Когда расцветет вишня — касайся губ моих

— ты знал, — мнется сильно и очевидно волнуется, борется внутренне с самим собой, — что если представить поцелуй с другом и тебя не стошнит, значит вы не друзья? — и ты представлял? — поворачивается, волосы цветные вскидывая. — представлял. а сережа видимо и сам все понимает. они оба понимают, уже столько лет играя «просто друзей», переходя черту простых знакомых больше ста раз ежедневно. разве не все равно будет, когда беда, разве не помчится по первому зову, разве не бросит все дела, чтобы провести хоть минутку с ним? это правда, он влюблен. и любовь эту чувствуют они оба. но признаться друг другу слишком бояться, такой отважный шаг может разрушить то, что было между ними долгие годы. этого терять не хотелось. но пока в голове пусто, на щеках румянец пьяный, а языком управляет разговор. когда внутри все, как на карусели вертится, когда кажется, что вот он момент истины, что если не сейчас — то никогда уже в жизни. а на губах неозвученные три заветных слова. — и что, стошнило? — сережа взгляд ловит. они оба сейчас, как два оголенных провода, такие же открытые и опасные — подойдёшь ближе и ударит током. он в глазах чужих утопает, он утопал в них всегда, он кажется только сейчас понимает, насколько они в своих и чужих чувствах слепы были. он видит любовь в темных карих напротив, а на дне он видит себя. курсед руку от неловкости заводит, на затылке пряди короткие перебирает. поворачивается вновь в сторону ожидающего ответа акумы. а кир только ладонь свою на колено кладет, сжимает так осторожно — волнуется. но в противовес своей тревоги наклоняется ближе к чужому лицу, отдергивать себя не хочет и смотрит так пронзительно в зеленые глаза. в глазах этих ни капли сомнения, нет ни осуждения, и это подталкивает курседа продолжить. вокруг редкие хлопья тополиного пуха кружат, будто летний снег. мухи жужжат и свистят полевые певчие, а в банке полупустой от пива последние пузырьки лопаются. чужие руки такие мягкие, теплые, нагретые солнечными лучами. где-то глубоко внутри сердце бьется сильно, сотрясая всю грудную клетку. и деревья будто в унисон с этим ритмом шелестят своей кроной плотной, скрывая все секреты. губы губами накрывает так целомудренно и робко, будто перед ним не акума, а китайский фарфор. соглашается внутренне, что сережа ещё ценнее будет. а ветерок с реки волосы поднимает, заставляет пряди смешаться и откинуться с лица покрасневшего. акума чувствует всем нутром прилив какого-то родного и до этого неизвестного тепла, чувствует как фантомная сладкая патока любви заполняет все внутри. руки тянутся к чужому открытому лбу, убирают нежно волосы, назад зачесывая. вглядывается в открытые темные зрачки, улыбается также неловко, краснея пуще прежнего, оставляя затем редкие бутоны поцелуев на скулах и кончике чужого носа. курседу хочется быть ближе. и физически конечно, и в сердце отпечататься ярким следом, чтобы помнил и вспоминал, чтобы сейчас и навсегда. чтобы и в этой, и в следующей. наклоняется, дышит томно, мучает и себя, и сережу. в один момент все-таки накрывая плотно чужой рот вновь, ладонью широкой затылок акумы на себя подталкивая. а трава высокая будто тише колышется, не хочет сбить чужой настрой. не хочет испугать своим явным присутствием и вся фауна. речка в паре метров блещет под алым цветом уходящего солнца, лучи вечерние заливают лица чужие, щеки и фигуры.