И все-таки он вернулся

Лань Сичэнь узнал его сразу. Даже не по флейте, торчащей из-за пояса: после смерти Старейшины Илина его подражатели еще много лет бродили в таком виде по землям. Возможно, по выражению брата, которое появилось на его лице, когда юные адепты в таверне едва не разругались из-за Старейшины Илина, а «господин Мо» попытался успокоить его одним лишь печальным взглядом совершенно чужих глаз. Возможно, по знакомому ханьфу цвета воронова крыла, из-под которого алели кровью нижние одежды. А, может быть, и того раньше, когда он лишь увидел их вдвоем. Да, Лань Сичэнь узнал его сразу – узнал и ужаснулся. Он никогда не чувствовал в отношении Вэй Усяня страха. В своей жизни он больше всего боялся одного – боли своих родных. От вида горя на лице дяди или отчаяния в глазах брата сердце болезненно сжималось, и в такие моменты он был готов уничтожить любого, кто принес страдания его близким. Сидя за столом в ханьши и потягивая чай, Лань Сичэнь вспоминал, как впервые увидел того, кто причинил его брату больше всего боли. И кто по иронии судьбы стал для Ванцзи главным счастьем в жизни. Когда он узнал, что по вине приглашенного ученика из Юньмэн Цзян его брат был наказан, поначалу не поверил своим ушам. Ванцзи всегда был излишне спокойным и невозмутимым, но Лань Сичэню каким-то шестым чувством удавалось понять, о чем он думал или что чувствовал. Едва заметная морщинка между бровей выдавала его недоумение, слабый прищур глаз означал презрение, а чуть скривившийся уголок губ скрывал намек на улыбку. Ванцзи никогда не выражал свои чувства словами – за него всегда говорили действия и движения. Потому его интерес к Вэй Усяню – активному и веселому молодому заклинателю – самого Лань Сичэня только радовал. Конечно, от беспокойного ученика было больше хлопот, чем от кого бы то ни было. Пожалуй, Облачные Глубины не знали ученика шумнее и в то же время талантливее, ни до появления Вэй Усяня, ни после. Но в то же время Лань Сичэнь чувствовал смутное беспокойство, характер которого и сам не мог понять. Все изменилось после Низвержения Солнца. Шепотки за спиной, повисшие в воздухе страх и зависть, сомнение в глазах брата и неуверенность в его голосе. - Брат, все ли в этом мире подчиняется установленным правилам? Еще недавно он бы без колебаний ответил согласием. Так было правильно, его так учили. Но все же он всегда старался ставить под сомнение любое утверждение. У каждого в жизни свое понятие правды или лжи, своя мораль и свои убеждения. К этим выводам он пришел после знакомства с Не Минцзюэ, безрассудным и непредсказуемым воином, так непохожим на самого Лань Сичэня – что, впрочем, не помешало им стать добрыми друзьями. Они редко сходились во мнениях, но продолжали дружить. И получалось, что различия в мировоззрениях или понятиях добра и зла уже выходили за рамки установленных его кланом правил, поскольку порой отличались в корне. Но человек от этого не становился плохим. В тот момент он впервые задумался о том, что рассматривать действия господина Вэя тоже стоит с такой точки зрения. Брат с каждым днем становился все мрачнее, пока однажды тайком не отправился в Илин. Лань Сичэнь узнал обо всем гораздо позже, когда в разговоре с ним дядя, с каждым словом все сильнее наполняясь праведной яростью, отчитывал своего младшего племянника. А затем все рухнуло. Хрупкая видимость спокойствия и мира разбилась вдребезги после засады на тропе Цюнци и решения Цзинь Гуаншаня казнить оставшихся представителей клана Вэнь. «Надлежит быть скромным, благожелательным, милосердным и человечным». Бойня в Безночном городе на долгие годы оставила в его душе след неправильности, ошибочности случившегося. Он старался не обращать на него внимания, пытался сосредоточиться на ранах брата, делах клана и заботе о маленьком А-Юане, но раз за разом воспоминания о том дне выплывали из глубин памяти, затапливая его с головой. «Надлежит внимать одинаково и доводам рассудка, и голосу сердца». Рассудок неустанно твердил, что они сделали то, что было должно. Пока были живы люди из клана Вэнь, каждый в их мире не смог бы почувствовать удовлетворение. Война оставила на всех неизгладимый отпечаток, а ненависть оказалась слишком сильна, чтобы оставить в покое невиновных людей. Сердце упрямо шептало, что все они ошибались. Даже стоя в тот день на площади Безночного города, он это чувствовал. Разлетевшийся в воздухе прах заставил его лишь опустить глаза в последнем безмолвном прощании и едва заметно покачать головой – слабая попытка выказать собственное отношение к происходящему. Ванцзи, казалось, замкнулся в себе только сильнее. Лань Сичэнь чувствовал разочарование и гнев брата, но поделать с ними ничего не мог. Разве что сам невольно винил в боли брата того, кто стал для Ванцзи едва ли не смыслом жизни. Он пытался отвлечь брата разговорами, взывал к его разуму, увещевал семейными узами, но раз за разом уходил ни с чем. Влияние Вэй Усяня оказалось слишком сильно. Брат стал еще более нелюдимым и таким же непредсказуемым. Дядя раздражался каждый раз, как все они оказывались в одном помещении. А Лань Сичэнь ужасался той преданности брата, с которой Ванцзи пытался отыскать Вэй Усяня. Он не говорил об этом раньше, но в памяти одним вечером всплыло далекое воспоминание детства, когда они с братом однажды оказались проездом в Илине. Ванцзи тогда куда-то ушел, и Лань Сичэнь после беспокойных поисков обнаружил его в глухой подворотне рядом с чумазым мальчуганом под начинающимся снегопадом. На лице мальчика сияла широкая улыбка, которая совершенно не вязалась с его поношенной одеждой, а в глазах Ванцзи в тот день впервые мелькнула искра симпатии и интереса. Едва ли сам брат помнил о той встрече, но Лань Сичэнь, памятуя обо всем, что ему было известно о жизни Вэй Усяня, не сомневался, что в тот день они встретили именно его. Возможно ли, что все случившееся было предрешено судьбой?.. «Надлежит быть благодетельным». «Надлежит усмирять гнев и ненависть». Именно эти правила Лань Сичэнь считал главными в своей жизни. И именно их чаще всего нарушал на протяжении тринадцати лет. От одного только вида израненного брата в груди жаркой волной поднималась ненависть, гнев кипел в душе, стоило вспомнить запертого и одинокого Ванцзи. Впрочем, он винил и себя – за то, что узнал о назначенном дядей наказании дисциплинарным кнутом слишком поздно. Ванцзи продолжал свои поиски, время неукротимо бежало вперед. Гнев не утихал. А после он неожиданно сам оказался на месте брата. И вновь встретил того, кто стал ночным кошмаром для Ванцзи и него самого. Когда Лань Сичэнь впервые увидел «сумасшедшего господина Мо», он узнал его сразу. Даже не по флейте, торчащей из-за пояса: после смерти Старейшины Илина его подражатели еще много лет бродили в таком виде по землям. Возможно, по выражению брата, которое появилось на его лице, когда юные адепты в таверне едва не разругались из-за Старейшины Илина, а «господин Мо» попытался успокоить его одним лишь печальным взглядом совершенно чужих глаз. Возможно, по знакомому ханьфу цвета воронова крыла, из-под которого алели кровью нижние одежды. А, может быть, и того раньше, когда он лишь увидел их вдвоем. В тот миг он по-настоящему испугался. Тринадцать лет ему казалась отчаянной блажью слепая вера Ванцзи в то, что Вэй Усянь может однажды вернуться. Но вдруг эта вера оправдала себя, а привычный мир вновь покачнулся. Его собственный мир. Тяжело вздохнув, Лань Сичэнь поставил пиалу на стол, поднялся на ноги и вышел за дверь. Ясное синее небо несло душе умиротворение, которого ему так не хватало. Он вспомнил тот день, когда на совете в Ланьлин Цзинь дева Ло в попытке вступиться за Старейшину Илина покинула родной клан. Вспомнил, как опустились в отчаянии плечи Ванцзи, а он ничего не мог с этим поделать. Вспомнил все обвинения в адрес А-Яо – и вдруг понял, что на месте брата поступил бы точно так же. Защищал бы, пока доставало сил, пока последняя капля крови не покинула бы тело, растворившись в стылой земле. Гнев и ненависть тогда утихли будто сами собой. Страх исчез много позже, когда однажды он заглянул Ванцзи в глаза – и не увидел в них ничего, кроме тихого счастья. «Надлежит не позволять себе быть чужим орудием». Это правило он тоже невольно нарушил. И сам понес за него наказание. - Может быть, душа человека с одной стороны горяча как огонь, а с другой – холодна как лед. Открывшаяся правда обрушилась на него слишком резко и неожиданно, чтобы он мог сходу найти виноватых. Разве что осознание, что все они несправедливо винили во всем Вэй Усяня, больно билось в висках. Но винить в дальнейших событиях Не Хуайсана он не мог, не мог винить брата или господина Вэя. Как не мог в должной степени винить и себя. А сейчас это уже не имело смысла. Все началось с него самого, с его собственных заблуждений и ошибок. Он лишь закончил то, что начал сам – так, как гласили правила его клана. Не больше, не меньше, потому и винить себя было более не за что. Оставалось разве что разобраться в самом себе, будучи в одиночестве со своим миром, но даже это уже осталось в прошлом. Забавно, но он всегда считал, что должен быть примером для своего младшего брата. Наставлять его, помогать, быть рядом, чтобы подставить плечо. Но отчего-то в нужный час его рядом не оказалось. Или же он был слишком слаб? «Надлежит проявлять твердость в своих убеждениях». Что же, отныне он чаще будет оглядываться на Ванцзи. Возможно, влияние Вэй Усяня оказалось даже сильнее, чем ему представлялось вначале. Объяснить иначе их безграничную веру и стремление достичь невозможного ради друг друга Лань Сичэнь попросту не мог.