sunset

Еще по-летнему теплый сентябрьский ветер. Эндрю ненавидел осень. Осень, иронично, в ответ ненавидела ничуть не меньше, хохоча в лицо пыли порывами, только Эндрю, взгляните на жалкого Эндрю, отомстить — как ни хотел — не мог. Эндрю ничего не мог. И, честное слово, всей душой ненавидел осень. До влаги по щекам ожогами, когда небо на закате вспыхивало ослепительно-ярко медовым. Когда солнце пряталось за горизонт, алой дымкой тлея откуда-то из бесконечного далека, откуда-то, где, отводя взгляд, могла померещиться до боли родная улыбка. Когда на прошлый день рождения подарили фотоаппарат, Эндрю швырнул его в стену и вновь не пускал никого за порог днями-неделями, словно на кафеле не обломки в издевательство подаренного пластика стыли — словно он сам в тот же миг рассыпался мириадами осколков, словно это его, разбитого, нужно было в срочном порядке смести и высыпать в окно с пятого или шестого. Забыть как страшный сон, не мучить и не мучиться, калейдоскоп остановить, чтобы впредь костьми не трещать под мучительным заревом небосвода. Два с половиной года. А потом Эндрю нашел в себе силы купить полароид. Три года. И на стенах их комнаты не осталось свободного места. Снимки сплошь заполонили видимое-невидимое пространство: заклеенное напрочь зеркало — в ванной и прихожей, дешевым алкоголем залитые в очередном кошмаре пачки фотографий в шкафах и на полу, прищепками-иглами прицепленные к шторам. Нил был повсюду. И, прежде чем уйти три года назад, изничтожил любое фото с собой. Вырезал и выжег сигаретой лицо на каждом общем снимке, вырвал из альбома, со стены в зале снял и избавился, удалил с каждого до единого устройства. Исчез. Отсалютовал напоследок и растворился констелляцией над головой, в момент обрекая Эндрю на бесконечность в попытке понять: был ли он когда-то. И будет ли теперь еще? — Эндрю, прекращай, — прозвучало откуда-то сверху в один из дней — дней, когда Эндрю вновь не нашел сил подняться с кровати. Всего лишь один из тысячи тысяч. Дни не представляют ценности. А хоровод закатов над головой — да. Нил — да. Всегда да. — Четвертый год, Эндрю. Четвертый. Хватит. Но Эндрю понятия не имел о ходе времени вот уже как последнюю бесконечность и думать об этом близко не хотел. Пока вокруг любимое до треска в ребрах зарево — все в порядке. Пока Нил рядом. Пока можно ладонь протянуть и коснуться почти-почти осязаемо-теплых облаков над щурящимся солнцем, пока можно вглядываться месяцами-столетиями в поиске знакомой синевы зрачков и медных вихор — Эндрю в порядке. Хотелось окружить себя Нилом, чтобы взгляд, куда ни упал, обязательно встретился с искристым сапфировым в ответ и сверхновой разбился об улыбку. Хотелось пальцы стереть в звездную пыль, снова и снова соединяя созвездия на родном небосводе, собирая в узоры каждый шрам по спине и рукам. Здесь — Бетельгейзе, и мурашки по телу, когда целуешь в верхнем левом углу созвездия Ориона, Ригель — Бета, и сладкий вздох, когда зубы сводит в поцелуе; ниже Ориона — сквозное пулевое, и дальше на запад — ножом промеж лопаток чуть ниже Малой Медведицы, губами собрать Альферац и языком до Аламака — жалкие триста пятьдесят световых лет. Ипсилон под пальцами бьется венкой на шее, выдох в губы и бирюза напротив, внутри — пульсар грохочет магнитным полем, поймать его губы и к чертям разрушить мироздание, баюкать в руках и целовать-целовать-целовать, деля вселенную на умозрительную и материальную, когда переплетаешь пальцы. — Эй, Джостен, — куда-то почти неслышно наверх, — ты потрясающий. И, в самом деле, закат сегодня необычайно яркий — вызывающе багряный, дерзкий-дерзкий — смешок из-за ладони и ямочки на щеках, но Эндрю, честное слово, ненавидит осень за рыжие закаты и ненавидит Нила Джостена всем существом, поэтому фото выходит чуть смазанным и почти торопливым; Эндрю никогда не сознается: пальцы в дрожь — далеко не от холода разморенным октябрьским вечером, ровно как никогда не сознается: ненавидя знойные во рдяном закаты, до потери сознания обожает рыжие вихры. Очередной снимок в личную звездную карту — к паре тысяч других, и комната — планетарий; над книжными полками тлеет ноябрьский полусумрак три года назад, где-то над входной дверью находит последнее пристанище сегодняшний портрет. Великолепный. Нил — потрясающий. С этими своими огромными глазами, наивными до смешного, словно не переживал агонию за агонией ночь за ночью, с веснушками — поцелуями квазаров по плечам и щекам. Невероятный. Эндрю помнит его ослепительным. Помнит, как хотелось сощуриться от улыбки этой глупой-глупой, такой безумно родной и такой знакомой, когда Нил рвался через целое поле, чтобы сгрести в охапку и закружить до звезд перед глазами. Эндрю никогда не сознается, что звезды — бессмыслица. Звезды — это отблески прожекторов в небесно-голубом напротив. Звезды — это зажмуриться от тепла его губ. Обжечься. Обжечься, обжечься, обжечься. Согреться-таки. Звезды — доказательства жизни по коже. Эндрю помнит его смех, искренний до дрожи в коленях, помнит неловко спрятанные за спиной ладони в одной Эндрю знакомой манере — любимой до дрожи в коленях. Закат, Абрам, смерть. Эндрю помнит, как Солнце погасло. Но у него остались ненавистная осень и небо — подарок. Осень, когда кто-то шептал невнятную дрянь с противным сочувствием. Осень, когда вселенная схлопнулась обратно до сингулярности. Осень, когда в команду пришел новый нападающий, и Эндрю ввалился в раздевалку, готовый уничтожать галактики, потому что эй, черт возьми. У нас уже есть нападающий. Нил Абрам Джостен. Так почему вдруг кто-то смеет занять его место? Но его только осторожно отвели к машине и посоветовали отдохнуть еще пару дней, но Эндрю не хотел отдыхать — он хотел играть в экси. С Нилом. Хотел играть с Нилом Джостеном в чертово экси как никогда в жизни, отбивать мячи и слышать «ты был великолепен» и быть, быть для него великолепным, для чертового помешанного, и падать без сил на поле бок о бок рядом. Хотел возить его на тренировки ночами и не ждать молча где-то рядом — встать в ворота и играть, играть-играть-играть, чтобы он сиял этой своей безумной улыбкой, любимой до дрожи в коленях, а у Эндрю бы внутри зарождались и сталкивались галактики, черные дыры и квазары, пока его личный квазар мерцал радужек льдом и грел, грел-грел-грел, его, Эндрю, бескрайние космические пустоты. Но кто-то упорно твердил сначала отдыхать, затем — возвращаться в норму и перестать, но Эндрю не понимал — что, черт возьми, перестать? Носить повязки на руках? До единого исполнять данные обещания? Перестать любить Нила Джостена до ломоты? Что из всего, что делало Эндрю Миньярда Эндрю Миньярдом, нужно было перестать? Эндрю не понимал и понимать не собирался, потому что все было в порядке — он-то, в отличие от Нила, знал, что значат эти слова. Он всегда был в порядке, когда Нил был. А потом Нил перестал. Быть. Так все вокруг говорили. Перестань, Эндрю, хватит, имей совесть — навести могилу хоть раз, только вот единственную могилу, которую Эндрю собирался посетить хоть когда-нибудь — могила тех, кто когда-то делал Нилу больно. Пришел, полностью удовлетворенный местью, и к черту бы все претенциозные речи, потому что Нил — сплошное исключение из правил, пришел бы и с презрением прошипел: «я плюю на ваши могилы», и плюнул бы, в самом деле, потому что никто, никто в целом мире не смеет трогать что-то, что целиком и полностью принадлежит ему. Но никто больше не делал Нилу больно. Все твердили: «теперь он действительно в порядке», и Эндрю думал, иронично хмыкая, неужто чертов Нил Джостен отыскал-таки панацею от глупости и страхов? Но он был счастлив, в самом деле счастлив, если ему не врали, и Нил, в конце концов, нашел пристанище спокойствия и дышал без боли. Жаль, что не с Эндрю. Жаль, что где-то далеко и, кажется, навсегда, но «навсегда», наверное, не так уж и долго, чтобы Эндрю не мог потерпеть какой-то там гуголплекс столетий в обмен на его спокойный сон. Нил был в порядке, и Эндрю тоже был, развешивая по стенам в третий слой полароидные снимки закатов, на обратной стороне засохшим маркером подписанные:

30 октября. покормил уток в парке. ты давно их не кормил

31 октября. виски закончился. я куплю для тебя белое вино

34 октября. холодно.

46 октября. интересно, сигарета в черной дыре потухнет или будет тлеть бесконечно вечно?

47 октября. если бы ты был, я бы спросил у тебя

29 декабря. что тебе снится?

                               Эндрю снились разбитые костяшки и пачканый кровью свитер. И улыбка — ее нестерпимо хотелось распробовать на языке, смаковать губами о губы тихое «да» и терять себя в нем. Эндрю снился Нил. — Что тебе снится? Ледяные ладони декабря лезли под кофту без спроса. — Поле, — Нил улыбался. Эндрю готов был кинуть к его ногам чертов Войд Волопаса. — Взрывы восхищения с трибун. Ты же меня знаешь. И Эндрю знал. Как никто другой. — Эй. Там есть экси? На ресницах трепетали первые хлопья снега. — Есть. Эндрю был счастлив. Ведь Нил всегда был в порядке, пока мог играть в свое чертово экси. — Но, знаешь, — он повернул голову, и медные всполохи рассыпались по лбу и вискам. Беспорядочные, сверхрассеянные галактики. — Тебя не хватает. Без тебя экси — не экси. Так, баловство.

тебя не хватает.

Это тебя, Нил, не хватает. Это твое место занял какой-то случайный прохожий. Все, кто не ты — случайные прохожие. Все, кто не ты — без шанса чужие. — Ты великолепно играешь. Обоюдное. Молча в унисон. И снова закаты по стенам, где-то справа постели — алый-алый, почти-почти сумеречный в ночи, поодаль — едва золотящийся на западе.

2 ноября. 1000%

3. я пошутил. вернись

4 ноября. если я выиграю чемпионат мира, ты вернешься?

5 ноября. ко мне

7. нет. это неважно. куда угодно, нил

13 ноября. я не пропущу ни одного мяча. приходи посмотреть

Но Нил не пришел, а Эндрю, как и обещал, ни одного не пропустил. Потому что носить повязки на руках, до единого исполнять данные обещания и любить Нила Джостена до ломоты — это все, что делает Эндрю Миньярда Эндрю Миньярдом. Но это ничего. Эндрю выиграет еще много чемпионатов, отобьет еще миллион мячей и сломает миллиард клюшек, если только Нил когда-нибудь решит прийти. Эндрю сразу заметит его среди тысяч безликих кукол и деревянных человечков где-то там, наверху, на трибунах. Как его можно не заметить? Единственного реального. Единственного не черно-белого в монотонной ретроспективе. Огненно-рыжий полыхает на фоне застывшего в пустоте белого, и льдисто-синий в темноте черноты. Наконец-то у Эндрю будет первый и единственный зритель среди массовки, дешевого антуража с наложенными воплями и овациями. Все искусственное. Подделка. Фальшь. Только Нил настоящий. — Под каким номером ты играешь там? Январь недружелюбен похуже декабря, когда кровь стынет на морозе, но это — ничего, все — ничего, пока рядом Нил. — Под третьим. Воздух напрочь из легких. — Третьим? Эндрю не верится. Но Эндрю всегда верит Нилу. — Под твоим, Эндрю. И все в порядке, мир — в порядке, и он тоже, все хорошо, пока где-то там Нил играет в свое обожаемое до безумия экси, спокойно спит и не забывает об Эндрю. Все хорошо. Эндрю может потерпеть какую-то жалкую бесконечность. И снова под кожу въевшееся «прекрати», когда очередная безликая кукла тащит и насильно пихает в машину, но Эндрю в порядке, пока рядом со сталью под повязками октябрьский закат греет запястья рыжим заревом, все хорошо, пока Нил может играть в экси где-то там. — Эндрю, — голос отчего-то знакомый. Возможно, он знал эту женщину задолго до момента, когда его вселенная схлопнулась. — Пора прекращать. И Эндрю воет, висок — в кровь, и краска под ногтями, когда оседает у стены под окном, были бы силы — выглянул бы — вдруг Нил улыбается, вдруг сегодня небосвод озарится? Вчера Эндрю почудилось, будто Нил, откуда-то сверху, прошептал, что посмотрит его следующий матч оттуда. Эндрю всегда верит Нилу. — Почему ты не хочешь прийти сам, Нил? Я бы встретил тебя на крыше. Как обычно. На нашем месте. Но Нил не отвечает, Нил выдыхает межзвездной туманностью и растворяется в синеве над макушкой, и Эндрю знает: он видит. Нил всё видит. Эндрю всегда верит Нилу. — Пора возвращаться в реальность, — снова откуда-то голос, но Эндрю уже здесь, в своей реальности, смахивает с закатов пыль рукавом и клеит новый стороной «вернись» за сорок восьмое января к потолку, едва не падая с табуретки. Это нестрашно. Он здесь. Страшно, что Нил — не здесь. На просторах галактических широт. И у Эндрю дома своя галактика, свои закаты и свой Нил, бесконечно много Нила на каждом фото, случайная улыбка из-за облаков, и растрепанные ветром кудри в отблеске заходящего солнца. Нил — Андромеда; Млечный Путь Эндрю — ерунда, и столкновение было неизбежно, материя — вдребезги, вакуум в голове: когда вселенные сталкиваются, одна поглощает другую, разрывая на части и вбирая звезды до единой, но разве Эндрю против? Разве не сам жаждал раствориться до гравитационного коллапса, подарить все пульсары и в ладони вложить сверхновые, спутником стать на его, Нила, орбите. До скончания веков. А теперь Нил где-то там, эфемерном там, играет в экси и светит улыбкой чужим черным дырам, пока от Эндрю осталось целое ничего — даже антиматерия канула в лету. Все рушилось. Космические обломки — роскошь, и собрать себя по углам чужой галактики — смех да и только, но это — ничего, пустяк, когда в объективе рыжие кудри, когда зрачки-эмпиреи ярче альфы Центавра. Кто-то вечно чего-то хочет и требует, куда-то тащит, заставляет и трогает; хоровод пустышек. Эндрю пишет:

эй. ты придешь сегодня?

в три тысячи двести сорок седьмой раз за последнюю бесконечность и надеется, что когда-нибудь Нил снова скажет ему «да», потому что эй, Джостен, Эндрю ненавидит, когда ему лгут.

с тобой всегда да

Эндрю всегда верит Нилу. И красным росчерком поверх вороха бумаги на стене размашистое «да», в банку с краской опадает несколько листов — осень. Эндрю ненавидит осень. Осень — лживая и подлая, склабится стуком ветвей по окнам, когда забирает Нила с закатом снова и снова, когда не дает наглядеться вдоволь, это — калейдоскоп обмана и издевок, когда каждый день дают и отбирают, без возможности возразить и вернуть, когда твое перестает быть твоим, кем-то бесчеловечно присвоенное. Страшно — это всё иметь и всё потерять.

ты тепло одеваешься?

Очередной февраль не сулит ничего хорошего, треща закаленными костями в узорах запотевшего с обратной стороны стекла. Эндрю пальцем выводит ломаную улыбочку на окне.

65 февраля. осень закончилась.

И, хочется надеяться, больше не придет. Оставит в покое, наконец, даст вдохнуть полной грудью. «Пора прекращать» криком отовсюду, но Эндрю не знает, что и когда, а еще не знает, тепло ли Нил одевается там, а еще очень хочется отправиться туда и прошипеть ему прямо в лицо: ты простудишь свою простуду. И накрыть его плечи собственной нагретой джерси, передать все тепло, всю тоску и слово на «л» — его произносить нельзя, когда рядом кто-то безобразно наглый греет уши и норовит горящим шелестом на ветру снова отобрать. Нил приходит очень редко. Сегодня сорок пятое марта. Последний раз Эндрю слышал его минус третьего июля. А это очень, очень давно. Но надо привыкнуть и перестать быть эгоистом, потому что впереди — вся та же бесконечность, бесконечность в обмен на его улыбку и спокойный сон, напоминает себе Эндрю и швыряет полароид в увешанное закатами зеркало. Вдребезги. — Эй, Джостен. На крыше наконец-то не холодно. А у Нила в марте всегда по лицу и плечам новые поцелуи квазаров. Много, много, много. Плеяды. Смотрит внимательно-внимательно, сверкает хитро непозволительно-яркими радужками и кусает губы в ожидании. Никогда не торопит. — Я люблю тебя. Правда за просто так. Потому что Нил для него — сплошное исключение из правил, и Эндрю видит, как у Нила внутри коллапсируют глобулы. Тишина в вакууме; и черная дыра дышит в затылок, звуки в космосе тонут, но Эндрю знает — Нил слышал. Прочитал по губам. Просто понял. Он всегда был таким — понимал Эндрю без слов. Находил его атомы своими и плел в собственные эпонимы звездных систем, Нил всегда был таким, с Большого взрыва и самых-самых начал. Нил был началом. Но всему рано или поздно приходит конец. Закат, Абрам, смерть. — Я знаю, что твоя могила рядом с пляжем.

вернись. ты вернешься, если я куплю тебе новую клюшку?

Нил смотрит на него с немым пониманием. Так, как только он один умеет. Взглядом говорит: «продолжай. Я здесь, чтобы слушать и слышать», но Эндрю знает — Нил знает тоже. — Ты был там? Вопрос на грани иронии. Но простить Нилу такую мелочь — пустяк. Эндрю бы простил ему разрушение вселенной. — Нет. Но Нил все давно знает и не винит. Он никогда его не винил. Нил вообще всегда был на его стороне — неважно как, почему и за что, Нил просто был. Безоговорочно. Нил тоже прощал ему разрушение вселенной. — Почему не сходишь? — По той же причине, почему ты не ходишь на мои матчи.

я купил твое любимое белое вино.

приходи вечером, я оставлю дверь открытой.

вдруг ты забыл ключ.

Но Эндрю не хочет слышать то, что Нил собирается сказать. Поэтому Нил не говорит. Снова читает Эндрю, как открытую книгу. Читает и понимает написанное. Нил единственный, кто всегда понимает. — Я всегда смотрю. Эндрю всегда верит Нилу. — Ты простудишься. — Эндрю. — Да, Нил?

всегда да

— Я тоже тебя люблю.

я не закрываю квартиру с восьмого сентября, со дня схлопывания вселенной.

приходи

— Ваш новый нападающий, — первые за гуголплекс столетий слова. — Он хорошо играет? Достоин быть Лисом? Эндрю почти смешно. Но только почти. — У нас уже есть нападающий. Ты. Нил снова улыбается так, словно Эндрю — ребенок, рассказывающий выдуманные слова на выдуманном языке, самозабвенно выдавая за существующий. Но что поделать. Нил всегда на его стороне. Был, есть и будет. — Я был плохим Лисом, Эндрю. Я не должен был вас оставлять.

мне сказали, что прошло семь лет. интересно, семь лет — это достаточно для рождения сверхновой?

— Ты самый лучший. Во всем мире. В экси. Для меня. Нил знает. — Был лучшим. — Может, в экси. Но для меня — всегда. Правда за просто так, потому что Нилу нечего теперь дать взамен. Нечего, нечего, нечего. Но Эндрю ничего и не надо, честное слово. Эндрю бы только вдох на двоих разделить — первый, последний — любой. Эндрю бы только Нила. Здесь, на крыше, всегда так. Круглый год. Свесишь ноги — утянет в бесконечность. Поэтому у Эндрю каждый раз сердце ухает, когда Нил садится на самый-самый край. Словно ему уже нечего терять. — Тебе хорошо там? Эндрю думает, что вопрос — глупость. Глупость вселенского масштаба. Нил кивает неоднозначно, жмет плечами, все теми же, зацелованными квазарами, и, вроде, это значит «да», но разве может что-то быть не так? Все говорят, что Нилу сейчас хорошо и спокойно. — Там обычно. С тобой лучше.

104 марта. на пляже было холодно.

я принес красные тюльпаны. знаешь, что они значат?

красные тюльпаны — «я мечтаю о тебе во снах»

— Мне с тобой тоже лучше, Нил, — чистая правда. За просто так. — Когда ты вернешься? Нил смешливо болтает ногами над пропастью, снова играет со смертью и ничего, ничего не боится. Он всегда был таким, и всегда Эндрю боялся не успеть подхватить его, летящего в бездну. Однажды уже не успел. Сейчас боится не успеть снова. — Не знаю. Может, когда выиграю тысячу матчей. — А это очень долго? — Думаю, да. — Ты точно не простудишься? Хочется отдать ему свою толстовку. И повязки для рук. И свое сердце. И себя. Взял бы только. — Точно. Там тепло, Эндрю. Я не вру. И Эндрю знает, что Нил ему больше никогда не врет. Эндрю всегда верит Нилу. — Это далеко? Нил опасно нависает над пропастью, цепляясь за настывший бетон одними лишь пальцами. Рубцы на костяшках и белесые крест-накрест по ладоням. Следы жизни.

108 марта. ненавижу шум океана.

— Далеко. Но недостаточно далеко, чтобы я не мог видеть, как ты играешь, — улыбается. Глаза в глаза. — Ты потрясающий, Эндрю. Распасться на атомы — ерунда. Собраться воедино — непосильно. Эндрю не может.

я без тебя ничего не могу.

приходи, поедем тренироваться в полночь.

— Миллион процентов, Джостен. Мало. Мало. Мало. Дециллион. Тридцать три нуля. — Хм? Что на этот раз? Вот бы его поцеловать. — Люблю тебя. На миллион процентов. И Нил смеется — громко и горько, ладонями хлопает по бетону, сдирая кожу в кровь, хохочет до слез в уголках глаз и не боится звездопадом стать куда-то в пропасть. — Разве не ненавидишь, а, Эндрю? Почти осязаемый. Такой родной. Его Нил. — Никогда не ненавидел. Завтра чемпионат. Я купил твое любимое вино. И переставил стол к окну, как ты просил. А еще я соскучился, Нил. Так сильно соскучился. Ты придешь завтра?

все отдам, чтобы еще раз услышать твое да

Но Нил не придет. Ни завтра, ни через год и даже пять, однажды кто-то скажет Эндрю: «пора переезжать. В комнате больше нет места», но Эндрю не предаст свою вселенную и закаты. Эндрю никогда не предаст Нила. Потому что носить повязки на руках, до единого исполнять данные обещания и любить Нила Джостена до ломоты — это все, что делает Эндрю Миньярда Эндрю Миньярдом. Однажды кто-то вручит ему газету с заголовком «тридцать лет со дня ___ подающего надежды нападающего команды Лисов. Сегодня ему могло исполниться сорок восемь». Но в мире Эндрю время исчисляется улыбками и гуголплексами, никак не годами, и ненужные слова он давно не замечает. Всё — ерунда. Все в порядке, пока Нил играет и выигрывает свою обещанную тысячу матчей где-то там, где всегда тепло, и где он не простудится. Эндрю может подождать. Эндрю всегда верит Нилу. Жаль, что Нил так часто не может исполнять свои обещания. Но Эндрю, честное слово, ничего от Нила не надо. Потому что Эндрю тоже нечего больше дать взамен. Последний раз они свиделись на орбите Юпитера, — Нил отсалютовал, к груди прижимая сигарету и ключи, и скрылся в созвездии Льва за Сатурном.

1003 октября. сорок восемь лет. этого достаточно для рождения сверхновой?

белое вино — дрянь.

но ты приходи, нил. я куплю еще. ты только приди.