sunset

Эй. Нил. Нил. Нил, Нил, Нил. Выбрав это имя, знал ли ты, как много оно когда-то будет значить? Не знал, конечно, даже не думал — я уверен. Не думал, что когда-нибудь чья-то жизнь на нем сойдется, как свет сходится клином, и кончится. Чья-то не твоя. Я знаю, что ты выбрал его так же, как десятки других, что исходил из удобства, фактора серости; выбрал одно из самых обычных и частых, желая не выделяться. Вот только ты прогадал, Нил, вот такой парадокс, и твое имя стало чьим-то началом. А потом стало концом. Это две тысячи сто сорок третье письмо. Сумасшествие, да? Они лежат под кроватью, и на подоконнике, и на кухне, в шкафчиках и за батареей, и в ванной, и на дне раковины, размокшие, как опавшая листва по осени, с размытыми до неузнаваемости датами, пожеланиями и просьбами, хотя я клялся и обещал самому себе никогда и никого больше ни о чем не просить, и только одно слово на них всегда четкое, незыблемое — моя погибель, мое проклятье. Мой Нил. Я вывожу эти буквы карандашом на листах, чернилами на коже, пальцами на песке и взглядом на небосводе, собирая светила в созвездия твоего имени, в узоры веснушек на твоих щеках — таких, какими я их запомнил, таких, какими вижу их во снах ночь за ночью. Звезды складываются в твою улыбку, Нил, и я живу от вечера до вечера, живу до заката — жду, когда ты посмотришь на меня сверху, а на утро гибну. Вместе с тобой гибну, вместе с твоей улыбкой, затихшим звоном твоего смеха. И ничего мне не надо больше, знаешь, совсем ничего. И никогда, оказывается, не надо было. Только ты. И я это понял, когда ты исчез. Когда ушел играть свой миллион матчей. И когда солнце погасло, вот так, в один миг. Иногда мне кажется, что я тебя выдумал. Мне чудится, будто ты все-таки был миражом, галлюцинацией, побочным эффектом всей той дряни, что во мне побывала, всей той дряни, что со мной приключилась, будто ты появился однажды, чтобы я не сошел с ума окончательно: пришел, стерев губами и руками все чужие касания, и взглядами-улыбками залечил каждую мою рану, только чтобы потом пропасть, пропасть насовсем, оставить меня голым. И без тебя все струпья лопнули, а рубцы — вскрылись обратно. Все, что под твоими касаниями зажило — оно все снова кровоточит, Нил, и гноится. Каждый день, каждый час. Мне ничего не помогает. А знаешь, что самое смешное? Мне никто не верит. Никто не видит этой крови, и ошметков кожи не видит — только зудящие шрамы, криво заштопанные и багровые, выпуклые и уродливые, и все. Только я один знаю, что после тебя осталось. Пустота. Знаешь, говорят: пустота — это отсутствие чего-то. Я не понимал, что это значит; мне всегда казалось, что вокруг меня и была одна пустота, просто всегда была — и не мешала мне никак. Я думал, что задохнулся один раз и привык к вакууму в груди, к боли в легких привык, к треску ребер, выбора-то у меня не было. У меня никогда его не было. А потом появился ты, Бетельгейзе моего небосвода, осветил космические войды — и сгорел. До тебя я не знал, как умирают звезды. И только потом я понял, Нил, понял, что такое пустота. Что такое отсутствие. Жизнь без тебя — это как жизнь без половины всего, что для этой самой жизни нужно. Как хождение без ног, как дыхание с дырой в груди. Не пойму, как вообще у меня получается делать вдохи — я не знаю, где задерживается кислород, потому что за ребрами у меня ничего нет. Я вижу, чувствую. Там ничто. Когда-то там был ты: забрался мне в солнечное сплетение, обнял ласково сердце и прильнул к бокам. Убаюкал вьюги, бури утихомирил. Подарил моей душе смятенной покой. А теперь там ничего нет. Веришь? Веришь, конечно. Ты мне всегда верил. Это еще одна из бесконечного списка вещей, по которой я так отчаянно скучаю. По вере. Безусловной, беспрекословной вере — только ты один никогда не сомневался в моих словах, только ты принимал правду такой, какой она была. Уродливой, сырой и неприкрытой — и тебе всегда ее хватало. Ты не пытался переписать некрасивые страницы моей жизни, не ставил мне ничего в упрек. А теперь я только и слышу упреки, упреки, упреки. Они все не верят, что ты был. Представляешь? Они все думают, что у меня душевная болезнь и вся эта чертовщина. Что я разговариваю со стенами. Они просто не видят тебя, а я — вижу. Твой силуэт вижу в дверях, в арках — твою тень, а по стенам танцуют твои образы. И я ими любуюсь. Каждым, каждым до единого; как мне ими не любоваться, когда ты — всё, чего я хотел, всё, о чем я грезил? Как мне тебя не любить, Нил? На страницах, на стенах. На небе. Я люблю тебя везде. Где бы ты ни был, как бы ты мне ни являлся — я тебя любым люблю, даже тенью, даже отблеском. И Кассиопею твоих веснушек, Мицар и Алькор твоих ямочек на щеках. И шрамы твои люблю, рассыпанные по скулам, рассыпанные по небу Андромедой, Волопасом и Лирой. Всё в тебе, всего тебя. Как могло не существовать тебя? Я до сих пор помню вавилоны твоих рубцов, помню рельефы узоров на спине, на руках; и как кудри вились у висков, как ниспадали на плечи, сырые и соленые, как я целовал тебя помню. И стук твоего сердца под пальцами. Помню, как колотился пульс, когда я тебя впервые коснулся. Ты тогда зарделся, смежил веки и так улыбнулся, что я понял: это конец. Мой конец, Нил. Это так глупо, да? Я еще тогда знал, что обречен. Только я думал, что обречен из нас двоих я. Как так вышло, скажи мне, ну скажи же, Нил, как же так вышло, что в конце концов мир забрал тебя? Я помню, как однажды мы лежали в постели — тогда был январь, и гильотина дышала нам в шею, а я даже не знал. Помню, как мы лежали, а я все смотрел на тебя, смотрел, смотрел, не хотел засыпать и закрывать глаза, боясь, что утром тебя не окажется рядом. Ты тогда положил мне руку на сердце и прошептал: «спи. Увидимся на рассвете». И мы увиделись, потому что тогда ты мне уже не лгал. Ты мне потом никогда не лгал, я это знал. И у нас вошло в привычку, помнишь, в такой обычай: я каждую ночь не мог на тебя насмотреться, а ты шептал мне: спи, спи, спи, увидимся на рассвете. Я больше не встаю на рассветах. Иногда — засыпаю, если вообще удается уснуть, но с тех пор я почти не вижу рассветов. Их без тебя не бывает, Нил. Солнце погибло вместе с тобой. Вместо рассветов я выбрал закаты, чтобы любоваться тобой. Иногда в шепоте ветра я слышу твое «спи, спи», иногда чувствую, как пальцы стужи по вечерам балуются у меня в волосах, как ты когда-то. Чувствую твои вечно холодные ладони. И губы твои чувствую на виске. Только ты больше не обещаешь увидеться на рассвете, потому что больше мне не лжешь. Между нами было так много лжи, и было так много правды. Порой я думаю, сколько из них я выдумал, сколько нагрезил, а сколько мне приснилось. Столько лет прошло, а подушка до сих пор пахнет твоей головой. Солнцем пахнет, отнятой свободой. Юностью. Звездной пылью. Иногда, проснувшись, я по привычке кладу руку туда, где ты когда-то спал — а тебя там нет. Знаешь же, говорят, от пагубных привычек отказаться тяжелее всего. Правду говорят. Помню, как просыпался, а ты уже не спал. Ты всегда вставал раньше меня — может, поэтому и солнце восходило на небе. Может, это ты для меня его поднимал. Я просыпался, а постель еще хранила тепло твоего тела, и складки на простынях повторяли абрис твоих плеч. Так тепло всегда с тобой было. Мне сейчас кажется, что я этого не ценил — таким дураком был, таким беспросветным, неисправимым дураком. Говорят, влюбленных не осуждают. Я тебя так любил, Нил. Так сильно и так отчаянно. Мне казалось, что впереди у нас бесконечность, и что если кому-то из нас и суждено той бесконечности положить пресловутый конец, то мне. А тебя я мысленно рисовал седым и старым, смешным — любимым, нужным и важным. Почему-то я всегда представлял тебя одного, будто сам оставался где-то за кадром, как будто любоваться тобой мне позволено было только со стороны, где-то вне пределов досягаемости. Так оно и вышло. Мне не дотянуться до тебя, никак, где бы ни был. Ты ускользаешь из дверных проемов раньше, чем я успеваю подняться. И с самых высоких крыш, с последних этажей — как бы я ни тянулся к тебе, как бы ни молился, ты все равно так бесконечно далеко. Ты везде — и ты же нигде. Как мне объяснить им всем, Нил, как доказать им, что каждая частичка мира хранит воспоминания о тебе? Что тобой пропитано мироздание, и пространство дышит тобой, и вселенная нарождается день за днем, увлеченная твоим силуэтом. Что ты в каждом прохожем на улице, что в каждой картине угадываются твои черты, и в каждой книге — твои судьбы, твои имена. Что на небе созвездия мерцают в унисон взмаху твоих ресниц. И что золото существует лишь потому, что существуют твои кудри. Что ты был раньше, Нил, раньше всего мироздания. Что ты Начало, и ты — Конец. Как мне рассказать им, с какой силой я люблю тебя? Что храню в воспоминаниях каждый твой вздох. Я помню всё, о чем ты мне говорил. Помню, как мы сидели на крыше: я курил, а ты держал меня за свободную ладонь. Ты рассказал мне, как мать учила тебя ориентироваться по звездам: находить неподвижную точку, Полярную звезду, и по ней идти. Что созвездия описывают дугу вокруг нее. Что она — на севере. Я до сих пор ищу ее взглядом каждую ночь. Я запомнил траектории звезд, где и когда они заходят и восходят. Когда-то я верил, что по ней смогу дойти до тебя, пока не обошел, кажется, землю от начала и до конца — и вернулся в ту же точку. Точку, с которой начал, точку, в которой тебя больше нет. Две тысячи сто сорок три раза я звал тебя на бумаге и две тысячи сто сорок три раза не получил ответ. Иногда я пишу тебе каждый день, иногда, кажется, не пишу годами. Я не знаю, сколько прошло лет, Нил. Было уже двадцать пять зим, а остальные я не считал. Не знаю, сколько раз наступало лето. Иногда я пишу несколько писем подряд и сжигаю, а пепел пускаю по ветру. Мне кажется, он донесет до тебя пыль, где бы ты ни был, а там энтропия соберет буквы в слова, слова — в предложения, и ты прочтешь наконец, как безумно, как яростно, как безнадежно я люблю тебя. И как сильно я по тебе скучаю. Я все еще ношу на руке ту резинку, которой ты собирал кудри, когда отрастали слишком длинными. Как мне объяснить им всем, как мне поведать о тех моментах абсолютного счастья, когда я вплетал пальцы в волосы у тебя на затылке, притягивал к себе и целовал, целовал, целовал твои обожженные скулы, пересечения шрамов на переносице, и под глазами, где длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, и вечно подрагивающий от смеха подбородок. Может, однажды мы все-таки снова увидимся на рассвете. Может, существует такая ветка реальности, такой отрезок вероятностей, где мой двойник по утрам целует тебя до потери сознания, составляет звездную карту твоего тела снова и снова, запоминает и изучает тебя, и на каждом рассвете заново знакомится с тобой. И заново в тебя влюбляется. Каждый раз как в первый, каждый раз все так же. Только вот почему-то во всех этих квантовых вероятностях я — разный, а ты — один. Я просто не могу представить твою копию. Ты такой единственный, Нил, был и всегда будешь. Нет такого второго. И похожих нет. Во всех этих реальностях ты всё тот же Нил, какого я запомнил и полюбил: вечно куда-то спешащий, бегущий без оглядки, смелый, бесконечно отважный. Моя погибель, мое проклятье. Мой Нил.