созвездие потерянного скитальца

Механическая бабочка, наверняка, упорхнувшая с кафедры Кшахревара, садится на подставленные пальцы, взмахивает тонкими крыльями со звуком металлического скрежета — шурх-шурх — хорошо бы вернуть ее обратно в эту обитель горе-изобретателей. Нога скатывается по круто покатой крыше, и странник, ругнувшись в нос, с ногтя выбивает из тельца бабочки механизм, заставлявший ее двигаться, отчего она сразу замолкает. — Хм, — странник сдерживает в довольной улыбке дернувшиеся уголки губ, складывает бабочку, будто она из бумаги сделана, а не из металла, и оставляет ее покоиться в кармане. Может быть, он даже вспомнит, что ее было бы неплохо вернуть в академию. Как-нибудь точно вспомнит. Полумесяц вспарывает небесный вечерний персиковый, выглядит чужеродным, стыдливо выглядывая из-за башен Селестии, хочется сплюнуть — кому-нибудь на голову, зря он что ли решил прятаться от вездесущей малой властительницы Кусанали на крыше одного из местных кафе. Общие для даршанов мероприятия ему претят, открытые курсы тоже, все не то, все кажется до ужаса наивно бесполезным и скучным. Конечно, Нахида никогда не злится, если он что-то пропускает, пускай и всегда намеренно, она лишь надеется на однажды проснувшуюся в нем совесть. Странник тоже на нее надеется. Он подгибает ногу в колене и упирается в него подбородком, шляпа низко склоняется вниз, отрезав все выше земли с поля зрения — закрывшие лавки торговцы возвращаются по домам, студенты не заканчивают перебранки о будущих экзаменах, не местные слоняются кто куда, перенасыщенные к ночи сумерским напыщенным базарным колоритом. Странник шмыгает носом — будто бы у него может быть насморк — и соскальзывает с крыши ровно под зонт. — Занято? — елейно спрашивает странник, поправив шляпу, кладет руку на спинку стула. — Да, — девушка стукает чашкой о блюдце и переворачивает новенький выпуск «Паровой птицы» обратной стороной, буквы становятся вверх тормашками, и она сощуривается, сдвинув тонкие брови к переносице. Странник хмыкает и садится напротив. Девушка перестает смотреть в газету, наконец обратив внимание на непрошенного визави. — Я сказала, что здесь занято, мне повторить? — Но это именно то, что я хотел услышать, — странник перебирает пальцами по столу и прячет руки под, словно закончил играть партию на неведомом инструменте. — Вы ведь Мона? Ведёте эти пространные лекции по гидромантике на кафедре Ртавахиста. — Раз вы уже осведомлены о моей персоне, можно бы было немного уважительнее себя вести, разве нет, эм, — Мона встряхивает газету в руке, собираясь с мыслями, наглых студентиков она уже повидала, но настолько — нет, — с кем я имею честь говорить, ваше великодушие не изъявило желания представиться. — Меня сейчас стошнит, — он страдальчески заламывает брови на высокопарную речь. — Меня тоже. Ну так?.. — Называй как хочешь. — Что ж это имя за такое, — Мона притворно вздыхает, глядя в растекшуюся по фарфоровым стенкам гущу, задумчиво прикрыв глаза выкрученными блестящими ресницами. — Там моего имени не написано, — странник вырывает у нее чашку из пальцев, дернув за хрупкую ручку, и ставит на блюдце, едва его не расколов. — Купить тебе ещё такую же? Будь это кто-нибудь другой, Мона бы вежливо отказалась, будь он обходительнее пару минут назад, когда с неба свалился на стул напротив нее, она бы отказалась. — Купи. Она думает, что он зайдет внутрь, как и все — тогда Мона сложит несчастные пожитки и рванет в свою снятую комнату в студенческом общежитии. Но незнакомец машет девушке у входа и начинает яро с ней спорить, вынуждая принять заказ. — И печеньица эти маленькие не забудьте! — странник отмахивается от ленты со шляпы, подпирает голову кулаком и уставляется на Мону — не в упор, а словно бы глядя насквозь. — Как тебя зовут, напомни. — Издеваешься? — Мона зевает, потянувшись назад, заставив скрипучий стул опасно качнуться. — Меня зовут Мона Мегистус. Я астрологиня. — М, здорово. А ещё раз. — Мона Мегистус, — она сдергивает перчатку с ладони. — Ещё. — Мо-она. — Ты это так легко делаешь, потрясающе, — странник убирает руки из виду, и подошедшая девушка, метнув в странника презрительный взгляд, ставит полный горячий кофейник в середину стола, ещё одну чашку и целую гору маслянистого, глянцевого от сиропа печенья в плетёной корзине. Странник медленно кивает, задерживая голову в таком положении. — Спасибо за то, что соизволили сделать свою работу. Его удостаивают ещё одним презрительным взглядом, который он играючи выдерживает, приподняв край съехавшей шляпы. Мона несдержанно хихикает, тут же закрывая рот ладонью, понимая, что простыми извинениями не отделаться и сюда теперь путь заказан. Какая жалость, кофе можно было сильно разбавить и взять за полцены — это тебе не традиционные бамия и целый кофейник, после которых спать не ляжешь и сердце будет учащенно тревожно ухать в сторону солнечного сплетения. — На чем мы остановились? — странник наливает себе до краев, но к чашке не притрагивается, Мона надкусывает печенье, второе, пятое, тесто пресное, пальцы становятся липкими и сладкими. — Имена. Точно. — Откуда ты? — Мона облизывает пальцы, странник пожимает плечами и наливает кофе и ей. — Ты не помнишь? — Нет, что ты, помню. Я очень хотел забыть, но мне не позволено. — Даже так. — К сожалению, и преимущественно моему, — странник откидывается на стуле, упирается в ножку стола ступней, балансируя на грани падения, — я из Инадзумы. — Ты приехал учиться? — Мона с благоговением чувствует сворачивающееся в желудке тепло. Ей заплатили за лекции, но она успела заказать нового оборудования на столько, что едва осталось на дорогу обратно и, если повезёт сторговаться, мешок бобовых. Фишль и Альбедо потом будут реагировать почти одинаково — Фишль возведет взгляд к небу и, прочитав потрясающий эпитетами монолог, обращённый больше к звёздам, нежели к Моне, потащит к Саре есть суп вприкуску с яичными бутербродами; Альбедо вздохнет, потерев висок, и под невнятные разговоры и болтовню увязавшейся Кли под локтем будет незаметно подкладывать Моне куски из своей тарелки. — Учиться сюда? — странник фыркает, едва не наворачиваясь со стула, Мона еле сдерживает смешок, дернув плечами. — Это страна исследователей, страна мудрости, чем здесь ещё заниматься, если не учиться, — у кофе такой насыщенный вкус, что голова идёт кругом. Мона сворачивает газетный уголок, намереваясь превратить весь выпуск в лохмотья — она уже полюбовалась на собственную статью, большего ей и не надо. — Разве здесь можно было учиться, когда эта кучка самопровозглашённый учёных боялась дать книгу человеку, не умеющему читать, также сильно, как если бы им угрожали отобрать их насиженное в академии местечко и предать анафеме. — Но все изменилось. — Конечно, — он делает глоток, по крайней мере, так кажется, но когда ставит чашку обратно на стол, она пуста. — Теперь мондштадская гадалка по дождевым лужам может читать лекции в стенах академии, где до нее столетиями тщетно бьются над расшифровками древних языков, вот это я понимаю скачок в развитии. — Вкуснотища, — Мона не оставляет бамии и шанса, сделав вид, что душещипательные тирады незнакомца слушает вполуха. — И все же, опуская наши очевидно противоположные точки зрения на одни и те же вещи, кто ты. — Я же сказал, называй, как хочешь, мне все равно. — Нет, дело ведь даже не в твоём имени, очевидно, раз ты так с ним обходишься — у тебя оно не одно. Мона заступает на тонкое лезвие, с которого впору только падать. Странник поджимает бледные губы, будто обиделся, и качнувшись на стуле ещё разок, резко встаёт. — Спроси у своих звёзд или воды из-под крана, может, скажут тебе что-нибудь умное, — он бросает горсть монет разной ценности на стол, попадая в остатки десерта и чашки. Мона закатывает глаза, недолго смотрит в его удаляющуюся худую спину, как покачиваются ленты со шляпы, ниспадающие почти до колен.

***

— Я знаю не очень много инадзумских имён, уж прости. — И какое же ты выбрала? — он широко зевает, прикрыв рот ладонью. Мона забавная, хоть и глуповатая, но, она как росчерк с пролистанной страницы, возвращаться к воспоминаниям о ней, к ней, не ощущается чем-то тяжелым и неподъемно болезненным. Мона это просто Мона, она обязательно его оставит и он обязательно о ней не забудет — так ему положено, в руки-ноги пророщенные ветви мирового древа. — Макото. Ветви пробивают глазные яблоки и выходят наружу с обратной стороны головы. — Нет. — Почему? Ты сказал, как я хочу, а на ответ тебе все равно. Странник качает головой, и губы кривятся, словно от отвращения. — Нет, пожалуйста, придумай другое. Мона хмыкает, собирая книги в аккуратную стопку, возвращает астролябию на место и окидывает взглядом пустую аудиторию после лекции. Мона много болтала после нее со студентами, с кем-то пообещала даже встретиться позже, но социальная батарейка дала сбой ещё пару дней назад, и все, чего ей сейчас хочется, это тишины и покоя. А странник совершенно не похож на эти понятия, хоть и просидел на задних рядах всю лекцию молча — уткнувшись лицом в изгиб локтя и не храпя в голос, только потому что храпеть не умеет. — Я узнала, что тебя называют мистер Шляпа. — М, интересовалась моим происхождением, мило. — Ты не так интересен, как о себе думаешь, — снисходительно парирует Мона. — Ладно, мне лишь смертельно хотелось, чтобы ты поинтересовалась, — странник бьёт по кольцам астролябии с щелчка, чтобы она принялась беспорядочно вертеться. — Какая глупость. — Я все ещё не понимаю, что ты делаешь в академии с таким настроем. — Но вот сейчас я в академии, потому что поведу тебя смотреть город, как будто ты по нему и без меня не ходила. — С чего бы мне с тобой идти? — С того что это придумали мудрецы, а их поддержала малая властительница. Или в другом порядке… Но суть, полагаю, и без точной последовательности ясна, — странник садится на покатый стол кафедры, закинув ногу на ногу. — Ну так что скажите, Мона Мегистус? — Никуда я с тобой не пойду, — вздыхает Мона на уровне его лица, подавшись вперёд, обдавая шлейфом чернил, крыжовника, морской соли и какой-то еле слышимой желчи. — Именно это я и хотел услышать, — его невозмутимость приятно колеблется, но не рушится, не поддаться на провокационный укус в лиловые, как от ягодного вина, губы напротив ему легко. Странник небрежно бросает взгляд ниже, но Мона тут же кладет ладонь в перчатке поверх выреза над вздымающейся грудью, и странник цыкает, закатив стеклянные глаза к куполу потолка. Мона полуприкрывает звёздные веки, отодвигаясь, разрушая колкую близость, странник почти сдерживается от того, чтобы одернуть ее обратно. — Славно, — отвечает Мона, смахивая с плеча волосы, звякнувшие вплетенными в них звонкими украшениями. Странник молча наблюдает, как она собирается уходить, даже не думая ее задерживать. В аудиторию уже заходят новые студенты, скоро придет и преподаватель, Мона поправляет только надетую шляпу и, прижав свитки к груди, спешно ускользает из виду, преследуемая перезвоном собственных украшений. Странно проводить лекции о звёздном небе ясным солнечным днём. В коридоре странник встречает генерала махаматра и временного первого мудреца, что-то сосредоточенно обсуждающих, так что он решает развернуться и, слившись со стенами по возможности, на глаза им не показываться. Не попасться бы ещё малой властительнице раньше времени, он ничего не обещал, но о нечаянно оброненном «мы когда-то были знакомы» перед Нахидой даже немного жалеет, потому что она, как обычно, предает безынтересному общению слишком много значения.

***

Мона ни за что бы не подошла сама, она чудаковато покачивается, когда идёт, странник машинально отшагивает, когда она приближается, толпа только мешает развернуться. Хлопки и смех взрываются хаотично в каждой части театра Зубаира. Мона встаёт рядом, прячет руки за спину, характерно сжав их в замок. Странник вздыхает, все поняв. — Я подумала, ты нашел друга, — она разговаривает голосом Моны, но это точно не Мона. Странник складывает руки на груди, щурится в сторону сцены, будто бы его интересует представление. — Мы никогда не дружили, а сейчас тем более. — А тебе бы хотелось? — Нахида любопытно наклоняет голову, пытаясь попасть в поле зрения странника. — Я не знаю. Нет, наверное, — он пожимает плечами, кто-то в толпе толкает его под локоть, и он толкает в ответ ещё сильнее, церемонно улыбаясь сквозь «ох, простите». — Ты за два вечера поговорил с ней по собственной воле столько, сколько проговорил со мной за все время, — Нахида очаровательно пожимает покатыми плечами Моны. — Даже если это неразрешимый спор, почему бы его не продолжить. Но, конечно, тебе решать. — Не мне вас поучать о том, как грубо пользоваться чужим телом без разрешения. — Чьим телом? Странник наконец на нее смотрит, повернув голову в ее сторону. Мона с непонимающим видом рассматривает так близко расположившуюся сцену, она ведь стояла поодаль, даже пруда вокруг не видела, а сейчас до него рукой подать. Странник морщит нос, сцапывает ее за предплечье и уводит из толпы под протестующее «ну, раз я уже там появилась, можно было и на танцы посмотреть, куда мы». — Я, кажется, была с кем-то, — Мона чешет кончик носа, после приглаживает складки на платье по колено — такие в Сумеру почти не носят, здесь принято скрывать ноги, так что в свою сторону Мона ловит недюжую долю непрошенного внимания, — но забыла. Покажешь мне Сумеру? — Ты же не хотела, — напоминает странник, кусая украденный с торгового лотка персик, и тут же отдает его Моне, перестав держать ее за предплечье. Она с секунду рассматривает персик в своей ладони, и странник, хохотнув, едва успевает увернуться, когда Мона бросает в него несчастным фруктом. Извиняется странник тахчином и долмой, даже вслух говорить ничего не надо, чтобы извинение не искрилось во рту от неискренности. Но Моне все равно, что он там натужно пыхтит, она согласно кивает, когда он фыркает что-то вроде «как это все в тебе помещается?» и «куда можно столько есть?», и на его ехидное хихиканье не обращает никакого внимания. — Возьму чай. — Да, давай, — Мона откидывается на спинку лавки. — Как же я люблю Сумеру. — Это ненадолго, — улыбается странник, уверенный, что Мона предпримет попытку сбежать. Но вернувшись к столику застаёт ее на месте, может быть, ее прижало едой, во всяком случае от ее общества избавиться сегодняшним вечером не получится. — Ты ещё здесь? — Я все ещё не услышала нормальных извинений, вот жду. — Не дождешься. Чай горький до ощущения терпкой вязкости на языке, страннику нравится, Мона же пьет молча. Трещат цикады, прилипчивая мошкара почему-то огибает их стол, но надоедливо мельтешит рядом. — Хочу на храм Сурастаны посмотреть. — А раньше не могла сказать? — Язык к нёбу прилип от твоего чая, — Мона складывает пальцы в замок и опирается на него подбородком. — Покажешь? — А у меня есть выбор? — странник закатывает глаза, Мона довольно хихикает. Храм Сурастаны заперт, и хоть странник знает, что ему зайти можно — Моне это знать необязательно. Она завороженно глядит на мыльно-белые своды над дверьми, на раскинувшееся над головами древо мудрости, на котором стоит и цветет нынешний Сумеру. — Ночь хорошая, очень звёздная. — Видишь там что-нибудь? — Нет, крона половину неба скрывает. Странник хмыкает, грубо хватая ее за талию, Мона успевает только пронзительно вскрикнуть, перестав ощущать землю под ногами. Странник ставит ее, подняв высоко меж широченных древесных ветвей, и Мона тут же отвешивает ему подзатыльник, роняющий шляпу на лицо, и он хохочет, спугивая прикорнувших в листве птиц. Под ногами столько открытого пространства, что если упасть, в полете можно разобрать чью-нибудь астральную карту. Мона задирает голову, разглядывая ярко полыхающие звёзды. — Я все ещё считаю это все глупостью. — А я считаю глупым тебя, — Мона издевательски ему подмигивает, странник хмыкает, откладывая шляпу подальше за спину, — но молчу же. — В этом просто нет никакого смысла. — Боюсь, его ни в чем нет, мы сами придаем смысл разным вещам, — Мона пожимает плечами, отвлекшись от звёзд. — Ты, полагаю, находишь смысл в том, что мнишь себя умнее всех. — Пошла ты знаешь куда, — он откидывается на спину, заводя руки за голову. Странник раздражённо сощуривается, звёзды перемигиваются одна к другой, на деле же совершенно безучастные — если верить воспоминаниям из жизни шестого предвестника. Странник не любит ощущать себя неправым, странно ведь знать истину и слушать, что все его вековые знания не имеют теперь никакого веса. — Не знаю, — хихикает Мона, пристроившись рядом, роняя острый локоть практически у его головы. — Мы обязательно упадем отсюда. — Поэтому я тебя сюда и поднял, — странник заглядывает ей в лицо, Мона смешливо выдыхает носом. — Ты мне не нравишься. — Ты мне тоже, — Мона даже почти ласково убирает ему с лица волосы с едва заметными нитями седины. Оттого и целовать её до смешного неправильно, у нее теплый горький рот, сохранивший чайную вязкость. Странник загребает ее под себя, Мона вскрикивает ему в рот и, оторвавшись от поцелуя, хохочет вперемешку с поцелуями, от которых губы лопаются и окрашиваются тёмным. — Что бы ты там не искала, там ничего нет. — Ой, — Мона одергивает шнуровку поверх шорт и, запустив ладонь ему под одежду, вправду находит только пугающую кукольную гладкость, — а как?.. — Спроси ты сейчас, какого цвета трава, клянусь, я не отвечу. Странник кусает ее за мягкую щеку, сжимает в руках рыхлые полные бедра, Мона мотает головой, обнимает его за шею и смеётся от щекотки, прокатившейся мурашками от прикушенного уха к плечам. Пальцы путаются в ее гладких волосах, проскальзывают сквозь шарниры. — А как мы тогда?.. — У меня есть две руки, — странник очерчивает округлость ее груди, сжатой оковами приталенного платья, если всмотреться, в ткани можно увидеть мелкую звездочку. — Но думаю, тут хватит и одной. — Иди ты. — На крайний случай у меня длинный язык. — А тут даже не соврал, столько болтать, конечно, — Мона не успевает договорить, задыхаясь в поцелуе, таком требовательном, что не хватает сил вдохнуть носом. Холодные твердые пальцы сильно чувствуются сквозь белье и не согреваются, даже когда Мона сжимает бедра, утопив чужую ладонь так близко к себе. Мона утыкается в подключичную впадину незнакомца, уютно открывшуюся в одеждном беспорядке — странник пахнет пудрой, как новенькие куколки Кли с ещё целыми лицами, и перманентно вистерией, без отенков уставшей кожи, будто бы запахи к нему и не прилипают вовсе. И вкуса у него нет, зато он придушенно вздыхает под попытку оставить на нем пару засосов — в ответ вспыхивают космической лазурью метки у него под одеждой. Звёзды ощутимо отдаляются, скрываясь за чернотой кроны дерева мудрости, остаётся только воздух, холодно стискивающий в объятиях, и неизбежная встреча с землёй. Мона думает о оставшейся в вышине шляпе.

***

Добираться до дома Мона решает через Лиюэ, иначе получается сильно дороже и даже дольше, учитывая, что из Сумеру надо ехать в Порт-Ормос и только оттуда кораблем по морю, огибая континент едва ли не в целый круг. Тяжеленный чемодан под ногой одним своим видом внушает ужас, Мона упирается в него каблуком, флегматично покачиваясь в ожидании собеседника. Появление странника предвещают усилившиеся ветряные потоки, и то как он смахивает развернутую перед Моной карту созвездия. Карта рассыпается, брызнув на стол обычной водой. — В академии сказали, что ты меня искала, — странник обрушивается на скамью напротив. Внизу шумно швартуют корабль. Официантка у входа в кафе иногда оглядывается на занятый стол, а Мона так ничего и не заказывает. — Удивительно, что кто-то таки имеет там влияние на тебя, раз ты здесь. Странник презрительно фыркает. — Ты ведь не думаешь, что произошедшее имеет сильно много значения. — Но ты здесь. Значит, немного, но имеет. Было весело, хоть ты и противный, а я просто хотела попрощаться, как нормальные люди. Странник вдруг хочет изобразить удушающий кашель, людей ведь в ближайшем радиусе не наблюдается, тем более нормальных. — Это я? — Я бы хотел, чтобы ты ее взяла. Мона любовно долго рассматривает протянутую ей куклу — маленькие украшения из погнутых металлических крыльев переродившейся так бабочки в гладких, как паутина, волосах; ткань платьица в звездочку и большая шляпка, накрепко пришитая к голове. Ей не один день, не два, это мелкая и муторная работа, и Мона это понимает. — Нет, я не возьму. — Почему? — он не удивлен, тон у него безразличный. — Если я ее оставлю, то как будто это я осталась с тобой, — Мона аккуратно кладет куколку ему рядом с ладонью. — Макото. — Нет, — он огрызается на режущее несуществующее сердце имя. Мона пробует до него дотронуться, хотя бы до плеча, но странник смахивает ее руки, все это бессмысленно. Мона касается края собственной шляпы, слегка ее разворачивая, чтобы было лучше видно небо — полумесяц в небесной глади выглядит неаккуратной затяжкой на атласном платье. — Приезжай в Мондштадт. Я познакомлю тебя с эльфами и человеком из мела. — Я там уже бывал и ничем хорошим это не кончилось, — отговаривается странник, безжалостно сжав куколку Моны в ладони. Сама же Мона перестает смотреть в небо, опуская поля шляпы ниже, стукает кончиком пальца по безликой голове куколки, торчащей из кулака странника. — Я знаю.