Верба-вербочка

В грим-уборной Вера, содрогаясь от отвращения, облачилась в розовое. Материя плотно облегала тело, не стесняя движений, но Вера долго поворачивалась, поднимая и сгибая руки — если костюм неудобен, если он жмёт, это повод от него отказаться. Костюм, как назло, оказался впору. Образ получился вызывающий и яркий до вульгарности. Однако же, как должна выглядеть женщина, которую зовут Аграфеной Заволжской? — Двадцать франков, — успокаивала себя Вера, — я делаю это только ради того, чтобы не оказаться под мостом. Она знала, что бывает с теми, кто остался без крыши над головой и какой-никакой работы. Им приходится ночевать под мостами или на скамейках, укрывшись старой газетой, питаться объедками, мыться по ночам у колонки, бегать от полиции, околевать от холода зимой… Уж лучше петь дурацкие куплеты в тошнотворном розовом костюме. Овечкин исчез, а хозяин, одобрив окончательное перевоплощение, попросил пока не показываться публике. — Мы им вас попозже предъявим, голубушка, на десерт, так сказать. Стоя за портьерой, отделяющей зал от внутренних помещений, она наблюдала, как собираются посетители, как гарсоны, сдвинув столики в центре, проворно обставляют их бутылками. Похоже, кто-то действительно намеревался знатно набраться, не исключено, что не без помощи штабс-капитана. Поручик со шрамом, пробегая мимо с уставленным тарелками подносом, мимоходом шепнул ей: — Сегодня нас посетит одна известная особа. Высочайшая честь, Вера Николаевна! Тон, которым он это произнёс, был преисполнен скорее насмешки, чем пиетета. Гуляющих собралось немало, обычная здесь русская речь перебивалась то английской, то французской, свободных мест не осталось, за исключением сдвинутых столов. Гости, которым они предназначались, где-то задерживались. Веру особенно удивила дама, явившаяся с попугайской клеткой в обнимку. Водрузив клетку на стол, она, как ни в чём не бывало, курила папиросы через мундштук, отпускала шутки и сама же над ними хохотала. Попугай щёлкал семечки. — Вы русский? — спросила дама по-английски у гарсона-поручика, принимавшего заказ. Чувствовалось, что этот вопрос ею задаётся не в первый раз. — Так точно, мадам, — сдержанно ответил он. — И что, все русские теперь живут в Париже? — Да, мадам. Глаза дамы округлились в притворном ужасе. — Тогда кто же борется с большевиками? — Теперь никто, мадам. Дама воздела вверх указательный палец: — Вот! Я всегда говорила мужу: «Джо, пока ты играл в бридж, в мире что-то произошло!» И тут же, вполне довольная собой, разразилась громким хохотом. Поручик вежливо улыбнулся. — Миссис Пэгги! — объяснил он Вере. — Весьма эксцентричная особа. Впрочем, может себе позволить — муж американский миллионер. Смуглый таксист вбежал в зал с такой поспешностью, словно за ним гнались собаки. — Господа, Император! — радостно завопил он, сорвав с головы канотье. — Его Величество Император Всероссийский! — Император! Император! — подхватили за столиками. — Так вот кого они ждут, — подумала Вера. — Интересно, которого из них? Она припомнила лица, не слезавшие с первых полос газет. Претенденты на престол, именовавшие себя Великими князьями, скорее всего, никакого отношения к Романовым не имевшие, трубили о реставрации монархии, призывали к новому походу против большевиков, не стесняясь в открытую оскорблять друг друга. Ничего хорошего из их деятельности не выходило. Они баламутили эмиграцию, вызывали разлад в среде офицеров, подрывали авторитет Врангеля, старавшегося держаться вне политики, и в целом заслуживали, чтоб их гнали из Парижа поганой метлой. Но самозванцам покровительствовал кто-то могущественный, имевший от этого свою выгоду и заставлявший их противников прикусить языки. В распахнутые двери буквально ввалилась причудливая компания. В центре, как король среди свиты, вышагивал широкоплечий тип со всклокоченной шевелюрой. Поближе к нему старались держаться старые знакомые: Овечкин, Кудасов и Бурнаш. Окружали их мужчины, облачённые кто во что — в рабочие куртки, деловые костюмы; один, с чёрной повязкой на глазу, щеголял в черкеске без газырей. Сбоку семенил фотограф. — Ур-ра-а! Слава императору! — заорал Бурнаш. — Слава! Слава! Слава! — грянула свита. Лохматый самозванец горделиво подбоченился и выкатил грудь колесом. От волнения у Веры пересохло в горле. Она впервые видела вживую героя газетных хроник, но созерцание его не доставляло никакого удовольствия. Она не пожелала смотреть, как рассаживаются высокопоставленные гости, и ушла в гримёрку. Вера сидела там на табурете, облокотившись о подзеркальник, задумчиво рассматривая узор на полинялых обоях. Гомон, напоминающий рокот штормового моря, доносился и сюда: гуляющие старались соответствовать обещанию штабс-капитана. Вера не знала, сколько времени просидела здесь одна. Из задумчивости её вывел настойчивый стук. Вздрогнув, Вера открыла дверь. — Пора, сударыня Аграфена, танцоры готовы, — возбуждённо затараторил Ризин. — Сейчас Владимир Сергеевич, а после объявляем вас. Не подведите, голубушка, — он сложил ладони домиком, — Христом-богом заклинаю, не подведите! — Успокойтесь, прошу вас, — холодно ответила она. Вера думала, что шумная свита «Императора Всероссийского» разогнала остальных посетителей, но ошиблась. Зал по-прежнему был набит битком, компания в центре значительно проредила запасы шампанского, миссис Пэгги всё так же курила, попугай качался на жёрдочке, а поручик со шрамом ходил меж столиков и пел, аккомпанируя себе на гитаре: — Там в саду при долине Громко пел соловей, А я мальчик на чужбине, Позабыл всех друзей… Вера заметила, что Овечкин и Кудасов ничего не пили, в то время, как Бурнаш ловко опустошал бокал за бокалом, не забывая провозглашать здравицы императору. И вообще он хлопотал и шумел за троих. Монаршая особа восседала, расслабленно развалясь на стуле, и подкручивала пальцем локон. Фотограф склонился к аппарату. С громким шипением вспыхнул магний, в зале как будто разорвалась молния. — Вот умру я, умру я, Похоронят меня, И никто не узнает, Где могилка моя, — с чувством выводил поручик. — Браво! Браво, Володька! — вскочив, захлопал в ладоши Бурнаш. Поручик плотно сжал губы и одарил атамана злобным взглядом, однако протестовать не стал. Претендент на престол, величаво обмахиваясь салфеткой, изрёк, что всем доволен, но не хочет в такой прекрасный вечер впадать в уныние и желает что-нибудь повеселее. Метрдотель, того и ждавший, объявил, как накануне: — Дамы и господа! Неподражаемая Аграфена Заволжская! Публика оживилась. Музыканты завели знакомый мотив. Вера приложила ладонь к груди, чувствуя, как неистово колотится сердце и дрожат колени. Танцоры, не дав опомниться, подхватили её и вынесли на сцену. Несколько мгновений Вера рассматривала обращённые к ней лица, а потом, справившись с волнением, запела: — Увозил меня полковник за кордон… И сразу же страх ушёл. Всё было спектаклем, нелепым фарсом, и она играла отведённую ей роль Аграфены Заволжской, пусть толком не постигая, для кого и зачем играет. Понимая, что нельзя стоять просто так, она ходила кругами по сцене, пока дансеры отплясывали чарльстон. И незаметно позабылось нелепое одеяние, отошёл на задний план самозваный император, расплылось окружающее — для Веры осталась только музыка, за которой она честно следовала. — Се! Ля! Ви! Вера замерла, тяжело дыша, раскинув руки, готовая к насмешкам. По залу от центра к периферии прокатилась волна рукоплесканий. Под этот гром несомненной, безоговорочной победы, танцоры вновь подхватили Веру подмышки и унесли за кулисы. Вечер продолжался. Вера хорошо умела считать, особенно в нужде. Двадцать франков за все сегодняшние унижения ей обеспечены. Но она должна утром отдать двадцать пять. И должна, конечно, за костюм. — Может быть, попросить в долг у Ризина? Я потом отработаю, — подумала Вера. Нет, довольно с неё долгов. Есть ведь и другой способ… Мерзкий, но верный способ быстро раздобыть деньги. Он принесёт ей верных десять франков. Нужно лишь решиться. Разве мало она уже ломала себя, позволяя вещи, противоестественные её природе, её воспитанию? Вера до боли сжала пальцы в кулаки. — Я только выпью… с ним… бокал вина, — обещала она себе, — и больше ничего, и никогда. Выдохнув, как перед прыжком в прорубь, она вышла в зал.