Выпей отравы!

Так много крови… Цинфан оглянулся. Было так много крови. Где-то подсохшей с тёмным коричневым оттенком, а где-то совсем свежей ярко-красного оттенка. Очень много. Так много, что её можно было почувствовать во рту. Её чистый, водянистый вкус. Совсем не металлический, как поговаривали. Он посмотрел на свои руки. Кровь на ней пока не совсем высохла, была липкой и немного сковывающей. Запах стоял такой сильный, что через время перестал отмечаться сознанием. Цинфан оглянулся. Был ли это его Пик? Он не узнавал. Почему он был один? Он не мог увидеть никого. Ни друзей, ни врагов. Только тела и море красного. До носа долетел лёгкий запах гари, еле пробиваясь сквозь стойкое покрывало основного запаха. В другое время это бы вызвало тошноту, но во время работы контроль Цинфана был безупречен. Он только втянул глубже воздух, пытаясь ориентироваться на запах. Земля была скользкой под ногами. Ни единого проблеска зелени. Цинфан сделал несколько шатких шагов, предположительно следуя запаху. Нога с чавканьем застряла в чьих-то внутренностях. Он вытащил её практически без мысли с извиняющимся выражением лица. Не имело смысла заострять внимание на подобных вещах. Он был медиком, мертвецы не были его ответственностью, так что он искал живых. — Шицх… — захрипел мертвец. Цинфан нахмурился, он не чувствовал Ци. Даже отблеска, только смард смерти. Пустоту там, где жизнь обитала в облочках. — Шицзунь, — Цинфан совершил ошибку, посмотрев в лицо мертвецу. Но любопытство пересилило, он не чувствовал какого-либо контроля над мертвецом. Как же он говорил? Лицо Нио смотрело прямо на него, в отличие от его мёртвых, почти бесцветных глаз. — Я знал, — прохрипел его бывший ученик. — Я знал… — Знал что? — уточнил Цинфан, не давая себе возможности что-то почувствовать по отношению к мертвецу. Жизни жизнь, трупам по секундам. — Я знал, — повторил тот настойчиво. — Нио, — нахмурился Цинфан. В груди слегка закололо. — Я знал! Внезапно он подскочил с места, поразительно споро для мертвеца, отстранённо подумал Цинфан. Тело должно было уже окоченеть. — Я знал! — брызги крови полетели на лицо Цинфана. Слова были подобны лаю бешеной собаки. Рычание рвалось из глубин горла. — Язнал! ЯЗНАЛЯЗНАЛЯЗНАЛЯЗНАЛ!!! — кровь и слюна капали на подбородок Нио, летели в стороны. Лицо Цинфана довольно быстро стало мокрым, капли попадали в глаза, приземлялись на губы. Пальцы Нио вцепились в предплечья бывшего учителя практически с отчаянием. — Я знал! Я знал! Я знал! — Нио повторял это надрывно, всё ещё не смотря ему в глаза. Нехорошо, отстранённо рассудил Цинфан. Нехорошо так издеваться над мертвецами. Он потянулся почти безразлично, рука даже не дрогнула. Кости шеи хрустнули под пальцами, ломаясь под несовместимым с речью углом. Тело рухнуло, всё ещё хрипя. Цинфан отвернулся, запах гари усиливался. Стоило найти живых. За спиной продолжали раздаваться душераздирающиеся давящие крики, в которых если прислушаться можно было услышать то же: «Я знал! Я знал!» Цинфан сильно зажмурился, ему не трудно было отделить себя от чувств. Но непонимание происходящего заставляло его становиться малость рассеянным и неустойчивым. — Я вернусь и заберу тебя, — пообещал Цинфан, не оборачиваясь. — Похороню в другом месте, хватит с тебя секты. И продолжил идти на запах гари. Земля под ногами размывалась. Мир резко тряхнуло и Цинфан сел. Сел? Разве я не стоял? Его резко замутило. — Шицзунь? — позвал его кто-то сбоку. — Нио, — растерянно прошептал Цинфан, смотря в его осунувшееся лицо. — Почему ты жив? Что я несу? С чего бы ему не быть живым? Нио приподнял густую бровь и фыркнул. Как странно. — Спешу расстроить, пара бутылок алкоголя не является смертельной дозой, — Нио слегка улыбнулся. Цинфан нахмурился от жуткого чувства несоответствия. Будто он спал. Всё казалось таким нереальным. Незнакомая обстановка, вероятно, тоже играла свою роль. В комнате было светло. Почти противно, Цинфан не слишком любил, когда дневной свет светил в дом. Сразу чувствовал себя душно в здании. — Разве я не свернул тебе шею? — пассивно уточнил Цинфан, рассматривая чистую кожу горла Нио. Фраза вырвалась как-то невольно. Будто бы он не контролировал ни собственную речь, ни мысли, потому как ляпнул это, даже не подумав. Что происходит? Воцарившуюся тишину нарушил выпавший из рук Нио кувшин с водой. — Ой, — побледневший Нио сделал шаг назад. — Не думал, что вы настолько перепили, Шицзунь, — он выдавил кривую улыбку. Цинфан как-то жестоко усмехнулся. Не поверил. — Пойду принесу метлу и ещё воды. Что-то в тоне Нио не понравилось Цинфану, но он не стал его отзывать. Сон казался удручающе реальным, а реальность на столько же удручающе нереальной. — Что ты знал, Нио?! — неожиданно для себя очень громко крикнул Цинфан гулким голосом. Звук разнёсся звоном по незнакомому дому, отскакивая от стен. Это вызвало бы мигрень, если бы голова уже не трещала. А жужжание в ушах было странным образом приятным. Наверное, это было нездорово. Раздался сильный грохот. Цинфан с непонятным самому себе удовлетворением откинулся на спину. В соседней комнате послышался тихий шум, ритмичное шуршание метлы. Звук собранного стекла. — Что ты знал, Нио? — Цинфан повторил свой вопрос, уже не так громко, но всё ещё достаточно слышимо. Шум ненадолго прекратился. Перед глазами слегка помутнело. Цинфан протянул руку к глазам немного неловко вытирая влагу. Его там уже не было. Это был сон, но тогда почему… — Нио! — крикнул он снова. Голос был раздражающе… Беззащитным. Почему… Цинфан не питал надежд по поводу своей личности. Ленивый, рассеянный, безответственный, скучный и слабый. Ни воли, ни личности. Постороенная на чужих привычках кукла. Но чего у него было не отнять, так это контроля над всеми частями этой болванки и своими чувствами, в первую очередь. Он ковал себя много лет. Так долго, что даже не помнил, когда в последний момент делал что-то без обдумывания. Когда искренность стала тщательно выверенной, а доброта строго намеренной. Он задавил свои порывы, задушил по корню. Искренность заставляла чувствовать себя слишком открытым. Раздетым. Почему он этого так боялся, было сложно даже сказать. Ростки неуверенности в… Во всём, если так подумать. Он не знал своего места без масок, не представлял друзей, работы. Жизни в целом. Он был… Ничем. Неизвестное самому себе нечто. Было страшно иметь порывы, было страшно иметь желания и ожидания. Было страшно иметь близость. Да и по правде говоря, с каждым годом было всё страшнее предположить, что скрывалось за маской. …было ли там что-то стоящее вообще. Цинфан сомневался. Он не винил в этом свой… травматичный опыт. По правде говоря, ему пришлось достаточно легко. Потому что тогда как остальные желали — Цинфан смирялся. Пока другие боролись — Цинфан подчинялся. Тëк по течению. Выбрал комфортную личность. Нейтральную позицию положительного оттенка. Человек, которого ни ненавидели, ни любили. Но принимали. Он просто старался избегать крайностей. Не тешил себя надеждами и условностями. И это вполне себе давало успехи. В налаженном общении с матерью, пусть и с толикой конфликта. В хорошо воспитанных учениках, пусть и удерживаемых на расстоянии. Он был в хорошем отношении со всеми. Да, без особой близости. Но… Это было неплохо. Просто, иногда… Иногда ему было интересно, приняли бы они то, что было на дне. Полюбили? Возненавидели? …забыли, оставили в стороне также как он поступил с самим собой? Цинфан ненавидел терять контроль над глубинной частью своей личности. Глупые истерики по бытовым причинам не в счёт, если бы он их себе не позволял, то сошёл бы с ума. Но вот в чем дело. Он позволял. Истерики, возмущение, смех или слезы — всё с позволения. Никогда, просто по желанию. — Нио, — позвал он снова, уже тише. Почти с мольбой. Оставаться с кем-то наедине таким образом было… Нежелательно. Но уязвимость Нио дала некотрое чувство безопасности и он решился позвать ещё раз. — Шицзунь, — тихо прошмыгнул в комнату Нио, — я сейчас всё уберу. — Иди сюда, — перебил Цинфан. Нио подошёл практически трясясь, рухнул на кровать где-то у ног. Цинфан взял его за руки. — Я не буду... Не скажу, что мы не вернёмся к этому, и не скажу, что не стану давить после, но… Тебе не обязательно говорить об этом сейчас. Нио неожиданно тяжело всхлипнул. — Я так устал, — Цинфан прижал его к себе, как ребёнка. — Нио… — Каждый раз по новому. Всегда страшно, всегда реально, всегда знаю… — с обидой прозвучало. Он рыдал как-то устало и совсем горько, даже дышал будто нехотя, через силу, сжимая в кулаках халаты Цинфана. Как комом, в голове словно гонг ударили. Проблемы одна за одной, страшной волной. Цинфан почувствовал себя совершенно беспомощным. Будто бы лавина проблем уже давным давно накрыла, тяжестью лишая возможности двигаться. Только он настолько онемел, что не чувствовал этого, безнадёжно надеясь, что ещё немного и сможет всё расшевелить. Не может. Нио рыдал, подвывая на груди, и Цинфан шептал ему сущие глупости, чтобы тот чувствовал, что он рядом и ему не всё равно. Как бы не отрицали, всем нравилось, когда их утешали. Даже на животных действовало. Поэтому Цинфан сидел и шептал всё, что в голову лезло, и про то, что они со всем разберутся, и что Нио всегда может подойти и рассказать, и необдуманно разбрасывался обещаниями о том, что всё будет хорошо. Даже вскользь уронил несколько поцелуев на макушку друга, слегка подрагивающими ладонями расчёсывая запутавшиеся пряди. А сам с каким-то болезненным весельем кривил губы и думал: «Опять». Опять думать о проблемах, гадать о решениях. Цинфан тоже устал. Немыслимо. А от чего и сам не мог сказать с уверенностью. Наверное, все-таки от притвортства. Как жалко. Он сжал зубы. Ещё немного. А что потом? Возмутился внутренний голос. Цинфан прижал бывшего ученика крепче и зажмурился так сильно, что стало неприятно.