И все-таки он вернулся

Чувство вины наравне с облегчением сжигало его изнутри уже несколько дней. Вот только Цзян Чэн не был уверен, что имеет право на это облегчение – не после всего, что произошло в храме Гуаньинь. Стоя на берегу Пристани Лотоса, он не мог перестать вспоминать тот день. Каждое слово Цзинь Гуанъяо било точно в цель, разбивая и без того кровоточащее сердце на еще более мелкие осколки. - Глава клана Цзян, если вам кажется, что, свалив всю вину на мою голову, вы облегчите свою душу, прошу, не стесняйтесь. Но вы должны понимать: в том, что господина Вэя ждал такой печальный конец, есть и ваша вина. И притом, немалая! Он помнил, как много лет назад – словно в другой жизни – отец привел домой грязного мальчугана, назвав своим учеником. Помнил, как привычный мир с появлением Вэй Усяня будто бы рухнул, как если бы его никогда и не было. Его мать и отец, казалось бы, ругались и прежде, но тогда их ссоры достигли новых, невиданных ранее высот. Стоило бы посочувствовать мальчишке, который в одночасье лишился всего и оказался на улице, но отчего-то сочувствовать не получалось: в душе росла обида за оскорбившуюся мать, за раздосадованного отца и себя самого, у которого словно разом отняли обоих родителей. Со временем обида притупилась, но на ее место пришла зависть. Поначалу легкая, мелочная, с каждым годом она становилась все сильнее. Первый ученик клана, первый среди лучников, молодой гений, в повседневности бывший тем еще разгильдяем. Почему-то тогда ему казалось, что все это незаслуженно. Разве может какой-то оболтус, который и минуты не просидит спокойно, быть лучше него абсолютно во всем? Мать злилась, отец гордился, и только сестра не видела между ними никаких различий, относясь к каждому с одинаковой любовью и нежностью. А он сам... Что ж, он сам выплескивал свою зависть очередными колкостями, насмешками, прямыми оскорблениями и порой даже кулаками. Даже во время учебы Вэй Усянь умудрялся оказываться лучшим, и недели наказаний не смогли его приструнить. Затем все стало только хуже. Любимый ученик и нелюбимый сын, талантливый приблудыш и посредственный наследник. Но все же, как бы он не относился к Вэй Ину, как бы ни грызли его зависть и гордость, они были названными братьями. Возможно, умерь он свою гордость и не воспринимай так остро каждое слово матери, сейчас все было бы иначе. - Почему столько людей бросили все силы на борьбу со Старейшиной Илина? Почему и причастные, и посторонние подхватили боевой клич? Почему люди набрасывались на него без явного повода? Просто следовали за толпой? Конечно же, нет! Причина, отчасти, заключается в вас. Наверно, он всегда это знал – потому и мучился этим знанием долгие тринадцать лет. Когда из всего клана их осталось только трое, он впервые полностью дал выход своей ярости. Понимая умом, что набрасывается, в общем-то, на невиновного. Что сделал Вэй Усянь в пещере Черепахи-губительницы? Пытался защитить безоружных, рисковал собой ради других, совершенно не думая о себе. Что сделал сам Цзян Чэн? Вывел людей в безопасное место, спас беззащитных. Но это было позже, а до того? Надеялся, что все обойдется? Пытался удержать своего шисюна от спасения других? Чего ради, если все они знали, что клан Цишань Вэнь ничто не остановит?.. Он потерял все по собственной глупости. Слепая ярость – слишком опасная вещь, которая вполне способна довести человека до грани, затмить разум так, что сделай ты еще один шаг – и для тебя все будет кончено. Впрочем, Вэй Усянь и сам был тем еще глупцом. Они оба пожертвовали собой, один ради другого. И оба не поняли этого. - После Низвержения Солнца между кланами Ланьлин Цзинь, Цинхэ Не и Гусу Лань возникли разногласия, которые разделили бывших союзников. Но вы только-только восстановили Лотосовую Пристань, а при себе держали опасного и непредсказуемого Вэй Усяня. Думаете, остальные кланы были рады видеть обладающего столь богатыми ресурсами и мощью молодого главу? Если бы он знал правду тогда, было бы все иначе? Или его гордость оказалась бы слишком уязвлена, чтобы ответить добром на такую жертву? Скорее всего, последнее. Возможно, как раз поэтому Вэй Усянь и не открыл ему правду, поэтому так боялся, что он обо всем узнает. Он слишком привык ему завидовать, слишком привык ревновать и даже ненавидеть. А была ли вообще ненависть?.. Были злость, ярость – все такая же слепая, было разочарование, отчаяние и даже горе. Но где-то в глубине души он все еще помнил, что когда-то его шисюн уже поступил так – тогда, в пещере. Поступи он иначе во второй раз, он не был бы Вэй Усянем. Вот только ему все равно было больно. Всю свою жизнь он был один. Вместе с кем-то – но все равно один. Были младшие ученики, были друзья, были люди, с которыми он учился, но он всегда чувствовал себя одиноко. Еще были сестра и шисюн. Но Яньли рано или поздно должна была выйти замуж, и с этой мыслью Цзян Чэн смирился давно. Он верил, что хотя бы названный брат останется рядом, но не произошло и этого. Должно быть, в этом тоже виноват он. Если бы он не ждал от других невозможного, если бы стремился к этому сам, старался стать лучше, чтобы однажды суметь защитить близких... Возможно, во всем, что случилось, виноват только он один. - Так что, глава клана Цзян, если бы вы относились к своему братцу хоть немного лучше, если бы дали всем понять, что союз между вами крепок, или после всех событий проявили чуть больше снисходительности, то не дали бы другим повода вбить между вами клин, и все бы не обернулось так, как обернулось. Каждое слово – горькая правда. Правда, которую он не хотел признавать. Ему казалось, что он остался совершенно один. И видя, как даже сестра предпочла ему проблемного приемыша, он сорвался. Пусть понимал, что его вины в том нет; пусть понимал, что сестра сделала бы то же и для него. Быть может, это понимание и заставило его руку дрогнуть – а, может, дело было в отчаянии на лице шисюна. Но все же в миг, когда Вэй Усянь падал в пропасть Безночного города, он всем сердцем считал, что поступил правильно. И лишь позже, держа на руках Цзинь Лина и глядя на черную флейту, он понял, что натворил. - Глава клана Цзян, не забывайте: в карательном походе на Могильные холмы вы шли в первых рядах. Он никогда не желал ему смерти. Никогда не хотел, чтобы все кончилось так. И в том была только его вина. Но, зная Вэй Усяня, в одном Цзян Чэн был уверен: он вернется. «Стремись достичь невозможного». Эти слова Вэй Усянь понимал куда лучше него самого. Следовал им при жизни – и наверняка последует после смерти. Отчасти поэтому он с таким остервенением искал темных заклинателей – знал, что однажды Старейшина Илина вернется. Знал, верил и ждал. Не чтобы просить прощения, не ради того, чтобы вновь отправить в мир иной. Чтобы не чувствовать себя одиноко. У него оставался Цзинь Лин, единственный, кто мог стерпеть его характер. Но они оба были слишком похожи и чаще ругались, чем были друг другу семьей. Лань Ванцзи он на дух не выносил: праведник под маской безразличия, который также ревностно когда-то защищал Вэй Усяня, как сам Цзян Чэн хотел – и не смог. Что до Не Хуайсана, с ним они почти не виделись, и не сказать, что ему так уж этого хотелось. Он помнил их посиделки во время обучения в Облачных Глубинах и понимал, что, пожалуй, один Не-сюн из всех них оставался прежним. Забавно, что тогда все казалось именно так. Услышав рассказ о Вэнь Нине на горе Дафань, Цзян Чэн ощутил торжество – наконец-то!.. Каждый заклинатель был наслышан о его склочном характере и отношении к Пути Тьмы, а потому никто бы не усомнился в его намерениях забрать «господина Мо» в Пристань Лотоса. Но все пошло не по плану, и вновь они встретились в переулке в Цинхэ Не. И он вдруг понял, что ненависти к нему и впрямь не испытывает, что это не плод его болезненного разума, а реальность. Как бы он ни злился, Вэй Усянь оставался для него таким же родным человеком, как Цзинь Лин. Возможно, даже роднее и ближе. Он не признался в этом тогда. Не признался позже, когда услышал всю правду о золотом ядре. Не сказал даже в храме Гуаньинь, когда все было кончено. И не сказал бы сейчас, если бы Вэй Усянь вдруг появился в Пристани Лотоса. Слушая рассказ Цзинь Лина об их последней совместной охоте вместе с учениками Гусу Лань, которых сопровождал Вэй Усянь, Цзян Чэн осознал кое-что еще. Шисюн как-то шепнул, что даже во сне мечтает вернуться в Пристань Лотоса, в тот дом, что у него когда-то был. Вот только как прежде уже не будет. И все же от мыслей о том, что на одного близкого человека в его одиноком мире стало больше, ему стало легче.