Выпей отравы!

      Под конец работы, голова Цинфана напоминала коробочку, переполненную цифрами. Он бессознательно продолжал считать в уме всё, что попадалось на глаза, пересчитывал уже сделанные вычисления. До тех пор, пока ему это не надоедало и он не начинал смотреть в какую-то точку в пространстве.       Сознание, казалось, разделялось на два потока; с одной стороны голова не замолкала, шум от попыток пересчитать всё на свете не прекращался, но вместе с тем это отходило на дальний план. Цинфан начинал чувствовать странное ощущение приятного гудения.       Изредка из фонового потока вырывались какие-то кристально чистые мысли, будто бы не свои даже. И Цинфан тихо себе под нос, то хихикал в ответ собственным словам, то сам же и спорил с собой.       Наверное, сказывалась общая усталость сознания. Несмотря на то, что он, вроде как, выспался и отдохнул, рисоваться и притворяться полным сил наедине с собой получалось из рук вон плохо. Ему не хотелось заниматься всей этой чушью, ему надоедали собственные угрызения совести, какие-то давно зарытые обиды, быть всепрощающим и понимающим тоже так не слабо действовало на нервы. Да, это был его выбор и ответственность за последствия была на нём. Он бы не поступил иначе почти ни в одном случае, но, пожалуй, можно было и перестать скрывать то, что он крайне не доволен происходящим. Стоило быть честным хотя бы с собой. — Какие-то нездоровые механизмы поддержания здоровья у нас, Цинфан, — не успевая полноценно сформироваться в голове, мысли сразу же слетали с языка.       Расслабляло. Цинфан, любящий в удобную минуту от души полениться, конечно, разомлел. — Я не хочу и не обязан никуда идти и ничего делать. Не сейчас по крайней мере, — рассуждал он вслух, небрежно раскинувшись на полу.       Солнце уже садилось и слабые лучи света падали под удобным углом, чтобы Цинфан видел летающую по комнате пыль. Та на свету сверкала частичками драгоценных камней, переливалась искрами, кружилась в гипнотичном танце волшебных движений.       Совершенно оставив мысли о каких-то там заботах, он глубоко вдыхал запах собственного дома. Цинфан поэтом не был, ассоциации были глупыми и совершенно непригодными для письма. Пахло солнцем разогретое из-за лучей дерево, тепло было от привкуса любимого чая на губах, приносил спокойствие вид безопасных родных стен. Хотелось так и провести вечность за вечностью. Цинфану волю бы кто дал, он бы так лежал и лежал, и лежал, и лежал…       И лежал… И ну да, и снова лежал. Торопиться, возиться, суетиться зачем?       Хотя с другой стороны, Цинфан и обожал работать. Ему приносило чистое удовольствие копаться в своих травках-грядках, собирать всё это по разным банкам-склянкам, готовить какие-то снадобья, отвары, мази и даже яды.       Яды не были его особыми фаворитами. Начиная с того момента, как он отравил себя, кучу детей и взрослых смертельно ядовитым цветком, и заканчивая переживанием этого опыта заново уже во взрослом возрасте во время обучения. Часть программы, куда деваться.       По крайней мере, ему не приходилось вырабатывать у себя устойчивость, как обычным людям.        — Как расточительно, — вздыхал он себе под нос в ответ пролетевшим мыслям о таком методе.       Цинфан не по наслышке знал о том, как развивали в себе переносимость обычные люди. Небольшие дозы яда принимались месяцами, чтобы организм привык. Проходил, конечно, данный процесс адаптации не без вреда. Зачастую, люди страдали зависимостью к дозе яда.       У них это было не так. У заклинателей, то есть.       Цинфан приподнял к свету и танцующим точечкам искр левую руку, оголяя запястье, испещренное ровными рядами царапин одного размера. Учителя на пике травили учеников не всеми ядами, которые могли найти, а теми, которые действовали определенным образом.       Однажды, чуть не пережив смерть от чего-то удушающего, Ци ученика будет знать как бороться именно с такого вида ядом. Организм будет знать, какой вред нивелировать первым. Так что сначала один из мастеров, в присутствии ещё дюжины других в целях безопасности, вводил яд в организм, доводил до порога смерти и только тогда помогал Ци ученика вести себя правильным образом, чтобы вывести отраву из организма. И так по очереди с известными видами ядов: удушающими, ослепляющими, усыпляющими, парализующими. Механизм ядов одного типа, естественно, был похож и не нужно было отдельно травить себя всеми существующими на свете по отдельности.       Тут мысли Цинфана ускользнули в сторону ученика и он задумался. А могла ли реакция на отравление Каланхоэ у организма Бинхэ быть следствием…       Тут в дверь постучали и Цинфан резко вернулся в сидячее положение, даже не пытаясь сделать вид, что он весь из себя деловой и презентабельный. Крикнул «Можете войти» и начал убирать небольшие камешки по краям листов учетной книги, поставленные, чтобы чернила не отпечатывались на соседних листах. Мысли о Бинхэ улетучились как-то сами собой.       В комнату тут же зашёл один из учеников АньДинь, чтобы устно отчитаться о проделанной работе, а также вручить ему более длинный письменный отчёт. — Мы вернёмся завтра, осталось только стёкла установить и всё, — юноша бодро закончил и Цинфан внутренне слегка завистливо вздохнул.       У него никогда не было особого энтузиазма хоть в чем-либо. Даже со своей любимой работой Цинфана приходилось часто поддерживать свою приверженность делу уговорами и силком заставлять себя браться за учёбу. — Да, конечно, спасибо, ребята, — сказал Цинфан. Мальчик кивнул. — Наша работа, — улыбнулся мальчик с оттенком гордости. — Вам нужно что-нибудь ещё, шишу, или мы можем идти? Цинфан махнул рукой с улыбкой. — Идите, отдыхайте.       Мальчик отступил к двери и попрощался уже на выходе, его соученики по пику хором за ним повторили. А после всё снова стихло.       Цинфан длинно моргнул, а после разлепил глаза со странным звуком. Спать или не спать?       Он мог лечь и дать себе и моральный отдых, и физический. С другой стороны, если он сейчас примется за дело, то и меньше поводов для такой усталости станет. Пришлось поднять себя с нежеланием в каждой клеточке тела и заниматься делом.       Руководство для Бинхэ не требовало спешки. Цинфан сомневался, что мальчик хотя бы начал работать над первым упражнением. Ни умения читать, ни каких-либо других навыков у него не было. Можно было не сомневаться, что первое время мальчик будет тратить именно на учебу, а не на самосовершенствование.       Пускай, отмахнулся мужчина, проблемы никакой, у Бинхэ был ещё год или два, благоприятный для начала работы. — Отлично, — хмыкнул Цинфан вслух, убирая учетную книгу во второй шкаф, после того как на пробу провёл во высохшим чернилам указательным пальцем.       Значит, сначала собственное здоровье, потом всё остальное, иначе если так и пойдёт, Цинфан вместо решения проблем впадет в спячку, как пресловутый медведь, с которым он сам себя часто сравнивал. Он припомнил ещё несколько черт этого животного, совпадающих с его собственными и согнулся пополам от смеха. — Тревожное осознание, — вздохнул он себе под нос, успокаиваясь.       Как он упоминал, расстройства ума не были его специальности, сердечные демоны, вернее борьба с ними, с другой стороны вполне входили в спектр его, — да и многих других заклинателей, — умений.       Обычная медитация тут ничего решить, конечно, не могла, но были специальные техники, помогающие справиться с травмировавшим опытом. Все зависело от приверженности и от желаний самого человека. Из минусов, на время восстановления нельзя было совершенствоваться, так было со многими серьезными практиками. Именно поэтому будучи учеником он не мог воспользоваться этой техникой, а потом как-то подзабылось всё под ворохом дел.       Ну, у него было время всё исправить пока не стало слишком поздно. Как обычно       Осталось только найти книгу. Цинфан был совершенно без понятия, куда она делась и с тоской обвёл комнату взглядом, понимая, что придется снова дом вверх дном перевернуть. — …Я даже не удивлён, — проговорил Цинфан в пустую комнату и решил для начала проверить шкаф с руководствами, мало ли. Иногда он мог запихнуть ненужную вещь в первое попавшее место и благополучно забыть об этом.       Следующий час Цинфан корпел рядом со шкафом, вытаскивая все книги, ибо некоторые не были подписаны на корешках. Пришлось перебрать вообще все, попутно найдя собственное руководство со времён ученичества, какую-то анонимную любовную записку, мамину старую брошь — что она забыла среди книг, было непонятно. Но с другой стороны, понятнее некуда, это же был Цинфан. — И почему я не удивлён, — тяжело вздыхая, принялся он расставлять всё по местам. Из одной из книг выпала ещё одна любовная записка, очевидно, принадлежавшая кому-то постарше.       Цинфан, не испытывая угрызений совести раскрыл записку и прочитал её, посмеиваясь над глупостью детей, договаривающихся о том, как отклониться от маршрута похода, чтобы найти особенный цветок. Боже. Опять и снова, и всегда, и с начала, и с конца.       Он покачал головой и сложил записку в исходный вид и переложил её себе на стол. Иногда ученики вспоминали об оставленных письмах, памятных вещах, которые запихивали в руководство и приходили их забирать. Цинфан, если что находил, убирал в свою старую ученическую комнату в ящик под столом, чтобы потом отдать.       Записка подняла ему настроения и он складывал книги обратно с гораздо большим интересом, пролистывая их, надеясь из любопытства найти ещё что-нибудь смешное.       Большинство опытных заклинателей — к сожалению, ключевое слово не большинство, а опытных, — умели бороться со всякого рода афродизиаками. Да и противоядия при себе имели. Пущенная непонятно откуда байка, что против афродизиаков ничего нельзя было поделать или ещё одна, более безумная, что-то про демонов, коитус с которыми, мог избавить от риска — крайне низкого, к слову, — сдохнуть от афродизиака.       Очень смешно. Преподаватели каждый год, переглядываясь, делали вид, что не в курсе, каким образом парочка учеников натыкалась на такое растение, которое между прочим не росло в видных местах, да ещё и не к учителям обращались, а занималась «самолечением».       Как Цинфан обожал лекции про афродизиак, словами не описать. Лица у половины учеников багровели очень красочным оттенком красного, когда до них доходило, что учителя прекрасно были в курсе, как и зачем они очень «случайно» наткнулись на цветок любви.              Впрочем, и первая теория, и вторая ноги свои тянули из того, что при совершенствовании в определенный момент у учеников либидо было почти критически повышенное. Ничего страшного, очень короткий период, но адепты с ума сходили и чуть ли не бросались друг на друга найдя более-менее удобный момент и предлог.       Никакого чудодейственного свойства у секса с демонами, кстати, не было, подошёл бы любой человек. Не обязательно совершенствующийся даже. Суть была в том, что при половом акте Ци имела свойство перемешиваться у участников сего действа, что частично сбрасывало действие афродизиака, а сам секс уже помогал снять оставшееся воздействие.       Но лучше уж было промолчать и потом поиздеваться над учениками. Раз у них не хватало ума, чтобы самим понять подоплёку, то чего уж, заслужили.       Уже с приподнятым настроением Цинфан собрал письма и понёс в свою старую ученическую комнату. Проверив небольшую тумбочку и два закрытых отсека в книжном шкафу, он, ожидаемо, ничего на нашёл. Закинул письма в коробку и вышел, раздумывая где искать книжку.       В малюсенькой кухне её точно не могло быть, поэтому переместился в свою собственную спальню. В своей комнате он почти ничего и не хранил, в отличие от учителя. Но с другой стороны и комод с вещами учителя он никуда не убрал. Может там?       Цинфан осторожно присел около хранилища и поднял крышку. В самом верху, прямо поверх сложенных официальных одежд лорда пика ЦяньЦао, лежала любимая корона учителя.       Мало кто такие носил, но учитель любил подчёркивать свою связь с родной страной матери. Он был сыном императора и одной из его молодых наложниц. Императрица сохранила ему жизнь после кончины супруга, но отправила куда подальше, с глаз долой, и его, и его мать.       Цинфан подозревал, что именно поэтому Учитель к нему так прикипел. В их прошлом прослеживались некоторые, хоть и сомнительные, параллели. Косвенные не намёки даже, полунамеки давали понять, что учителю, в отличие от Цинфана, помогающих не нашлось.       Цинфан очень медленно и осторожно взял в руки всё также красиво сияющую корону. Солнце в этой комнате не падало сквозь окна, но пара драгоценных камней из лазурита сияли даже так.       Повинуясь странному порыву, Цинфан встал с места и подошёл к зеркалу, приставляя корону к голове.       Учитель носил её с высоким тугим хвостом, Цинфан такое никогда не любил и даже сейчас находил тяжёлыми такие причёски. Волосы у него от природы были хоть и средней густоты, но очень тяжёлые. Пучки ещё мог терпеть, но хвосты…       Цинфан зажёг одну из ночных жемчужин, мирно парящих рядом с его кроватью и поднес ближе к зеркалу. А потом немного неловко приставил корону к голове. Было трудно понять идёт ему или нет, не закрепив. И Цинфан увлеченно этим и занялся, совершенно позабыв о своей первоначальной цели.       Корона смотрелась очень красиво, но, всё равно, как-то не сочеталась не то с одеждой самого Цинфана, не то с его волосами. Хотя, подумав, решил Цинфан, дело, скорее всего, в том, что это учитель добавлял короне красоты.       В его золотистых прядях лазурит сиял совершенно магически, тогда как на Цинфане это был просто камень, драгоценный — и всё же.       Цинфан также осторожно снял корону с хвоста и вернулся к комоду, продолжая с трепетом вытаскивать припрятанные вещи. Любимые благовония учителя, завёрнутые в ткань, проникли в каждый предмет одежды, который оказался в сундуке. Цинфан не особенно его любил, при долгом вдыхании чувствовал лёгкую мигрень и тошноту. Но вот так вот… Чуть-чуть, только шлейф их…       Цинфан не стесняясь прижал к груди халат учителя и счастливо улыбнулся, вдыхая тяжёлый аромат. Он немного тосковал по учителю, а ведь до вознесения ещё годы и годы, если не десятилетия с его темпом. Вернее, их.       Вспомнил Цинфан о том, зачем всё же заходилик себе спустя ещё полчаса, когда перебрал всё содержимое комода. — Почему я не удивлён? И почему я не удивлён тому, что не удивлён. Это явно о чем-то говорит, — цокнул Цинфан, ни к кому не обращаясь и осторожно сложил вещи обратно.       Единственные книги в сундуке были справочники о редких исчезнувших видах цветов, да какая-то одна романтическая повесть. Цинфан с тяжёлым вздохом поднялся и посмотрел на уже темное небо за окном. — Отнесли в библиотеку, значит. Не пойду же я туда в такой час, — не особенно расстраиваясь, улыбнулся Цинфан и со спокойным сердцем начал готовиться ко сну.       Конечно, это было неестественно так часто хотеть спать, но вреда сейчас точно не было, а значит пусть. Поэтому приняяв короткое омовение, радостный, словно и не было никаких у него забот, Цинфан вернулся в свою комнату и замотавшись в одеяло, удобнее устроился в углу кровати и уже через считанные минуты тихонько посапывал.       Может это было связано с желанием оттянуть момент, когда ему нужно было решать все заботы с умным и уверенным видом? Желанием подольше не вспоминать о том, как он кутал себя в ложь? Желанием не думать о том, что же там не так с Ло Бинхэ, морочиться с Сюань Су, понятия не имея, как к проблеме подступиться, и думатьдуматьдумать. Почему, даже желая всем сердцем передать своё место Чжану, что-то в нём сомневалось и кривило нерешительно губы. Почемупочемупочему? Почему каждый раз ему казалось, что что-то он делает совсем неправильно. Почему каждый раз его брала необъяснимая тревога, когда он смотрел на некоторых своих собратьев во пику. Почему иногда ему казалось, что он горит заживо.       Странные чувства, не то связанные с травмами, не то со стрессом из-за работы. Трудно было понять, не то, что объяснить.       Как при такой чертовщине удавалось делать вид, что всё в порядке, даже в собственных глазах, Цинфан не мог бы сказать.       У него словно одна личность на другую накладывалась. Не маска, не фальш — привычка, перенятый от Киото навык, как ни назови, суть одна оставалась. Цинфан словно две жизни жил, дважды уставал, дважды разбирался. Собственное враньё было апогеем всех его проступков. Чаша не выдерживала, терпение проливалась. Для любого из своих около-плохих поступков на самом деле находилось оправдание, не мешающее ему быть тем, кем он выбрал — хорошим человеком. Собственное враньё было лепестком, не каплей даже, маленькой, почти незаметной точечкой. И всё же именно она поставила уродливую черту, кляксу в его картине мира. Подумать, так кто Бинхэ? Никто по сути, но уже ученик. Не случайным образом, не чужой указкой, а собственным выбором. И что же? Чточточто? Вдруг всё было бы в порядке, расскажи он правду? Зачем он соврал?! Преувеличив последствия, целый замок лжи вокруг пустоты смастерил. Не он ли вздыхал о бессмысленных секретах, тайных историях, портящих жизнь? Часть его, до ужаса клиническая и будто бы сама собою же и жизнью созданная, равнодушно пожимала плечами. Что есть, то есть, от результата не убежишь, труп не возродишь. Только и остаётся, что руки помыть. Взялся лечить, так отвечай и за жизнь, и за смерть поровну. Выжил — следи, а нет, так для начала вымой руки. Вымой руки. Что толку ходить с кровью на пальцах, только других трупным ядом марать. Поэтому, конечно, Цинфан первым делом вымоет руки. Даже если хочется ходить и показывать всем, что вот он какой, неудачник, лжец, посмотрите, ну же, увидьте. Хотя толку? Никакого на самом деле. Знал ли кто-то другой лучше растения, которые он выращивал? Может быть, но точно не в их секте. Лучше ли разбирался в свойствах организма и знал бы, какого черта с Каланхоэ и Бинхэ случилось, что первая вытянулась быстрее бамбука, а второй не пострадал от её яда? Цинфан сомневался. Имело ли смысл расстраиваться из-за обмана? По сути нет и всё же…       Цинфан, тяжело вздохнув, поднялся с постели. За окном солнце ещё не встало, а он проснулся, да ещё и с крайне мрачными мыслями. Чего он на самом деле так зациклился на своём обмане, было понятно, но с другой стороны, это была такая маленькая и незначительная проблема. Она просто терялась на фоне других, куда более важных.       Ну соврал и соврал, если подумать. Что такого-то. Кому на него сердиться? Кому ругать? Честно говоря, Цинфан сомневался, что хоть кто-либо, кто имел для Цинфана значение, это сделает. Какие-то мастера, может быть, допустим, и что?       Но всё равно было самую малость гадостно. Как когда он копался в чужих внутренностях. Абстрагируешься и уже плевать на запах, на руки, перемазанные в крови и перевариваемых остатках пищи. Но попробуй на секунду задуматься об этом, как к горлу подступает желчь.       Было тяжело перестать думать о случившемся, потому что… Дело, возможно, было не в том, что подумают, если узнают. А в том, что он сам знал и, опять же, не в том дело, что его беспокоило, как он поступил по отношению к людям, с которыми он собственно собирался разделить и земную жизнь, и бессмертную, хотя это тоже было. А в том, что он с грустью осознал, что, кажется, ничего о себе не знает.       Кем он был, что из себя представлял… Вроде как основа жизни, а на деле получается одна большая ложь. Солянка из черт, которые ему нравились и которые он считал хорошими.       Он вообще существовал? Сам по себе, а не благодаря образу, тщательно подобранному и отредактированному.       Он вообще был? Не медик, спокойно чувствовавший себя в кровище, не заклинатель, источающий добродетель. Вот… Просто Цинфан. Был ли он? Или разорвался на части, пытаясь держать две свои основы отдельно друг от друга.       Впрочем, жалеть об этом было бессмысленно, он сомневался, что справился бы в любом другом возможном сценарии. Да и вся жизнь впереди, было время себя собрать по частям и склеить обратно. Только немножко терпения.       Цинфан потёр ноющее по непонятной причине запястье и поднялся с постели. Накинул поверх ночного халата ещё один потеплее и прихватив под руку одну ночную жемчужину поплелся к самому крупному, после госпиталя, зданию на пике ЦяньЦао.       Темные жутковатые очертания окрестностей подействовали терапевтически на удрученного Цинфана. Поэтому к библиотеке он добрался уже в достаточно спокойном состоянии. — Ши… Мастер Му, здравствуйте, — столкнувшись с ним у двери, поздоровался один из бывших учеников, теперь уже ставший частью преподавательского состава. — Нио, доброе утро, — Цинфан ласково улыбнулся.       Нио был одним из учеников, доставшихся ему от бывшего учителя. Уже давно окончив учёбу, тот остался на ЦяньЦао в качестве преподавателя.       Именно ему Цинфан пытался втолковать о необходимости куда-то двигаться дальше. Многие оставались в секте, после окончания учёбы, кто дожидаясь вознесения, кто просто не желая уходить.       С Нио было трудно. Не нужно было иметь семи прядей во лбу, чтобы видеть, что Нио перерос и их пик, и секту. Об этом знал Цинфан, знали об этом мастера, знал и сам юноша, но упрямо продолжал оставаться на месте. Хотя то, как он был несчастен в этом месте, было видно сразу.       Цинфан никак не мог понять в чём причина. При всей своей неусидчивости Нио мало того, что не хотел из секты шага ступать, так ещё и самую тяжёлую работу для его характера выбрал. — Я же говорил, что можешь обращаться по имени, — заходя в темную библиотеку тихо проговорил Цинфан. — Я не могу, мне непривычно, шицзу… — Цинфан тяжело вздохнул на это ребячество и тихо опустился за один из столов. — Мне не нравится, как звучит Мастер Му, — досадливо поделился он с бывшим учеником. Нио расплылся в хитрой улыбке и кинул понимающий взгляд. — Вот мы и на равных, — хмыкнул бывший ученик. Цинфан закатил глаза на ответ. — Мне неудобно, тебе неудобно, вернёмся к старому доброму «Шицзунь», — предложил старший заклинатель. — Нет уж, — хмыкнул Нио, — в чем веселье? Нио посмотрел на него будто бы чего-то ожидая, Цинфан непонимающе приподнял брови. — Чай будете? — не дождавшись от Цинфана реакции, спросил Нио. — Буду, — кинул Цинфан, устраиваясь поудобнее.       Нио вернулся через пять минут с подносом и продолжал кидать на него взгляды, но Цинфан так и не понял, чего он хотел. Впрочем, спрашивать, что не так, не стал, дал ученику самому решать говорить или нет. — Вы зачем-то особенным приходили, ши… Мастер Му? — Цинфан снова кинул ему косой взгляд из-за обращения и неопределённо пожал плечами. — С чего ты взял? — пробуя поданные с чаем угощения, уточнил Цинфан. — Да так, — вздохнул Нио, поняв, что у учителя скорее всего не очень хороший момент.       В хорошие моменты люди не заявлялись в пол четвертого утра в библиотеку. И конечно, хорошие люди не встречали других хороших людей в такое время в этой же библиотеке.       Ладно, осуждать было бы лицемерно, отмахнулся Нио и решил отнестись к ситуации так, будто ничего особенного и не происходит. Всё равно у него самого была бессонница. — Меня недавно за помощь с подготовкой к испытаниям угостили кое-чем необычным. Хочешь попробовать? — Нио встал с места и подошёл к принадлежащим ему лично шкафам. — Хочу, — с опозданием ответил немного отключившийся Цинфан.       Нио вернулся к своему рабочему месту и обойдя длинный стол, достал с полки маленькую коробочку с красиво расписанными стенкаии. — О, что это? — немного оживившись, Цинфан с интересом выпрямился и принюхался. Пахло чем-то нежно-сливочным, наверное какие-то пирожные, предположил Цинфан. — Тарталетки? — удивился Цинфан. — Сладкие, да, с кремом из яиц Цесарки. — Прям из Цесарки, сам ловил?       Бывший ученик только вздохнул, не реагируя на подтрунивание, и предложил палочки. — Нет, я слишком занят ловлей влюблённых парочек по углам библиотеки. — В секции про афродизиак? — Откуда ты узнал? — прищурился ученик. — Ха, интуиция, — оскалился Цинфан и взял одну из тарталеток палочками, принюхиваясь. — Почему они так сливочно пахнут, если крем из яиц? — Откуда я знаю, может Цесарка молочные яйца несёт, — буркнул Нио, беря тарталетку руками. — Ладно, — фыркнул мужчина и на пробу откусил маленький кусочек. — Ну как? — уточнил бывший ученик, всё ещё косясь на свою тарталетку. — Хм… Вкусно, — одобрительно кивнув для усиления. — А, — расслабился Нио, — значит можно есть, — и засунул тарталетку целиком в рот.       Цинфан чуть не поперхнулся от возмущения и сделал себе заметку, как-нибудь позже за это отомстить. — Я тебе это припомню, — доедая тарталетку, сказал Цинфан. — Удачи, — безразлично фыркнул Нио, — я тогда больше с тобой ничем делиться не буду. Цинфан сощурился. — Это нечестно, — пожаловался он бывшему ученику. — Зато вкусно, — ответил тот не в тему. — Ещё чаю? Цинфан молча придвинул свою чашу. *** — Всё, — кинув палочки в пустую коробочку от тарталеток, Цинфан улёгся на стол       Нио рядом откинувшись на спинку стула сверлил взглядом светлеющее за окном небо и периодически будто бы собирался что-то спросить. Цинфан не забивал голову. Захочет, скажет. Ну а нет, значит и не нужно говорить об этом. — Нио, — позвал Цинфан. — М? — по совиному моргнув, бывший ученик повернул к нему голову и дёрнул вопросительно подбородком, хотя глаз от окна не отвел. — Нио, — настойчивее позвал Цинфан и для убедительности стунукнул ногой по стулу младшего заклинателя. — Что?! — нахохолившись, обратил на него внимание ученик. — Давай напьёмся? — предложил Цинфан, задумчиво наблюдая за лицом ученика.       Глаза были уставшие и запавшие, уголки губ были направлены вниз. На подбородке было чернильное пятно. Нет, его непременно нужно было куда-нибудь пристроить, пока он совсем не угас. Нио тяжело вздохнул и снова уставился в окно. — Ещё даже солнце не встало, — прошептал он тихим голосом. — Это значит нет? — так же тихо спросил Цинфан. — Это значит да, — закатив глаза, поправил Нио. — Ааа… — Цинфан с места даже сдвинулся. Нио тоже не шелохнулся. Они просидели в таких положениях ещё полчаса, прежде чем не сговариваясь поднялись и вместе покинули библиотеку. ***       Снаружи почему-то оказалось холоднее, чем раньше и Цинфан слегка вздрогнул, чувствуя, как начинает терять тепло. — Ну, куда пойдём? — Нио вопросительно посмотрел на него, размеренно чеканя шаг.       Цинфан слегка пожал плечами, обгоняя ученика на тропинке. — Там посмотрим, — а потом резко остановился.       Нио цокнул позади, успев вовремя остановиться в последний момент. — Может, мечи возьмём? — спросил Цинфан. Нио почесал подбородок, неуверенно оглядываясь назад. — Ты не хочешь в местном городе светиться? — догадался бывший ученик. — Угу, — Цинфан тихо пробормотал себе под нос, что не хочет себе сомнительную репутацию, о которой ученики прознают на раз-два.       Сеть сплетен между пиком и ближайшим городком была удручающе хорошей. Нио рядом хохотнул. Бестыжий, ни грама уважения, в кого он такой пошёл? Не в Цинфана же. Во всём был виноват их общий Учитель, мудро рассудил старший заклинатель. — Можешь не беспокоиться, весть о том, что ты знатный пьяница, уже дошла и сюда, — всё ещё смеясь поделился бывший ученик. — Что?! — в этот раз Нио притормозить не успел и впечатался носом в затылок Цинфана с лёгким щелчком. — А ты как думал? — издевательски потянул ученик, потирая кончик носа. И Цинфан припомнил все те разы, когда после выполненных заданий люди ему приподносили в подарок горячительное. — Вот чёрт… — осознав это, Цинфан округлившимися глазами оглянулся на Нио. Видимо, выглядел слишком уморительно. Тот ухохатывался. — Знаешь, как тебя уже зовут за спиной? — тихим заговорческим тоном спросил бывший ученик.       Цинфан с краснеющими от стыда щеками вопросительно хмыкнул, возобновляя шаг. — Цинпьян, — с ноткой злорадства протянул Нио, искренне наслаждаясь выдавшейся возможностью. — Как? — закрыв лицо ладонью, Цинфан беспомощно рассмеялся. Ученик похлопал по плечу. — Зато смешное и невинное, многим не так везёт, Цинпьян.       Уже слегка подуспокоившийся Цинфан случайно взглянул на ученика, всё ещё держащего руку у него на плече. Нио дёрнул уголком губ и они снова заговорчески рассмеялись. — Это что за шум?! — резко раздалось откуда-то позади них.       Нио от резкого оклика дёрнулся всем телом, сделал шаг вперёд и врезался в ноги Цинфана. Они рухнули и, перекрутившись, упали за небольшое ограждение на земле и испуганно замолчали. — Честное слово! — Мастер Шу брюзжаще жалуясь на всё сразу, сделал круг с светящейся ночной жемчужиной и не заметил лежавших Цинфана и Нио. — Что за поколение пошло! Раньше хоть не убегали, а заслуженно ждали наказания, ну ничего, я вас найду. Мужчина сделал ещё несколько кругов, но, никого не найдя, выругался, пригрозил с утра три шкуры спустить и вернулся домой. — Ушёл? — шёпотом спросил, скрученный в неприятной и болезненной позе Нио. — Вроде бы, — ответил Цинфан, слегка приподнявшись над ступенью. — Да, он ушёл, вылезай, — подтвердил он свои слова.       Нио выбрался слегка охая и потирая плечо, потом оглянулся на Цинфана и хихикнул. Цинфан, не сдержавшись рассмеялся в ответ. — Ты бы себя видел, — шепнул он ученику. Тот ухмыльнулся и окинул его взглядом. — Я-то ладно, а ты чего? — Я чего? Он и меня до сих пор пугает. Как вспомню, как он нас на пятом году обучения поймал, так дрожь берёт… — Пахнет интересной историей, — глаза Нио весело блеснули в темноте. — Расскажу по дороге, — поговорил Цинфан с тяжёлым вздохом и продолжил спуск. — Куда ты денешься, Шицзунь, — Нио хихикнул так, будто уже был пьян.       Или, может, он действительно пьян, заподозрил Цинфан, он не видел, чтобы тот себе подливал чай из чайника, но пил тот что-то на протяжении всего разговора. И ещё что-то про пьянство самого Цинфана заливал, какая лиса, посмотрите на него.