Верба-вербочка

Пигаль, освещённый фонарями и пляшущими огнями реклам, был в этот вечерний час наводнён народом. Торговки цветами, цыгане, сутенёры, зазывалы, доступные женщины, уличные музыканты, карточные шулеры, авантюристы, бродяги, таксисты и прожигатели жизни — все, облечённые нуждой или жаждой приключений, стремились сюда, к средоточию удовольствий, где легко заработать и потратить деньги. Здесь всласть торговали любовью, дурманом и вином. Русская речь здесь звучала чаще, чем французская. От музыки, криков и гудков автомобильных клаксонов гудело в ушах; от обилия реклам рябило в глазах; от бензиновой гари, смешавшейся с ароматами духов, с непривычки кружилась голова. Какой резкий контраст составлял этот суетливый район, где самый воздух, казалось, пропитался миазмами порока, с привычным покоем Пасси! Вере отчаянно захотелось вернуться туда, в маленькую комнатку в мансарде с видом на крохотный сад. Но, если она не раздобудет денег в ближайшее время, от комнаты придётся отказаться, потому что заказов на вязаные кофточки нет и в ближайшем будущем не предвидится, продавать больше нечего, знакомые сами в стеснённом положении, в конторе по найму прислуги очередь из таких же, как она, а штаты телефонисток и машинисток укомплектованы сполна. Нищета, голод и безработица пугали её больше участи стать одной из обитательниц Пигаля. Она шла, стараясь не очень-то смотреть по сторонам, чтобы не замечать всех этих торговок, крикливо одетых женщин, вертлявых господинчиков, что-то предлагающих из-под полы. Уличный шум сливался в какую-то невообразимую какофонию. Вера невольно ускорила шаг. Поблуждав по Пигалю и почти успев отчаяться, она наконец нашла тот ресторан, о котором ей говорил Леонид Яковлевич, подвизавшийся буфетчиком на Эйфелевой башне. Над входом красовалась большая ярко освещённая вывеска: «Корнилов». Да кого нынче на Пигале удивишь подобными названиями! Постояв немного, Вера решительно вздохнула и прошла внутрь мимо учтиво поклонившегося швейцара в косоворотке. Первым делом её удивил намалёванный на стене огромный двуглавый орёл: по всему, хозяин питал ностальгические чувства к покинутой родине. Ресторан покуда пустовал, музыканты не собрались, и официанты, наряженные в такие же, как у швейцара, косоворотки, скучали возле барной стойки. Лишь один о чём-то вполголоса переговаривался с самыми ранними посетителями, занявшими столик в углу. Первый был лощёным господином с нафабренными усами. Второй, явно побаивавшийся собеседников, весь какой-то угловатый, костюм на нём сидел мешком. А третий… Третий, время от времени вытягивавший шею чуть вперёд и вбок, показался Вере знакомым. Его фото иногда печатали в эмигрантских газетах между новостями о возможном признании Францией большевиков и похождениях претендентов на престол. — Штабс-капитан Овечкин, — вспомнила она и поправила сама себя, — ci-devant штабс-капитан. Гарсон, заметив посетительницу, оставил собеседников и поспешил к ней. Аляповатая косоворотка не скрывала офицерской выправки — за годы войны Вера нагляделась на неё достаточно и научилась определять безошибочно. Левую щеку гарсона пересекал тонкий шрам. — Что вам угодно, сударыня? — спросил он по-русски, тоже безошибочно угадывая соотечественников. — Мне нужен хозяин… Господин Ризин. Леонид Яковлевич, — он прежде играл здесь на скрипке, — говорил, что в «Корнилове» требуется певица. Лицо гарсона мгновенно приняло брезгливое выражение. Вера растерялась: она ещё не успела совершить ничего предосудительного, не давала повода дурно к себе относиться. Так почему же этот халдей взирает на неё как на нечто гадкое, оскорбляющее его одним своим присутствием? Она хотела гордо развернуться и уйти, плюнув на все деньги, но гарсон сказал: — Следуйте за мной. Они прошли через зал, миновали двуглавого орла, поднялись по узкой лестнице во второй этаж и очутились в комнате в конце коридора, до того заваленной конторским книгами и заставленной мебелью, что внутри почти не осталось свободного пространства. Единственное окно закрывала решётка, шторы, несмотря на духоту, были наглухо задёрнуты. Хозяин, долговязый мужчина в очках, восседал за столом с чашкой кофе в одной руке и папиросой в другой. Провожатый представил ему соискательницу и поспешил удалиться. — Певицей, — повторил Ризин, прищёлкнув языком. И уставился вдруг на Веру поверх очков оценивающим взглядом барышника. Стараясь держаться прямо, она сжала ремешок сумочки. — Мне порекомендовал обратиться к вам Леонид Яковлевич. Я… Я брала уроки пения в Петербурге. Вы можете послушать меня. Могу ли я на что-нибудь рассчитывать? Ризин выпустил изо рта колечко табачного дыма. Губы его расплылись в самодовольной ухмылке, глаза масляно заблестели. Он остался доволен осмотром: такие женщины пользовались здесь спросом. — Недурна, молода, прекрасно сложена. Да, вы годитесь. Только, — рука его очертила невидимый круг в воздухе и стряхнула пепел в пепельницу в виде ракушки, — придётся слегка подмазаться — ну там губы поярче, глаза подвести, нарумянить щёки. Как ваше имя, голубушка? Ей не нравился этот фамильярный тон, однако перспектива заработка перевесила чувство собственного достоинства и Вера сдержалась от колкости. — Вера Благовская. Мой муж был… Ризин, не интересующийся мужьями, тем более покойными, жестом велел ей умолкнуть и вновь затянулся папиросой. — Для вашего дела надо придумать что-нибудь позвучней да повычурнее. К примеру, вас будут объявлять Аграфеной Заволжской. Так и на афишах пропечатаем. А? Вера находила, что её настоящее имя ничуть не хуже сценического псевдонима, но не знала тонкостей ресторанной жизни, в которой Ризин, очевидно, собаку съел, поэтому не стала возражать. Её радовало, что постыдная сделка подходит к концу, а возможность получить место приобретает всё более чёткие очертания. Значит, в этом месяце она заплатит за комнату и, может быть, больше не придётся трястись над каждым франком. — Двадцать франков за вечер, — постановил Ризин. — И десять франков от стоимости бутылки. Вера непонимающе вздёрнула брови. — Что вы имеете в виду? От стоимости какой бутылки? — Которую разопьёт с вами клиент, — терпеливо пояснил хозяин. — Насчёт прочего сами с ним договоритесь. В основном, конечно, наши, но захаживают и иностранцы. Нынче их ещё больше будет, так что всё зависит от вас. Можете начинать хоть завтра. У вас есть костюм для выступлений? Впрочем, ладно, — проявил он великодушие, — костюм найдётся, отработаете. Так по рукам? — Так просто? И вы даже не хотите устроить мне прослушивание? — удивилась Вера после подписания договора. Ризин рассмеялся дребезжащим смехом, бородка клинышком мелко затряслась. Очки норовили вот-вот съехать с носа и шлёпнуться на бумаги. Он подхватил их за дужку и водрузил обратно. — Полноте, голубушка! В вашем ремесле голос отнюдь не главное. Лишь исполняйте что-нибудь этакое… задорное. Впрочем, я прослушаю вас, когда закончу со счетами. Подождите в зале. Вера послушно вернулась в зал и, не зная, куда податься, поскольку отвыкла от подобных заведений, присела за столик у окна. Таинственная троица, не прикасаясь к еде и выпивке, всё ещё совещалась об одним им ведомых делах, а молодцеватый гарсон со шрамом, пользуясь отсутствием клиентов, вновь составил им компанию. Вера отвернулась, показывая, что не интересуется предметом беседы, даже если и имеет возможность к ней прислушиваться. Ни прислушиваться, ни, тем паче, присоединяться к компании, ей, разумеется, не хотелось, но они сами обратили на неё внимание. Тот, угловатый, безо всяких церемоний подсел к ней, широко расставил локти и, засопев, спросил: — Получили, значит, место? — С кем имею честь? — холодно произнесла она, разозлённая странным приёмом, какой здесь оказывали. — Миль пардон, как говорят, — ничуть не смутился нахал, осклабив небритую физиономию. — Атаманом Гнатом Бурнашом меня величать. Так поступили певицей? Ну так мы будем теперь с вами часто встречаться, я ещё не раз по делам в «Корнилова» наведаюсь. Вере претило атамананское общество, а хозяин, как назло, всё не показывался. Она беспомощно оглянулась, не зная, как спровадить нахала. Гарсон, наблюдая за заигрываниями Бурнаша, не спешил вмешаться. Штабс-капитан, хмуро глядя исподлобья, чертил пальцем узоры на скатерти и хранил молчание. И лишь в последнем господине из их компании взыграло благородство. Или желание сохранить конспирацию. — Кто вас тянет за язык, атаман? — строго выговаривал он, поднявшись в полный рост. — И что за манеры? Немедленно оставьте в покое даму, пока я не вышвырнул вас на улицу! Овечкин, ощерившись, мотнул головой, указывая на опустевший стул. Выговор ли подействовал, или этот угрожающий жест, но атаман, сникнув, как мокрый орёл, пробормотал «Извините-с» и вернулся на прежнее место. — Помилуйте, Леопольд Сергеевич, перед кем вы расшаркиваетесь? — брезгливо скривился официант. — Разве вы не видите, что это за дама? Девица, нанятая, чтоб вытягивать из клиентов деньги на выпивку, кокотка с Монмартра! Он говорил тихо, но так, что Вера слышала всё. От незаслуженного оскорбления её бросило в краску. Сердце заколотилось быстрее. Волна возмущения поднялась в ней против этого человека, давно утратившего честь офицера, не знавшего обстоятельств, заставивших её окунуться в порочный омут Пигаля, но смевшего, однако, выказывать превосходство над ней. — Гарсон! — приказала она тоном, какого не постыдились бы королева. — Шампанского и поскорей.