти: хорошая, мудрая, с невинной улыбкой на устах, а не кувыркающаяся с толпой гуляк в сенях.       По ходу службы жители хутора, к несчастью, начали петь; их голоса то повышались, то утихали в традиционной народной обедне. Мадам Череватая присоединилась к всеобщей разноречивой мольбе, и от ее фальшивой набожности Влада чуть наизнанку не вывернуло.       — Куда намылился? — одернул его за плечо отец и насупился, испытывая греховный гнев под куполом церкви.       — Я на улице подожду, — изловчился вырваться из лап изувера паренек и добавил тихонько: — От вас лицемеров подальше.       Воспользовавшись тем, что родитель не станет учинять перед соседями скандал, юный Череватый заторопился на выход. От благостных рож, которые в другое время изрыгают проклятья и брань, ему хотелось сбежать поскорее. Душно и шумно, июль на дворе, в маленькой церквушке дышать абсолютно нечем. В какой-то момент бесстрастные лики святых стали корчить Череватому чертовски страшные, пугающие мины.       Сквозь толпу прихожан юноша пробрался на крыльцо и сложился пополам, расположив ладони на острых коленках. Казалось ему, что воздух в церкви метаном пропах или чем-то едким, что отторгает природа (или душа?) человеческая.       — Владька, погоди! — малышка Руся бежала за братом след в след и кое-как преодолела путь из зевак, сердца строго по воскресеньям излечивающих. — Еле догнала! — ворчала, как бабулька, девчушка шести лет и стала отчитывать на чем свет стоит старшенького: — Не бросай меня больше никогда! Ты же знаешь, мне одной очень страшно.       — Прости, — буркнул, осознав свою ошибку, Влад и приобнял сестренку, щечки забавно надувшую. — Пойдем в тенёк. Подождем этих двух. Без дозы кагора их из храма все равно за уши не вытянешь.       Юные Череватые вниз по ступенькам пошли и завернули на площадку, где когда-то власти замышляли возвести фонтан освежающий. Планы, увы, осуществить администрации не удалось — из постройки остался лишь рукомойник и плита бетонная. В качестве бонуса там разместили новую скамью и даже сконструировали овальной формы две клумбочки. Не рокарий и не изысканный, конечно, цветник, но и такое сойдет для хуторян, не видавших столичных изысков.       — Ох, и печет сегодня, детвора! — причитая, помахала Череватым сопровождаемая черным котом баба Дуся.       Она, ряженая в белоснежный платок, шла по ту сторону церковного забора с какой-то котомкой подмышкой. И пока Руся, вырвав ладонь из брата руки, рванула вперед и нырнула меж прутьев, дабы обнять эту милую старушку, Влад себя на мысли странной поймал, мол, никогда в своей жизни не видел седовласую соседку у храма или на службе…       Протяжное карканье Череватого от дум оторвало; тряхнув головой, он огляделся, выискивая обращающегося к нему ворона. Помнится, и на отца как-то раз чернокрылый напал, то ли гнездо охраняя, то ли почуяв в нем человека подлого. Не найдя птиц ни в небе, ни на ветках елей, Влад скользнул взглядом по той самой скамье, где странного человека заметил: стройный мужчина, будто бы прибывший издалека, глядел на Божий дом со смесью презрения и очевидного любопытства; на нем был строгий, цвета индиго костюм, а поверх — свободного кроя пальто серо-дымчатое; в руках его держалась длинная трость с кованым и, как звезда, блистающим в лучах солнца наконечником. Да, неподходящий он выбрал на сегодня наряд, но пекло полуденное будто бы его не касалось. Бледную кожу, кою загар не покрывал, похоже, никогда, не посрамила ни одна испаринка.       Влад нерешительно на месте пыль притоптал — отправляться на площадку и чей-то покой нарушать робкому пареньку не хотелось. Но пот, струящийся по лицу, и липкая духота заставили юношу всё-таки заковылять вперед неуверенно.       Мужчина, ухмыляющийся сам себе как-то вскользь, на мгновение взгляд от цервкушки отвел и встретил им Череватого.       — День добрый, — приветственно кивнул господин в пальто и улыбнулся вполне себе не отталкивающе.       Влад проглотил нервный комок — контактировать и общаться с людьми он не умел, не практиковал и не желал, в принципе. Тем не менее юноша, который не от родителей, а из книг вежливость постигал, выдавил из себя почти нейтральное:       — Здравствуйте.       Мгновенно отведя от незнакомца взор, он неуклюже засеменил по дорожке к рукомойнику. Как путник в пустыне, видящий только оазис впереди, он шел шаг за шагом, думая лишь о желанной влаге. Увы, умывальник оказался пуст — в ладони Влада, коснувшиеся язычка, воды не упало ни капли. Юноша чертыхнулся, чувствуя, что от беспощадной жары вот-вот в обморок упадет или словит удар солнечный.       Череватый вздрогнул, когда мужчина потянулся вперед и глухо стукнул три раза по рукомойнику тростью.       — Попробуй еще раз, — посоветовал он и странно ухмыльнулся, вернувшись в прежнее положение.       Проглотив теперь и дыхание, Влад повторил свой жест, желая воды испить и хоть немножечко освежиться — прохладная струя, будто бы солнце не нагревало весь день металлический бак, окатила его раскрытые ладони.       — Вуаля!       Глянув на мужчину из-за костлявого плеча, юноша удивился его самодовольному виду — безумец в пальто улыбался так, словно заставил работать давно заржавевшую машину времени. Одно смущало Череватого, если честными быть — несло от этого джентльмена в высоких сапогах за версту серой и порохом. Иль пожаром, который дом покрыл, в котором творилось бесчинство и верховодили бесы.       — Благодарю, — пробормотал, несмотря на зловоние, Влад и трижды окатил лицо прохладной водою.       Облегчение настигло мальца тот же час, как капли коснулись его разгоряченной кожи. Мысли приобрели ясность, голова перестала гудеть, картинка начала быть менее мутной.       — Благо-дарю… — подчеркнуто на слова одну фразу разбив, повторил за Владом человек в сумеречном костюме. Изречение его в воздухе повисло, как дымка над огнем, но не продолжилось дополнительным рассуждением.       Юный Череватый, испивший воды, протер тыльной стороной ладони подбородок, окропленный каплями. Он смотрел на мужчину, что явно пытался завести разговор, но и представить не мог, какие темы этот ферзь возжелает затронуть.       — Люди благодарны в той самой степени, в какой склонны мстить. Никогда не задумывался об этом? — господин, что восседал вальяжно на скамье, одарил подростка проницательным взглядом. Взор этот он полуулыбкой смягчил, которая чуть уголок его рта приподняла и расправила.       Владу подумалось, будто после такого начинается диалог, но он не знал, как с данностью этой взаимодействовать. Юноша считал, что не имеет в запасе достаточный потенциал, чтобы с незнакомцем парировать о чем-то философическом.       — Ну, что молчишь? Ты достаточно большой, чтобы иметь на сей счет свое собственное, независимое мнение.       Растерянный Череватый плечами пожал, не найдя, каким ответом удовлетворить охотливого до бесед мужчину. Но тот не расстроился — губу задумчиво пожевал и воззрился вновь на облезлую церквушку:       — Золотые кресты… Хм-м…       Тон его некую интригу хранил, а также эдакое сложно вычленяемое презрение. Смотрел он всё время на храм взглядом таким, каким смотрят инквизиторы на костер, полыхающий под ногами колдунов и ведьм.       — В церквях нынче развёрнута такая грязь, что их язык не поворачивается назвать святилищем. Пока горит лампада, кто-то думает о пороках и грехах и ни на йоту не чувствует вины за совершенное, — взор незнакомец вновь на мальчика скосил и глаза его полыхнули пурпурными искрами: — Тебе должно быть стыдно, что ты стоял под одним потолком с этими людьми и дышал с ними одним и тем же воздухом.       Череватого такие претензии не то что бы сбили с ног, но присесть на краешек скамьи ему захотелось срочно. Он осторожно осел, держась от человека на расстоянии вытянутой руки, но этот ряженый интурист пододвинулся к нему почти вплотную, близко-близко.       — Я… — Влад не понимал, почему бессознательно идет у чужака на поводу, но оправдаться посчитал необходимым, — я ж не знаю, кто из прихожан — зло, а кто — добро. Я думал, в церкви нет разницы, кто конкретно приходит за прощением.       Оппонент его сощурил глаза и повел бровью так, как если бы нашел данный ответ не банальным, а место быть имеющим.       — И впрямь, что это я? — закатил он глаза и выдавил из себя незатейливую улыбку. — В конце концов, что бы делало добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? — голос его в следующую минуту стал скрипучим и сухим, как калитка, ведущая в дом бабы Дуси: — Вот ты куда побежал прятаться от солнца и жары? Ко мне, мой мальчик — под тень могучих деревьев.       Череватый в силу возраста никаких сакральных смыслов не искал, не пытался вдумываться или смотреть на мир шире. Слова незнакомца его не поразили до глубины души, скорее, его общее поведение несколько настораживало. И, кажется, человек в пальто это ощущение распознал, посему, протянув вперед правую руку, расплылся в очередной ухмылке:       — Иван Иванович Абаддон! Генерал в отставке и поболтать любитель.       Череватый не без опаски пожал его ладонь, вглядываясь в глаза, оттенку которых никак не мог подобрать верное определение: бурый, сангиновый, охра, махагон… они переливались от медной палитры до золотисто-кофейной.       — Влад, — промямлил мальчонка, который уже успел пожалеть, что доверил свои пальцы в лапы этого человека. Рукопожатием он странным подростка одарил — необычайно жарким, цепким и крепким.       — Признаться, я удивлен, — хмыкнул лукаво Абаддон и высвободил наконец-таки ладонь юноши. — Думал, молодежь не вхожа в Божий дом. Верить в Бога — это же не модно и скучно.       Череватый не стал долго подбирать слова и выдал то, что и вправду считал первостепенной причиной воскресных служений:       — Я думаю, большинство людей верят в Бога просто так. Типа на всякий случай.       Абаддону словно нравилось, как резонирует с его всепоглощающей властностью страх, что источает этот хиленький, неуверенный в себе мальчишка.       — А ты?       — Кхм-кхм… Что я?       — Ты в кого-нибудь веришь?       Юноша взор опустил уныло к ногам и процедил почти неслышно:       — Я ни во что не верю.       Нет, Влад не циник и не ориентирующийся на книжных героев нигилист. Он всего лишь подросток, который успел во всем разочароваться и во всех разувериться.       Абаддон поиграл пальцами, что держали трость, и в свете солнечных бликов заиграл сизым пламенем массивный сапфир, зажатый в тисках его серебряного перстня.       — По-твоему, Бога нет? — спросил он, как бы интересуясь невзначай. — Тогда кто же всем этим, — он обвел взглядом пространство, — занимается и управляет?       Не поднимая головы, Влад плечами пожал — ему думалось, будто его, как букашку, в песок каблуком сапога армейского втаптывают.       — Считаешь, это человек за мирозданием следит? Маршрутизирует, направляет?.. Пф, да род людской не в состоянии планировать даже на смехотворный срок! Никто не может поручиться, что проснется поутру, но почему-то каждый заводит на завтра будильник.       Развернувшись вполоборота, Абаддон скулу подпер кулаком и закинул ногу на ногу, языком тела выказывая, как жаждет услышать ответное мнение. Череватый от его внимания опешил слегка и, проморгавшись, заговорил, робея:       — Ну… человек смертен. И что с того? У него все равно есть право не задумываться, что завтра случится что-то плохое.       — Конечно, мой мальчик. Такое право никто не отменял. Но куда хуже, что человек понятия не имеет, не что сулит завтра, а чем закончится его сегодняшний вечер.       Иван Иванович опять посмотрел на юного собеседника так, будто бы настала его очередь отбиваться аргументами. Череватый, посчитавший нужным пальцы нервно перебирать, опустил глаза вниз и поделился планами:       — У нас сегодня застолье, так что я знаю наверняка, чем закончится мой еще один вечер. Придут гости, мать достанет наливку, самогон, а отец…       — …напьется до чертей и отстегает тебя ремнем до беспамятства, — с нездоровой долей веселости закончил мысль за Влада Абаддон и подкрепил страшные слова не менее жутким жестом: провел большим пальцем поперек собственного кадыка и, высунув язык, скорчил комичную «трупную» рожицу.       Глаза Влада увеличились от негодования вширь и Абаддон, до этого казавшийся юноше адекватным, решил добить его гадкой пантомимой: мужчина изобразил, как затягивает вокруг шеи петлю, и, издав характерный звук, продемонстрировал, как она с хрустом надломляется и в бок кривится.       Влад — душа импульсивная — со скамьи вскочил и, задыхаясь возмущением, как трещотка, выпалил:       — Вы что, совсем уже «того»?! Из психушки военной сбежали или, может, Вы одержимый?       Абаддон не оскорбился, не стал сердиться с поведения юнца — он захохотал так истерически, что в разные стороны света разлетелись птицы.       — Одержимый! — Иван Иванович, по скамье стуча кулаком, смеялся взахлеб и даже не заботился взять себя в руки.       — Пошел к черту!.. — фыркнул уставший лицезреть клоунаду Влад и засеменил прочь от этого психопата. — Придурок больной, — пробормотал юноша себе под нос и добавил некультурное: — Пиздец какой-то.       Навстречу братишке Руська неслась, которая наконец-то распрощалась с горячо любимой ею бабой Дусей:       — Владька, ну что ты грустный такой? Улыбнись! У тебя же сегодня день рождения.       — Я просто счастлив, — огрызнулся паренек и оглянулся назад, дабы удостовериться, что псих его не преследует.       Скамейка к тому времени стала пуста. Испарился интурист, как, черт подери, нечисть!       — Не вредничай, — Руся дернула брата за накладной на джинсах карман и молвила голосом, каков присущ умудренным опытом женщинам: — Баба Дуся говорит, жизнь мигом пролетит, так что, по-моему, надо каждому дню радоваться.       Ее улыбка и ее транслирующие свет глаза смогли прогнать из души именинника грозовые тучи. Как ни крути, любому человеку проще жить, когда знаешь, что ты кому-то важен и нужен.       — Сына! — в толпе выходящих из церкви прихожан Влад различил датый хрип мадам Череватой. Супруги, покачиваясь, спускались по крыльцу и звали детей, мечтающих от родителей как можно скорее сепарироваться: — Русланка, Влад! Идите сюда! Еще стол собирать и в огороде прибраться надо.       Покоя в груди как и не бывало вмиг — поселился там вновь холодок тревожный.       — Пошли, дружок, — натянуто улыбнулся девчушке брат и, ссутулившись, зашагал навстречу тем, кто считался им отцом и матерью.       Абаддон, на спинку скамьи руку по-барски возложив, внимательно смотрел, как удаляется силуэт горемычного мальчонки. Смотрел и ухмылялся, видя, как над юношей начинает медленно воронка мощь набирать, из тьмы и бездны его легионом саранчи порожденная.       — Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…       Генерал щелкнул пальцами и рядом со скамьей туманная дымка взорвалась, из которой проявился образ юноши в не менее элегантном пальто, «сшитом» по его ладной фигуре. Отличало мужчин лишь присутствие трости у одного, а у второго — наличие фривольно повернутой набок треуголки, водруженной на голову.       Подмастерье, явившийся на покровителя зов, сделал носом глубокий вдох и прищурился, глядя вслед юному Череватому. Точно охотничий пес, от которого не сбежит ни заяц, ни лиса, он якобы хрустнул шеей и оскалился совершенно по-звериному.       — Интересная человетинка… — заключил бес. — И все же он еще совсем ребенок.       Мастер зыркнул свирепо на посмевшего вносить поправки ученика и процедил сквозь зубы:       — Желаешь со мной поспорить?!       Тот, кто был Абаддоном из порока и зла сотворен, помотал головой и опустил алые глаза учтиво.       — То-то же! — дернул бровью подземный князь и вновь расселся на скамье вольготно. — Где ты учился, там я преподавал, так что не смей мне перечить, малолетний вымесок.       Юный по меркам вечности легионер прикусил губу, дабы лишнего в ответ не ляпнуть. Помнил он, как на песчинки разлетались те, кои не умели держать язык за зубами.       — Что стоишь? Фас, я сказал! Шнеля-шнеля!       Обернувшись дымкой, бес исчез и стремительно, точно ветер, понесся догонять обозначенную жертву. Абаддон* же, ныне довольный, как рядом с ним дремлющий кот, ударил оземь тростью, превратив плиту в щебень, и исчез в потоках огненного вихря.       Влад меж тем за ручку с Русей шел, не догадываясь, какой трагедией закончится этот вечер; и какую череду несчастий накликал этот разговор, ставящий под сомнение значимость жизни человеческой.