problematic

***

Первое, что Чуя видит, открыв глаза — старомодный шкаф в приятном полумраке. На приоткрытой дверце, кажется, висит бежевый плащ, частично закрывая зеркало в полный рост. Черт... Что вчера произошло и куда его занесло на утро? Накахара жмурится, пытаясь вспомнить, но все кончается на моменте, когда он пил у бара какую-то дрянь. Голова болит, но внезапно не так сильно, как ожидалось. Несмотря на это, хочется заснуть обратно и проспать ещё пару дней, однако механизм самозащиты не позволяет сделать такую глупость, пока не станет ясно хотя бы местоположение. Дазай... Точно. Там точно был Дазай, и если этот ублюдок......! Стоп. Бежевый плащ. Чуя подскакивает на кровати, словно током ужаленный, а вместе с ним подскакивает и сам Осаму, задремавший в кресле напротив. — Боже, недавно чуть не отправился на тот свет, а скачешь, как ни в чем ни бывало! — Дазай горестно зевает, потягиваясь, но внезапно становится серьёзным, отложив книгу. — Как ты себя чувствуешь? — Сначала объясни мне, какого хера я делаю в твоей квартире?! Почему я голый?! Что вообще происходит? — Тише-тише. Не напрягайся так, а то сосуд в голове лопнет и все мои старания пойдут насмарку, — Дазай улыбается одной из фирменных улыбочек, и Чуе тотчас хочется сблевать, — Если кратко — тебя опоили. Я пол ночи нянчился с тобой, промывая твой глупый желудок. Вроде такой коротышка, а воды влезает, как в двух взрослых. — Ах ты ублюдок, я не... Стой, что? — Чуя сбавил обороты, осознавая сказанное. Опоили? Тогда в клубе? Но кто? Зачем? — Я не знаю, — Дазай, кажется, все прочел на лице, — но это была та еще дрянь. Возможно грязный экстази или что похуже. Чуя ненадолго замолкает, смотря на свои руки. Те чуть заметно дрожат. — Сука. — Накахара изрекает многозначительно и зло. Он уже понимает, кто это сделал. В коктейль ничего не подсыпали, ведь он изначально был с наркотой. Владелец клуба хотел заключить договор с портовой мафией, говоря, что у него есть хороший товар. Встреча сорвалась и они так и не пришли к соглашению. Вот же ублюдок... Чуя сжал руками одеяло, едва не разрывая ткань. Как эта мелкая сошка посмела творить такое прямо у них под носом? Впрочем, он не откажет себе в удовольствии лично воздать по заслугам каждому причастному. Дазай лишь хмыкнул, со скучающим видом копаясь в телефоне. — Мне, вообще-то, все равно. Ты мне ботинки и штаны заблевал, кстати. Должен мне как минимум три желания. — Че? Это еще с какого перепуга? — Ну, или можешь вычистить своим языком. — Ты сказал, что меня накачали, а сам мелочно трясешься за свою безвкусную обувь? — Оя, видимо, я неправильно донес мысль, Чиби. Вместо отдыха в свой заслуженный выходной, по твоей вине я вынужден был везти твое же обблеванное тело к себе домой, таща на руках немалый для таких габаритов вес. Потом мне пришлось спасать тебя от верной смерти, попутно оттирая всякую мерзость с твоего лица и тела. Я дернул график Куникиды, чтобы он забрал твой байк, о котором ты периодически стенал в горячечном бреду, пришлось также взять отгул в агентстве, чтобы следить за твоим состоянием сейчас. И все это из чистого альтруизма и человеколюбия. Но знаешь — ботинки у меня одни, и времени их почистить не хватило, так как, к сожалению, я поставил твою жизнь выше чистоты обуви. Признаю, это было ошибкой, но я ее совершил, и теперь все присохло. Так будь добр, оплати мне хотя бы химчистку. — Это же вещи Куникиды. Дазай удивительно вскинул брови. — Как ты узнал? — Ты... Пахнешь иначе. Неважно. Я не говорил, что не сделаю этого, но три желания... Жирно будет. — Неужели до сих пор боишься? Глаза Накахары недобро сощурились. Дазай усмехнулся. — И что же ты хочешь? — Сначала пообещай, что выполнишь. — Нихера. Говори, что надо, а я уж выберу, химчистка или желание. — Тогда я звоню в прачечную. Чуя лишь развел руками. Параллельно привычному лаю с Дазаем, он прислушивался к своим ощущениям. Сердце, кажется, до сих пор билось быстрее, чем следует, однако причин для этого могло быть несколько: одна прямо сейчас соединялась с оператором для заказа химчистки.

***

— СКОЛЬКО? БЛЯТЬ? — Это замша и натуральная кожа, а брюки из кашемира. — Дазай, блять, я знаю, как выглядит кашемир и это не он! — Так сказал Куникида, так что плати или соглашайся на желания. Чуя нервно прикусил губу. Он сидел на постели, утопая в мягких штанах Осаму и в его растянутой водолазке — благо сумел отвоевать их взамен того, что пригрозил ходить до туалета нагишом. Сумма была какая-то вопиюще неприличная для чистки пары пятен, однако... Он ведь так и планировал. Сука. Дазай специально все подстроил таким образом, как и всегда, и это просто неимоверно бесило. — Хорошо. Что ты хочешь? — Обещай. — Да понял я, я обещаю исполнить твое желание. Но одно. Ну? — Отлежись у меня пару дней. — Чего? — Что слышал. Останься на пару дней у меня, пока наркотик полностью не выйдет. Я не хочу потом искать беснующееся нечто по городу, если тебя внезапно накроет приход. — Исключено. Во-первых, это твой дом, и мне милее сточная канава. Во-вторых, я не могу не явиться на работу из-за легкого недомогания. В-третьих... Твоя рожа будет мозолить мне глаза все это время, я прав? — Я думал, моя рожа кажется тебе весьма привлекательной, по крайней мере, когда ты меня поцел... Подушка, метко кинутая Чуей, заткнула излишне болтливый рот. — Я был обдолбан! — Только в прошлый раз. А был еще... — Я был пьян! — Но не так чтобы не отдавать себе отчёта. — Дазай, не играй с огнем. — У меня склонность к саморазрушению, разве не знаешь? Оба помолчали, раздраженно глядя друг на друга. По сути, в желании Осаму не было ничего криминального, но Чуя прекрасно знал — если что-то предлагает Дазай, то ничего хорошего он не задумал. Наоборот. — Хрен тебе. Я ухожу. Накахара с уверенным видом выбрался из кровати и направился к двери, понимая, что чем быстрее покинет обитель зла, тем лучше. Однако жесткая хватка на запястье внезапно дернула назад. Чуя тихо зарычал, но Дазай и не думал отпускать. Тлеющие угли вспыхнули, мгновенно окутывая все вокруг пламенем ярости.

***

Ваза с грохотом летит со стола, тонкое стекло дробится на части так легко, уродливыми пятнами останки сползают по обоям. Удар за ударом, блок, захват сзади, из которого ловко уходит чужое тело. В эту игру можно играть вечно — слишком хорошо знают друг друга. Чуя не пытается использовать гравитацию — они слишком близко, Дазай касается постоянно. Они слишком близко. Удары сменяются судорожными объятиями, губы встречают чужие, вместо острых костяшек. Это не менее болезненно. Чуя грызет и смеется, Дазай не уступает и расцвечивает чужую шею темными кровоподтеками. А потом снова удары. Сильные, жестокие, но предсказуемые. Полки, вещи, книги — все летит на пол, на пол летит Дазай, завершая хаотичный натюрморт. Чуя резко оказывается сверху, бедрами фиксирует худое тело, с оттягом бьет красивое лицо, расцвечивая губы свежими брызгами алого. Осаму усмехается, а в следующий миг снизу уже Чуя, перевернут и смят чужим телом. Рычит недовольно, но Дазай не уступает, в этот раз точно нет. Кончились игры в поддавки и притворная немощность. Впрочем, Накахара всегда знал, что за чахлой тощей фигуркой скрывается боец, лишь немного уступающий ему по силе. Уступающий ли? Их губы снова встречаются, и Чуя тянется выше, не отпускает, жадно и грубо кусает, чувствует во рту металлический привкус, чувствует Дазая всем телом, путаясь сбитыми пальцами в его каштановых волосах. Пуговицы отбивают дробь по стенам и полу, боло жалко звякает обо что-то, и обоим абсолютно плевать, обо что. Они будто сгорают заживо, чередуя удары с лаской, укусы и поцелуи, проклятия и имена друг друга. «Чтобы быть вместе, им нужна вечная война». Одежда продолжает рваться, ее треск — аккомпанемент гибели нравственности в этой комнате. Кругом валяются осколки того, что уничтожила их жажда убить друг друга. Осколки самообладания давно превратились в пыль и унесены ветром. Ладони расцвечивают тела, в этой ласке ни капли ласки. Узоры лопнувших сосудов скоро проступят под бледной кожей, отмечая обоих на равных. Чуя рычит, его руки сдавливают гортань напротив так крепко, что пальцы грозят провалиться в плоть, достать до живого, горячего. Дазай хрипло хохочет, сминает руками чужие ребра, стремясь почувствовать то же самое. Как же он его ненавидит. Одежды уже не осталось. Тела покрывает россыпь мелких осколков и синяков, но обоюдно они игнорируют внешний мир, признавая его несостоятельность на фоне пожара, который скоро поглотит все вокруг. После него не останется ничего. Стоны удовольствия ничуть не хуже, чем стоны боли, и обоим нравится мешать в голосе врага противоположное. Дазаю отчаянно не хватает кислорода, приходится отвлекаться на цепкие руки Накахары, а тот, будто ожидая, перехватывает инициативу. Они катаются по полу, сцепившись в клубок из ненависти, страсти и ядовитого желания причинить друг другу как можно больше боли. В этом сражении невозможно победить, ведь оба уже проиграли. Не друг другу — себе. В какой-то момент они перемещаются в вертикальную плоскость, Дазай подхватывает Чую по синякам на бедрах, впечатывает полную стекла спину в ближайшую стену, слушая шипение и проклятия. Накахара рвет его волосы, часть локонов действительно остается в руке. Оба рычат и грызут плоть друг друга, до которой могут достать. До крови, до криков. Так, как будет правильно. Движения резкие, не нацелены на удовольствие, скорее один из способов помучить, а в темных от страсти глазах — шальной пожар. Ебаный мазохист. Дазай не лучше. Пока его пытаются сожрать, начав с головы, но чувствует себя таким живым. Он чувствует. Это так болезненно — чувствовать что-то к нему. Чуя его отлично знает, знает, как причинить боль. Кровь повсюду, она покрывает их голые тела, будто оба вышли из преисподней. Содом и Гоморра разверзлись прямо здесь, и вскоре закономерно будут уничтожены. Чуя скалится криво, его губы слегка дрожат. Дазай отражает усмешку, после чего резко отлетает к кровати, едва не сломав позвоночник. Сознание моргает и отключается на некоторое время. Накахара с тихим стоном сползает по стене, оставляя кровавый след. В ушах гудит мчащаяся по венам кровь, однако он просто не может продолжать. Это неправильно, это никогда не должно было случиться. С самого начала его толкали к плахе, чтобы метко накинуть петлю, но он не поддастся. Ноги еле гнутся, тело ломит, болят порезы и укусы. Но самое ужасное, что это бешенство ему искренне хочется продолжить, и от этого желания Чуя хочет убраться, убежать подальше. Пока Дазай в отключке, Накахара подбирает его вещи, которые хоть немного способны прикрыть тело, натягивает их, сверху укутываясь в ненавистный бежевый плащ, так как «свои» вещи искать нет времени. Он вылетает из квартиры, заказывая такси по дороге — охрипший голос еле различим в трубке. Чуя мечтает убраться как можно дальше от этого проклятого дома, залезть в горячий душ и никогда больше не вспоминать о том, что произошло. Ебаный Дазай.