Четыре сна, в которых ты сгорел дотла

— Сэм! Крик Брюса, резкий и настойчивый, разрывает печальную тишину. Стив испытывает одновременно облегчение и разочарование, когда Сэм в последний раз сжимает его руку и отпускает, поднимаясь и поворачиваясь к Брюсу. — Клинт звонил, — говорит Брюс, и Стив не может определить эмоции в его тоне. — Он сказал, что Нат… он сказал, что она вернулась. Лица трех разных женщин проносятся у него в голове при упоминании этого имени, но… Он помнит Вормир — душа за камень. Однако время выбрано неожиданно. И незапланированно. Стив не учел этого, но с другой стороны, эта миссия не похожа ни на одну другую. Здесь достаточно места для отклонений. Сэм замирает на очень долгое мгновение, а затем медленно поворачивается к Стиву, в его глазах плавают сотни вопросов. Стив просто улыбается, и он видит, как Сэм разглядывает его морщины, пытаясь найти знакомые черты. Его тёмные глаза светятся болезненной надеждой. Но это старые обиды для Стива — старые, но никогда не забываемые. — Иди, — тихо шепчет он. — Это правда она. Сэм издает тихий, прерывистый звук в глубине горла и наклоняется, отчаянно обнимая. Он осторожен, осторожнее, чем когда-либо: он никогда не был бы таким, будь Стив молодым и здоровым, таким какого он знал. Поэтому Стив крепко обнимает его в ответ и не отпускает, пока Сэм не выдыхает и не обмякает, позволяя Стиву принять свой вес. — Лучше бы тебе быть здесь, когда я вернусь, придурок, — бормочет он, выпрямляясь. Стив снова улыбается, но не врёт, и Сэм, должно быть, отвлекся на новости о Наташе, потому что больше он ничего не говорит. Стив молча наблюдает, как Брюс и Сэм уезжают — но не раньше, чем шепотом говорят с единственным человеком, на которого Стив так и не смог посмотреть с тех пор, как приехал сюда. Баки остаётся один. Стив до глупости благодарен и совершенно напуган. Они смотрят друг на друга, Стив с озера и Баки с платформы. Он смотрит… Он выглядит так, как никогда не выглядел муж Стива — в его глазах другие тени, у него другие шрамы. Но Стив знаком с ними. Его тело очень медленно уступало течению времени, но разум остался тем, каким был всегда, переполненный накопленными за столетия кристально чистыми воспоминаниями, которые заставили бы нормального человека сойти с ума. Стив помнит этого Баки; он не прожил ни дня, не вспоминая его. — Ты присоединишься ко мне? — тихо спрашивает он. На мгновение кажется, что Баки скажет «нет» — или что он, по крайней мере, хочет. Но, в конце концов, он кивает и быстро идёт к нему с таким пустым выражением лица, что Стив понимает: ему больно. Баки никогда не бывает таким собранным, как сейчас, когда не пытается скрыть боль. Но у него всегда был один недостаток. Его глаза показывают всё. Баки останавливается у скамейки, неуверенно глядя на щит, всё ещё прислоненный к её краю. Он принадлежал Сэму меньше десяти минут, а тот уже оставил его. Стив не может его винить. — Садись, — говорит Стив, похлопывая по скамейке рядом с собой. — Пожалуйста. И снова Баки выглядит нерешительно, и Стив проглатывает очередную мольбу. И снова Баки соглашается, осторожно опускаясь на скамейку. Он сидит более зажато, чем Сэм, и смотрит в землю, старательно отводя взгляд от Стива. Его тело напряжено, челюсти сжаты так сильно, что пальцы Стива зудят от знакомого желания протянуть руку и успокоить его. Но он потерял право делать это давным-давно. Вот только для Баки прошли минуты, а не десятилетия. — Картер? Голос Баки низкий, скрипучий. Стиву требуется мгновение, чтобы понять. — Нет. Нет, Бак. И, наконец, Баки смотрит на него: удивление, граничащее с шоком, отражается на его лице. Он смотрит на обручальное кольцо Стива, но так же быстро отводит взгляд. Баки выглядит таким потерянным, что у Стива болит сердце; вина, любовь и миллион переплетенных чувств подступают к горлу. — У Пегги, — деликатно начинает Стив, её имя оставляет горьковато-сладкий привкус на его языке. Потеря болезненна даже после всех прожитых лет, — была семья, которую она любила. Семью, которую она создала. Я бы не отнял это у неё. Баки долго не отвечает. Стив ждёт. Он никогда не был терпеливым человеком, но возраст кое-чему его научил. Тем не менее, тяжело смотреть на молчаливые страдания Баки и ничего не делать — даже несмотря на то, что Стив является причиной его страданий. — Однажды она хотела создать семью с тобой, — вот что Баки говорит в конце. — Я не помню всего, но я помню это. «Я задыхался от ревности», — сказал однажды муж Стива, спустя много времени после того, как эти страхи развеялись, — «Но я был рад за тебя, ублюдок, как я мог не радоваться?» — Хотела, — соглашается Стив, и Баки не вздрагивает, но обхватывает себя руками чуть крепче, как ребёнок, пытающийся защитить себя, и, блядь, к черту всё. Баки напрягается, когда Стив придвигается ближе. Он горбится и вздрагивает всем своим чертовым телом, когда Стив кладет руку ему на плечо. И теперь Баки выше, но сейчас выглядит маленьким, хрупким, и Стиву до боли хочется обнять его, забирая все обиды, прогнать их поцелуями. Он хочет… Он хочет впустить Баки в то пустое место в своей душе, которое столько лет спустя всё ещё носит его имя. — Скажи мне уйти, — вместо этого говорит Стив, — и я сделаю это. Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно, Бак. Он уверен, что Баки справится. Он так напряжен, что на него больно даже смотреть, и он дрожит, настолько слабо, что только их близость позволяет Стиву заметить это. Но Баки качает головой и сдвигается на скамейке, чуть ближе к Стиву. Он не смотрит на Стива, всё ещё крепко обхватывая руками самого себя. — Всё в порядке, — говорит он. — Останься. — Ты… — Да. Он пристально смотрит на Стива сузившимися, блестящими голубыми глазами, а затем фыркает и отводит взгляд, хотя и продолжает прижиматься к Стиву. И, боже, он такой молодой. — Она хотела, — продолжает Стив, — но люди меняются. Нашим путям было суждено пересечься, а не слиться. И я не жалею об этом. Баки никак не реагирует. Прошло достаточно времени, чтобы Стив начал беспокоиться, и тут Баки, едва дыша, спросил: — Тогда кто? Если бы Баки любил Стива и думал, что тот бросил его, покинул весь этот мир, не ради женщины, которую он любил, а ради какого-то незнакомца из далекого прошлого, что бы он чувствовал? Было бы лучше, чем правда? У Стива нет ответов, только чувство вины. Он на мгновение отпускает Баки, чтобы снять кольцо с безымянного пальца. Он протягивает его Баки. — Ты мне скажи. Баки просто смотрит на кольцо. Стив не колеблется, хотя сердце колотится, а рука, держащая кольцо, слегка дрожит. Медленно, движениями, которые кажутся почти болезненными, Баки разворачивается и с явной нерешительностью протягивает руку. Он замирает, касаясь кольца, и смотрит на Стива широко раскрытыми, потерянными глазами. Стив кивает, потому что не доверяет голосу. Баки берёт кольцо. Его рука дрожит. — Что…что я… — Он снова смотрит на Стива, на его лице появляется замешательство. — На что мне смотреть? — Внутри, — мягко говорит Стив. — Надпись. Сначала Баки проводит подушечкой живого пальца по внутренней стороне кольца. Стив наблюдает, как он наклоняет его, прищурившись, вглядывается в слова, и замечает момент осознания — шок, радость и горе отражаются на лице, которое продолжают разбивать Стиву сердце. Там выгравировано «До конца». Им пришлось несколько раз менять кольца, потому что оба они отказывались снимать их, за исключением редких миссий. Но они всегда выглядели одинаково и носили одно и то же послание. Баки замирает. Стив осторожно забирает кольцо из его ослабшей руки и надевает обратно на палец. — Ты… Стив, что ты сделал? — Это был ты, — это всё, что он может сказать. — Я вернулся за тобой, Бак. Это всегда был ты. Баки просто смотрит на него. — Я не понимаю. Стив кивает. Он берет обе руки Баки в свои — безвольную плоть и жёсткий металл, и переплетает их пальцы. Стив выглядит старым рядом с Баки. Это странно; он привык, что кожа Баки такая же, как и его собственная, а их старые души переплетены воедино. — Я не знал, Бак, — шепчет он. — Прошли годы, прежде чем он сказал мне. Баки молчит. Он не спрашивает, о чем, черт возьми, Стив говорит, и это… Муж Стива всегда настаивал на том, что любая его версия была бы влюблена в него. Стив был настроен более скептически. Может быть, ему было это необходимо, потому что альтернатива сделала бы ужасную правду еще хуже, и это — больше, чем он мог вынести, когда думал, что навсегда отрезан от этого мира. Но теперь… — Это что-нибудь изменило бы? — спрашивает Баки. Ох. Да. Нет. Он не знает. Это бы кое-что изменило. Но он ушёл не потому, что думал, что Баки на него наплевать. Многое из того дня — сегодня, сейчас — кажется лихорадочным туманом, но это случилось только из-за Стива и его демонов. — Я бы остался, если бы ты попросил, — говорит Стив, и это правда. Баки улыбается — мимолетно, надломленно. — Нет. И нет, — говорит он. — Я хотел, чтобы ты захотел остаться, конечно, но… Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, Стив. Когда-нибудь и с кем-нибудь, я… это всё, чего я хотел. Муж Стива любит называть его мучеником. Но, блядь, именно Баки настоящий мученик. — Это был ты, — признаётся Стив, и эти слова разрывают его изнутри. — В любом мире, Бак, это ты. Баки молчит. Его волосы падают вперёд, как занавес, скрывая лицо. Стив хочет откинуть их назад и повернуть Баки лицом к себе, но почти до боли стискивает пальцы. И после бомбы, которую Стив сбросил на него, Баки заслуживает некоторого подобия уединения, не так ли? — Где? — В конце концов спрашивает Баки. — Когда? — 1945. После того, как ты упал. До того, как они нашли тебя. — Господи. — Баки прерывисто выдыхает. Внезапно он поднимает голову, глаза его блестят. — А ты… тот Стив? Стив качает головой. Ужас, который расползается по лицу Баки, является отражением всех тех лет назад, когда Баки кричал на него в квартире в Берне. — Временная шкала, — шепчет Стив; это оправдание, и он это знает. — Мы залегли на дно на долгое время. — Почему? — вырывается у Баки. — Тогда почему? Почему я? Стив не понимает, о чём спрашивает Баки: зачем спасать его, а не того Стива? Зачем вообще спасать его? Зачем оставлять его будущее ради своего прошлого? На всё разные ответы, и Стив думал, что был готов, но теперь он понимает, что напуган. — Я не смог спасти тебя, — умудряется сказать Стив, даже сейчас ощущая вкус льда и пыли. — Я подводил тебя так много раз. Но я мог спасти его. — Стив… Стив не может видеть боль в глазах Баки, не может слышать ужас, звучащий в его имени. Он наклоняет голову, уставившись на их соединенные руки. Он проводит пальцем по золотым прожилкам на левой руке Баки, самой незнакомой части его тела, и пытается запомнить каждую черточку. — Я не хотел, чтобы ты спасал меня, — говорит Баки, и на этот раз его голос не дрожит. — Я просто хотел тебя. Затем он смеётся, хрипло и надломлено, и Стив резко поднимает голову. Его сердце разбивается на тысячу кусочков при виде кривой улыбки Баки и заплаканных щек. — Бак. Баки качает головой. — Нет, ничего. Просто… никогда не думал, что скажу это вслух. Господи, Роджерс. Ты сбежал от меня, чтобы выйти за меня замуж? — Его улыбка на мгновение исчезает, а потом возвращается — широкая и пустая. Стив сдерживает дрожь. Баки говорит: — Не могу сказать, что виню тебя. Хотя следовало переместиться пораньше. Был бы ещё меньше сломлен. Раскаленная добела ярость захлестывает Стива. Это срывается с языка в следующую секунду. Губы Баки кривятся в улыбке, пустой и непреднамеренно жестокой, но его глаза… его глаза кричат. — Я это заслужил, — говорит Стив. Улыбка Баки исчезает. Черты лица меняются, медленно и неумолимо, и острый ужас наполняет его глаза. — Я не это имел в виду, — шепчет он. — Это, — мягко говорит Стив. — Я тоже. Я заслужил это. Я знаю почему… но я этого не делал, Бак. Я никогда даже не думал об этом в таком ключе. Я не убегал от тебя. Только от себя. У меня нет оправдания. Двести лет, а я всё ещё не знаю, как оправдаться перед тобой. Я даже не стану пытаться. Мне просто жаль. Баки выглядит ошеломлённым. Стива не должно удивлять, что его первый вопрос: — Двести лет? Это объяснить просто, если не сказать больше. — Сыворотка. Золы тоже. У тебя впереди долгая жизнь, Бак. — Баки не выглядит довольным. Стив на его месте тоже не был бы. — Это нелегко. Но с тобой будут люди. Люди, благодаря которым это того стоит. «Ты потеряешь их», не говорит Стив. «Но они всегда будут у тебя в сердце». Этот урок лучше усвоить на собственном опыте. Но Баки выглядит так, будто всё равно это уже знает. — Почему сейчас? — спрашивает он. — Зачем возвращаться? Как ты вернулся? Это была не машина. — Нет. Нет, я, э-э, использовал последние частицы Пима, чтобы отправиться в 1945 год. Я… — от признания горло Стива сжимается, оно душит его. Он проглатывает стыд и вину; даже сейчас он ни о чем не сожалеет, но правда от этого не становится лучше. — Я не планировал возвращаться, Бак. Баки не издаёт ни единого звука. Стив поднимает взгляд, боясь, что у него свернется кровь, и видит, что Баки снова улыбается, слабо и по-доброму. Его глаза всё ещё кричат. — Я знаю, — говорит он. — Понял, когда ты сказал «прощай». Можно подумать, что не я знаю тебя полжизни, Роджерс. Ну, знал. Больше нет. Этот лёгкий, дразнящий тон проникает в грудь Стива, как копье. Он старый, очерь старый человек, и он пережил много обид. У него были размолвки с мужем; они орали друг на друга, убегали в бешенстве и вновь яростно сталкивались. Но это… Баки проглатывает боль, чтобы так нежно улыбнуться Стиву. Это может погубить его. Настала очередь Стива прижаться к Баки, и он не должен удивляться, что тот без колебаний обнимает его, нежно обхватывает своими сильными руками хрупкое тело Стива и прижимает к себе, но он удивляется. Нежность проникает под кожу, как тысяча жгучих игл. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, — говорит Стив. — Я понимаю, это мало что значит. — Это много значит. Я тоже сбежал, Стив. Я не виню тебя. — Ты должен. — Да, должен, но я не буду. Я же говорил тебе. Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, — И Баки имеет в виду именно это, боже, каждое его слово честно, и как Стив вообще… — Ты был счастлив, верно? — Я… да. Боже, Бак, он… ты… мы счастливы. Баки улыбается, когда Стив высвобождается из объятий. Его глаза темные, как буря, и подозрительно яркие, но и улыбка тоже. — Я рад, — говорит он, и Стив знает, что он искреннен. — Но ты не ответил на мой вопрос. Почему сейчас? — Другая технология, — говорит Стив, вновь уклоняясь от ответа. — И она получше этой. Куда более продвинутая. Каждый раз, когда я думаю, что видел всё, люди придумывают что-то ещё. Тебе понравится будущее, Бак. — Стив. Стив морщится и поднимает взгляд. Баки мгновение изучает его лицо, прежде чем покачать головой. На этот раз именно он берёт Стива за руки. Кольцо поблескивает между его пальцами, такое же золотое, как прожилки-вены на левой руке Баки. Стив на мгновение представляет себе полоску того же цвета, выгравированную на этом металлическом пальце, — более тёмной версии серебряного протеза его мужа. Может быть, в другой жизни они… — Расскажи мне, — просит Баки. — Пожалуйста. — Это долгая история. — У нас есть время. — Пауза, и Стив чувствует, Баки сверлит взглядом его затылок. — А у тебя есть? — Да, — говорит Стив. Это одновременно и правда, и ложь. — Дело во времени, Бак — оно не любит, когда ему мешают. Оно стремится к равновесию, понимаешь. А я? Я был не слишком уравновешен, когда бегал по миру, меняя его. — Господи Иисусе, Стив. И это ничего не меняет, не так ли? Несмотря ни на что, Баки поджимает губы и наклоняет голову, как всегда делает, когда зол на Стива и пытается скрыть под этим нежность. — Долгое время я не знал. Десятилетия. А потом мы попытались вытащить его изо льда. Мы нашли самолет раньше, чем в этом мире. Но внутри никого не было. — Баки застыл, пристально глядя на Стива, на его лице запечатлелось молчаливое требование. — Мы не знали почему. Не имели ни малейшего гребаного понятия. Баки… мой, эм, муж, хотя тогда ещё нет, мы не могли… — Я это понимаю, Стив, — беззлобно обрывает Баки. — Верно. Он тяжело это воспринял. И я не понимал, что происходит. Потом я вспомнил о Древней. Ты знаешь Доктора Стрэнджа? — Он дожидается нерешительного кивка Баки. — Его предшественница. Хранитель Камня Времени. Я встречался с ней, когда возвращал его. Мы пошли к ней, и она… ну, она ожидала меня. И была не очень довольна моим вмешательством. — Тогда… почему она не остановила тебя? Этот же вопрос задал Стив. Теперь он повторяет её ответ. — Она выжидала своего часа. Наблюдала за изменениями, хотела увидеть, причиню ли я какой-нибудь реальный вред. Оказывается, это уже повлияло на… ну, на мультивселенную. — Мультивселенная, — вторит Баки, и живительно — облегчающе — видеть, как его глаза светлеют, несмотря ни на что, в них появляется намёк на удивление. Это исчезает слишком быстро, и он снова умоляюще смотрит на Стива, на его лице застыли страх и беспокойство. — Да. У меня тоже закружилась голова. Но я не так уж сильно налажал. И вселенная всё исправила. В одном мире не может быть двух душ. Там был один размороженный Стив Роджерс и второй в стазисе во льду. Вселенная поменяла нас. Я не знаю, почему она сохранила меня, а не родную душу того мира, но… Баки бледен и спокоен, осознание плавает в его широко раскрытых, удивлённых глазах. — Он здесь. Стив кивает. — Но… как? — Он занял моё место в этой временной шкале. Я никогда не умирал. Я просто… ушёл. — Стив морщится. Баки нет, но боль всё равно отпечатывается на лице, мерцает в глазах, которые тот отводит от Стива. — Равновесие восстановлено. Стив должен сказать ещё что-то, но Баки смотрит вдаль, и тихое озеро плещется в его радужках. Стив наблюдает за ним и молчит, ожидая неизбежного потока вопросов. Баки всегда обладал ужасающе острым умом, скрытым сначала под обезоруживающим мальчишеским обаянием, а затем под леденящим взглядом. В истории Стива полно дыр, и Баки захочет их заполнить. Тихая, злобно эгоистичная часть Стива хочет, чтобы это было просто — или настолько просто, насколько могут быть покаяние и примирение. Но ему ещё многое предстоит сделать. Это последняя миссия. Баки всё ещё смотрит на озеро, когда спрашивает: — Но почему сейчас? Ты сказал, прошло двести лет. Ты не мог прийти из-за технологии, даже со всем, что у нас есть тут. Почему ты здесь именно сейчас? — Эгоизм, — бормочет Стив. Баки смотрит на него, улыбается криво, но на его лице нет осуждения. Он всегда был лучше, чем Стив заслуживал. — Я настоял на том, чтобы прийти. Я хотел… я хотел попрощаться, Бак. Как должен был. И я хотел извиниться. Ты заслуживал лучшего, чем то, что я сделал. Баки качает головой, прежде чем Стив заканчивает говорить. — Нет. Нет, ты не… ты мне ничего не должен. — Я обещал тебе быть рядом до конца и не остался, чтобы быть с тобой до конца. Это на моей совести. Нет. Пожалуйста, Бак, — умоляет он, когда Баки снова начинает качать головой. — Пожалуйста. Пусть это будет на мне. Впервые гнев вспыхивает в глазах Баки, его голос резок. — Не будь грёбаным мучеником, Стив. Стив смеётся; смех вырывается из его ноющего горла, как дым, тёмный и удушающий. — Ох, милый, — шепчет он, и сердце больно сжимается, когда Баки замирает от этого ласкового слова. — Ты всегда одинаков. В каждом мире, в каждой жизни. — Стив… — Ты спросил, почему я сейчас здесь. Две души не могут находиться в одном мире. Если бы я пришёл раньше, пока другой Стив Роджерс здесь, это ещё больше дестабилизировало бы мир. — Что? Тогда как ты оказался здесь сейчас? Стив улыбается. — Потому что это конец, солнышко. На этот раз осознание занимает больше времени. Может быть, Стив был слишком загадочен. Может быть, отрицание слишком сильно. Но Стив ждёт, мягко улыбаясь в надежде смягчить удар, и пальцы Баки сжимаются всё крепче и крепче вокруг его руки, едва ли не ломая старые, ноющие кости. — Нет, — раздаётся испуганный шепот. — Нет, Стив, пожалуйста. — У меня была долгая жизнь. Очень долгая жизнь, с людьми, которых я люблю. Я ни о чем не жалею, Бак. Тысяча обид, но никаких сожалений. Пришло время. Новые слезы текут по щеке Баки, и, о, этот парень разбивается, и сердце Стива разбивается вместе с ним. Он вытаскивает руки из трясущейся хватки Баки и притягивает его ближе, утыкает лицом во впадинку у своего горла. Баки напрягается на мгновение, прежде чем обмякает. Стив чувствует на шее влажное тепло, когда Баки трясётся и всхлипывает у него на груди. Стив бормочет нежные, успокаивающие слова, одну руку запустив Баки в волосы, а другой поглаживая вдоль позвоночника; движения такие же знакомые, как биение сердца. Баки плачет очень долго. Он становится всё тише и тише, пока просто не начинает трястись в объятиях Стива. Дыхание сбивается, а тёплые слёзы продолжают стекать по груди Стива. Может быть, к этому шло долгое время. Стив знает, что потратил годы, сдерживая крики, которые в конце концов прорвались сквозь него. Он сломался в объятиях своего мужа. Но никто не обнял этого Баки и не сказал ему, что всё хорошо. Это уже давно было не хорошо. В конце концов, у Баки тоже заканчиваются слёзы. Он пытается отстраниться, напрягается всем телом, но Стив удерживает его всего мгновение, и Баки вновь обмякает, как марионетка с перерезанными нитями. Стив гладит его по волосам и сжимает шею сзади, сжимает так, как успокаивало его Баки. Баки, в свою очередь, прижимается крепче, стискивая кулаком куртку у него на спине. В следующий раз, когда Баки пытается отстраниться, Стив отпускает его. Лицо Баки покрыто красными пятнами, глаза опухшие и влажные. Стив вытирает остатки влаги с его лица. — Прости, — говорит Баки, в его словах чувствуется стыд. — Бак, дорогой, нет. Я знаю, что жестоко говорить тебе об этом. Но я не смог бы вынести лжи. Баки яростно трясет головой. — Я не хочу, чтобы ты… — Пауза, а затем: — Ты правда… — Пока нет, — мягко говорит Стив. — Но скоро… кажется, достаточно скоро, чтобы это отразилось в моей душе. Я не знаю подробностей. Иногда лучше не спрашивать слишком многого. Это то, чего мы ждали. Я и Баки, нам обоим нужно было попрощаться. Баки вскидывает голову, страдание на секунду отступает. — Он здесь? — Он здесь. Разговаривает с другим Стивом. — Где… где он? — спрашивает он. — Арктика. Наташа пошла вытаскивать его; она единственная, у кого есть нужная техника. — Выражение лица Баки сменяется острым недоверием, и Стив осознаёт свою ошибку. — Нет, не та Наташа, которую ты знаешь. Это дочь Джинни… подожди, чёрт возьми, ты же не знаешь… правнучка Тони. Наташа Старк. — Правнучка Старка… — Баки замолкает, моргая, будто всё это немного повредило его мозг. Может быть, теперь он осознаёт яснее. В конце концов, двести лет — всего лишь число. Стив отодвигается и позволяет Баки обдумать услышанное, но не может удержаться, чтобы не дотронуться до него, не откинуть назад волосы, не поправить воротник и не разжать пальцы сжатого, дрожащего кулака. — Это кажется нереальным, — в конце концов признает Баки. — Это сон, от которого я хочу проснуться. — Я знаю, — хрипит Стив сквозь комок в горле. Он не говорит, что это не сон. Баки знает. Снова долгое молчание. Стив запоминает каждый дюйм лица Баки, переписывая воспоминания столетней давности. Он хочет забрать это с собой, когда уйдёт. — Что теперь? — наконец, спрашивает Баки. — Я бы хотел отвести тебя к ним, если хочешь. Это будет шоком для другого Стива, даже если Баки будет рядом, когда он проснётся. Для него всё ещё страннее, чем было для меня. Нам придётся уйти, Баки и мне. Но ты будешь здесь. Он мог бы… Я думаю, ему не помешал бы друг. — Конечно, — говорит Баки, уставившись на Стива безумными глазами. — Это ты. Это Стив. «Это ты», говорил его муж, будто это что-то значило. Какой-то непреложный факт, если жизнь сжата до нескольких слогов. Стив, это ты. — Так и есть, — говорит Стив, беспомощно улыбаясь. — Я знаю, солнце. Я знаю. Стив встаёт, и Баки следует его примеру. Он роется в кармане в поисках устройства, когда Баки говорит с ноткой паники в голосе: — Подожди! — Да, Бак? — спрашивает Стив. В глазах Баки снова разбитое сердце; удивительно, что оно ещё бьётся. — Он, другой я… он… он тоже умирает? Грудь Стива сдавливает знакомая пульсирующая боль. Он сглатывает, в горле пересыхает. — Да. Вот почему он может быть здесь, хотя ты тоже тут. Мне жаль, Бак. Баки качает головой и больше не смотрит Стиву в глаза. Стив ждёт, сознательно ослабляя мёртвую хватку на маленьком устройстве, чтобы не раздавить его. Баки смотрит в никуда: лицо пустое, в глазах бушует буря. Когда он говорит, то просит об обещании. — Обещании? — Эхом отзывается Стив. Слабая, лишённая веселья улыбка мелькает на губах Баки. — Это эгоистично, — говорит он. — Но я всё равно попрошу. Стив, спотыкаясь, приближается к нему, и Баки протягивает руку, чтобы поддержать его. Стив сжимает его локти и смотрит на знакомое, чудесное лицо своего любимого призрака. — Ты это заслужил, — говорит он низко и свирепо. — Скажи мне, Бак. Баки улыбается. На этот раз по-настоящему, и ладони, обхватывающие лицо Стива, потрясающе нежны. — Пусть он умрёт первым. Желудок Стива сжимается. — Баки? — Позволь ему умереть первым, — повторяет Баки устрашающе спокойно. — Он — это я, верно? Одна и та же душа, разные миры. Я говорил тебе, что это эгоистично. Я только что понял… я не смогу жить, наблюдая, как ты уходишь. Так что позволь ему уйти первым. Безмолвный ужас сжимает горло Стива. Глаза Баки влажные, блестящие и умоляющие. Тысяча просьб кричит из их глубины. Стив наклоняет голову, прижимаясь сухим поцелуем к губам Баки. Они никогда не целовались, не в этой жизни. Но форма его губ запечатлелась глубоко в душе Стива, и Баки издаёт мягкий, надломленный звук. — Я обещаю.