Звёздная сказка

      Надо ли говорить, что ночь я провел не лучшим образом? Она могла быть сколь угодно тёплой, но под утро, как это всегда бывает, похолодало, костер угас, и я, не имея чем накрыться, изрядно замерз, а потому и пребывал в необычайно плохом расположении духа. Когда встал Каласо, я не стал отлеживаться. Он снова развел огонь, мы поджарили кое-что из оставшегося у нас со вчерашнего дня мяса. В остальном мы собрались весьма быстро, я умылся бодрящей речной водой, и выражение недовольства отчасти сошло с моего лица. Когда мы вышли, солнце стояло ещё достаточно низко. Тем лучше: даже в сени деревьев палящие лучи не доставляли нам никакого удовольствия.       Теперь уже я шел в некотором подобии сандалий, которые мне накануне сделал Каласо. Я был очень благодарен ему за каждый шаг, что не отдавался болью в моих ступнях. Впрочем, тем больше я думал о том, что терзало меня с самого моего появления в этом мире. Мысли эти были немногим лучше, чем многие мелкие камушки, которые еще вчера нещадно впивались в мои многострадальные ноги.       Сколько бы я ни думал об этом, в голову не приходило ничего толкового. А свежий воздух, пение птиц, прохладная лесная полутень — все это так манило, обещая блаженной забвение, что мне бесконечно хотелось отбросить тяжелые размышления и неизменно сопровождавшую их тревожность. Ах, как бы, в самом деле, прекрасно было присоединиться к этому празднику жизни, стать неразрывной частью этих лесных ароматов, сладких птичьих мелодий, мерного журчания родниковой воды где-то за деревьями... Почему бы, в самом деле, не отбросить ко всем чертям мои беспокойства?       А что думает, интересно, по этому поводу мой пушистый пленитель? Неужто ему безразличны все эти красоты, при всей своей простоте сохранявшие некоторое совершенно непередаваемое изящество? Неужели его сердце оставляет равнодушным все это обилие жизни, самое ее непосредственное проявление? Нет, я не могу в это поверить! Почему же ты, такой красивый лис, такой сильный и горделивый, не хочешь радоваться и веселиться вместе со мной?       Неужели я действительно считаю его красивым? Пусть даже не произнеся это вслух, я немало смутился. И все же я признаю, что он обладает некоторой природной красотой. Он как нельзя лучше вписывался в весь окружающий нас пейзаж, за тем лишь исключением, что с какой-то целью тащит меня куда-то. Да разве ж оно того стоит? Как он может отказываться от бесконечной радости, которую сулит этот лес, текущая где-то рядом река, оставленная далеко позади дубовая роща? Ради чего? Что побуждает его вести меня в неизвестность? А ведь мы могли бы вместе наслаждаться жизнью...       Мысли мои теперь были не такими мрачными, воображение рисовало мне радужные картины, вероятно, под воздействием умиротворяющего окружения. Интересно, а Каласо тоже был для меня этим окружением? Или было бы лучше, если бы я его не встретил?       Этот вопрос застал меня врасплох. Отчасти и потому, что я знал ответ. Знал, но мне было стыдно себе в том признаться. Стыдно, ведь без Каласо, без этого милого пушистого лиса я мог не пережить эту ночь! Но я не осмелюсь сказать ему спасибо. Будь проклята эта слабохарактерность и застенчивость!       А впрочем, так ли я обязан ему? Я как будто забыл, что он жестоко надругался над моею волею, взял меня в постыдный плен и ведет, как скот на убой, а я и слова не скажу ему! Как я только мог подумать о какой бы то ни было, даже бесконечно мизерной признательности этому существу?       Нет! Это отголоски прежней жизни навевают мне эту злобу. Оставшись навсегда в прошлом, они, сознавая свое бессилие, завистливо пытаются отравить мое настоящее. Но они вместе с тем они все так же никчемны, они слабы, и им ничего более не остается. Неужели мне не хватит сил бороться с ними?       Они навязывают мне ненависть. Мир же вокруг меня — чистый, девственный, без греха, такой, какой создал Господь нашу Землю, если только Он существует — окутывает меня своей лаской и нашептывает о любви. Их голоса звучат для меня в равной степени призывно. Каждый из них хочет, чтобы я внял ему, чтобы пошел теми путями, которые он мне уготовил еще, быть может, до моего рождения...       Я не стану сердиться на Каласо. Он очень, очень мил, а синее сияние его неподкупных глаз превзойдет любой граненный сапфир. Он такой же сын этого мира, так зачем же я стану злиться на него?       Со все большим умилением думал я об этом лисе. Мне захотелось провести рукой по его мягкой шерстке, приложить свою голову к его груди и слушать, как бьется его сердце, как жизнь наполняет его, и как он делится со мной своей любовью...       О чем я только думаю? Наваждение сошло с меня в одно мгновение. Разум вновь сталь чистым и холодным. Я снова стал собой. Собой? Но кто я? Я не могу знать даже своего имени. А впрочем...       — Беспризорник!       Беспризорник... Да, так теперь меня зовут. Я представлен этому миру именно так. И Каласо знает меня только под этим прозвищем. Но ведь имена становятся теми, кто их носит. Что же, да будет так...       — Беспризорник!       Каласо пихнул меня в бок. Я будто бы очнулся от глубокой задумчивости и посмотрел на него. Каким же всё-таки красивым он был... Что ему нужно от меня? Мы шли уже несколько часов. Я устал, потому что никогда раньше столько не ходил, как в эти дни. Но у меня не было намерения жаловаться, и я погрузился в глубокую задумчивость. Такое случалось время от времени со мной, когда я был так отвлечен от всего, что мог не понять, о чем со мной говорят, ведь мне хочется только отвязаться от собеседника и вновь вернуться в мир своего разума. Но теперь, смотря на Каласо, я вышел из этого состояния. Я смотрел в его голубые глаза так пристально, что показалось даже, что он смутился. А впрочем, что за вздор! Этого статного, сильного юношу, взявшего все лучшее от человека и от лисы, не смутить, казалось, ничем, и уж точно не мне, такому ничтожному человечишке. Что же все-таки ему потребовалось? Желая узнать это, я подал голос:       — Каласо... Что случилось? Мы пришли?       Голос же мой, как мне показалось, прозвучал так громко и чуждо, что я даже слегка опешил.       Лис посмотрел на меня пристально, слегка прищурив свои огромные глаза. Его узкие хищные зрачки изучали меня, и теперь мой черёд был смущаться. Впрочем, он изучал меня не как хищник. Нет, совсем не как хищник.       — Ты в порядке? Ты выглядел очень отрешенно и не слышал, что я тебе говорю.       Он заметил это! Значит, он обратил на меня внимание, и даже озаботился этим! Отчего-то это так меня обрадовало и умилило, что я не сразу нашелся с ответом:       — Все хорошо... Все в порядке, не волнуйся.       Я был так поражен, что даже забыл поблагодарить его за беспокойство, и тут же ощутил легкий укол совести. Каласо же, можно подумать, не обратил на это никакого внимания. Лишь на лице его (или, все же, морде?) на миг промелькнуло задумчивое выражение. Он немного помолчал, потом заметил:       — Такое случается иногда по мере приближения к горам. Ума не приложу, в чем тут причина. Надеюсь, это не повторится.       Теперь уже я слушал его вполуха, почти бесстыдно пялясь на него в каком-то экстазе и любовании. Откуда Каласо было знать, в каких эмпиреях пребывал я сейчас? Во всяком случае я думал, что он ничего не замечал. Не замечало моего изучающего, ненасытного взгляда.       Некоторое время мы простояли в молчании. Затем лис дал знак, что мы можем некоторое время отдохнуть. Я с облегчением уселся на ближайший выступающий корень дерева. Он извивался, как змея, и был таким огромным и мощным, полным жизни, как и все здесь. Опершись о древесный ствол, я стал наблюдать за Каласо. Тот немного простоял в молчании и задумчивости, и я не решался окликнуть его. Затем он, подобно мне, очнулся, огляделся по сторонам с легким недоумением, взглянул на меня и улыбнулся. Мое сердце слегка подскочило. Он улыбается мне! Радость заполонила мою душу, сочетаясь с приятной усталостью в ногах. В самом деле, как много стоила его улыбка. Пусть даже она была непроизвольной, пусть даже он не имел никакого намерения выражать мне свою благосклонность. Я запомню ее и буду радоваться всякий раз, вспоминая о ней.       Каласо между тем подошел ко мне и сел рядом. Корень был таким большим, что мы оба могли сидеть и опираться о ствол. Мое дыхание слегка участилось от близкого его присутствия. И все же моей радости не было предела. И я не стану скрывать от него свое хорошее настроение. Его шерстка легонько касалась моего оголенного плеча, нежно щекоча кожу. Я слышал, как он дышит, видел его блестящий черный нос.       Клянусь, совершенно непроизвольно я поднял свою руку и провел ею по его руке. Шерсть его оказалась приятной на ощупь, а ладонь моя как будто утопала в ней. Я коснулся его локтя, предплечья и, наконец, его ладони. Каласо молча наблюдал за моими действиями. Это было тем более удивительным. Лишь только я коснулся его, он поднял на меня свой взгляд. По его глазам я не мог прочесть, о чем он думает сейчас. В их бездонной голубизне я мог плавать, как в лазурном берегу, но они не разгласят ни единой тайны лиса. Они расскажут мне о его чувствах только если он сам того захочет.       Так и сидели мы оба. Солнце приблизилось к зениту. Птицы слегка приутихли, смущенные полуденным зноем. Шелест листьев где-то высоко над нами был подобен шепоту. О чем же он шепчет нам?       В конечном счете Каласо поднял голос:       — Беспризорник...       Он явно растерялся. Действительно, трудно было бы сразу найтись с нужными словами. Наверняка этот лис никогда ничего подобного в жизни не испытывал. Кто мог касаться его с такой трепетной, такой глубокой нежностью? Мы вновь замолкли. Я знал не больше его, как завести разговор. В конце концов я спросил о его прошлом. Может, такие прикосновения отнюдь ему не чужды, и они ему о чем-то напомнили?       — Каласо, а чем ты занимался до того, как встретил меня? — Я старательно обошел обстоятельства нашей встречи. Ее нельзя было назвать приятной, в самом деле.       Теперь в глазах лиса явственно читалась задумчивость. О чем же он думал? Обдумывал ли он свой ответ или то, что стоит сказать, о что утаить? Впрочем, в следующий миг на лице (морде?) его промелькнула тень. Он нахмурился и высвободил свою руку. Впрочем, я отметил, что сделал он это очень аккуратно, чтобы не показаться грубым.       — Мы достаточно отдохнули. Пойдем дальше. Нам еще много идти, если мы хотим добраться до гор пораньше.       С тем, что отдохнули мы достаточно, я мог бы еще поспорить. А этой спешки мне было и вовсе не понять. Ну зачем, зачем нам непременно нужно как можно раньше оказаться в этих горах? Там, должно быть, всюду камни и монолитные утесы, и какая-то тусклая, грубая растительность на жалких клочках жесткой каменистой почвы. Совсем не так, как в этом чудесном лесу.       Но спорить с Каласо я не решился. Мне оставалось только вздохнуть. Я собирал новые силы, чтобы провести еще несколько часов в пути, отпуская мысль в свободный полет, или поддаваясь чарам волшебного, живого леса. Что же мне все таки казалось в нем таким необычным? Жизнь, бьющая здесь ключом, текущая сильным потоком, подобно реке, вверх по которой мы шли?

***

      Когда наконец Каласо объявил привал, я был уже изрядно вымотан. Мы останавливались еще несколько раз, а теперь уже солнце почти касалось горизонта, и на лес опустились сумерки. В такую пору он казался еще более загадочным, и мне теперь куда легче было бы поверить, что в нем живет какое-то неясное еще до конца, но определенно доброе волшебство...       Мой спутник ушел на охоту, оставив на меня заботы о лагере. Я хотел показать себя с лучшей стороны, хоть никогда и не бывал в подобного рода походах. Я насобирал хвороста и сухих веток для огня и очистил место для него. Затем, когда я сделал все, на что годился, я утомленно присел на корень высокого растущего рядом дерева и блаженно вздохнул. О да, отдых!       Вскоре вернулся Каласо. Он принес в этот раз большого, жирного кролика. Я подумал, как он словил его, такого шустрого маленького зверька. Потом улыбнулся, представляя это. Настоящий хищник, как и его четвероногие собратья!       Мысль о еде, как и накануне, взбодрила меня. Осталось толь выпотрошить кролика и пожарить. Придется запастись терпением.       Пока Каласо занимался нашим ужином, я пошел к реке. Она все так журчала где-то поблизости во время всего нашего пребывания в этом лесу, иногда менее, иногда более отчетливо. Я разделся и окунулся в прохладную воду. Она медленно обволокла меня, чистая, животворящая. Она омыла мое разгоряченное, уставшее тело. Казалось, она смывала всякую усталость.       Я посмотрел по сторонам. Вниз по течению, оттуда, откуда мы пришли, я заметил, как пьют из реки несколько оленей. Я затаил дыхание, любуясь их изяществом. Наверное, это была семья. Два олененка поменьше и два оленя, вернее, олениха и олень: у одно из них были рога.       Я смотрел на них, а они, казалось, меня не замечают. Чудесные существа, в них было не меньше волшебства, чем в обступавшем нас лесу. Я даже на миг ощутил укол зависти. Как хорошо им вместе! Хорошо, ведь они берегут друг друга, опекают, забавляются. Сейчас они, должно быть, пойдут спать. Они будут спать вместе, их тела согреют друг друга, они не будут замерзать на голой земле, как я...       Как хорошо быть оленем, одним из них! Иногда, нет, очень часто мне кажется, что сознание обременяет меня. Куда как проще было бы вести такую жизнь, как эти прекрасные создания.

***

      Я вернулся к Каласо. Он уже жарил крольчатину, и этот восхитительный запах расходился повсюду, дразня меня. Мои мысли вновь сводились к одному: к еде.       А мягкое мясо толстенького кролика было на удивление вкусным. Я ел с недюжинным аппетитом, не обращая никакого внимания на обильно стекавшие капли жира. Мы с Каласо жевали и наблюдали за искусным танцем огня, который с не аппетитом не меньшим, чем у нас, поедал натасканные мною ветви.       Мы ели в молчании. Затем, за неимением салфетки утерев рот предплечьем, я блаженно откинулся спиной на ствол ближайшего дерева. Запах свежей крольчатины все еще витал в воздухе, а вместе с ним и легкий дымок. Лис сидел по противоположную сторону огня, также опершись о дерево. В его лазурных глазах блуждали отблески пламени, которое неверно освещало его лицо, то вспыхивая ярче, то слегка убавляя пыл. Они придавали лицу (или морде?) Каласо задумчивое, даже мудрое выражение, вместе с тем окутывая завесой загадочности. Я вновь подумал по себя, какой он изумительный.       Установившуюся тишину нарушал лишь время от времени потрескивавший костерок. Птицы смолкли. Вода звучала где-то далеко и как-то приглушенно. Солнце зашло, и теперь огонь перед нами был единственным источником тепла и света на многие, многие мили вокруг.       Я был немало удивлен, когда Каласо подал голос:       — Так откуда ты, Беспризорник? Ты так ничего и не вспомнил.       Я отрицательно покачал головой. Если он и не заметил этого, молчание мое было ему вполне красноречивым ответом.       — Жаль... Это действительно достаточно интересно.       С этим я не мог не согласиться. Но я не располагал положительно ничем, что могло бы разрешить эту загадку и удовлетворить наше любопытство.       Внезапно мне пришла в голову мысль. Почему бы не спросить Каласо о его жизнь? Ведь я знаю о лисе и того меньше, чем он обо мне. Конечно, он вовсе не обязан был мне отвечать. Я, по правде говоря, и не ожидал от него никакого ответа. И все же я осмелился подать голос:       — А ты, Каласо... Как ты оказался в том дубовом лесу в одно время со мной?       Я побоялся проявлять большую настойчивость, а потому не стал до поры спрашивать о цели его пребывания там, что интересовало меня не меньше.       Каласо молчал, и я подумал было, что он пропустил мой вопрос мимо ушей.       — Как я там оказался? Я шел к горам, туда же, куда мы идем с тобой сейчас. Ты должен быть благодарен мне за то, что я взял тебя с собой.       Ответ прозвучал немного резко, и я подумал, что здесь явно кроется какой-то подвох. Иначе почему бы Каласо не говорить открыть? Хитрый лисенок. Вслух я, конечно, это не сказал, но произнес слова, которые совершенно не думал произнести:       — Спасибо тебе, что взял меня с собой, Каласо.       Казалось, он, как и я, совершенно не ожидал услышать это. На миг его лицо (морда?) приняла какое-то странно, совсем не понятное мне выражения, а глаза снова приобрели ничего не выражающий вид... Но лишь на миг. Затем лис улыбнулся и сказал:       — Конечно, без меня ты мог не дожить до этого вечера.       Я понурил голову, полагая, что на этой ноте наш разговор закончен и что лис прекрасно понимает, чем я ему обязан.       Мы просидели так еще долго. Огонь стал постепенно угасать, и лис подбросил еще несколько поленьев. Вечер был прохладным, обещая студеную ночь. Я поежился. Если несколько раз вставать ночью для поддержания огня, можно было надеяться, что к утру не продрогнешь совсем.       Мы начали укладываться спать. Я подался как можно ближе к огню и свернулся комочком. Накрыться было нечем, что ж. Надо быть благодарным за то, что есть.       Совершенно неожиданно ко мне подошел Каласо и, не спрашивая, улегся позади меня. По моему телу прокатилось какое-то приятное, но безотчетное чувство, которое, впрочем, изрядно меня смутило...       — Сегодня будет холодная ночь. Если мы прижмемся друг к другу, нам удастся сохранить больше тепла. К тому же у тебя, в отличие от меня, совсем нет шерсти.       Я не смел ничего сказать. Вновь ощутил сладкий, приятный трепет, отдавшийся в моей груди.       А между тем лис обнял меня и прижался. Я по-прежнему лежал комочком. Теперь ко всему прочему добавилось и чувство защищенности, и действительно стало теплее. Я ощущал его размеренное теплое дыхание на своей макушке. Одной лапкой он приобнял меня за плечо. Надо ли говорить, что я был до безумия смущен, щеки мои пылали, а я был благодарен всем богам, что не может этого видеть.       Сладкая дрема стала постепенно обволакивать мой разум, увлекая его в неверное блуждание в мире грез. Мне было тепло. Я был сыт. Рядом со мной лежал стройный, красивый Каласо. С ним я был в безопасности. Конечно, можно себе представить, какие ласковые сны я видел?       Время шло. Внезапно Каласо заговорил. Я вышел из полудремы почти сразу, внимая каждому его слову:       — У меня было племя, Беспризорник. Я был сыном сахема — вождя мирного времени. Я был выносливым и сильным, хорошо охотился, не боялся боли, был отважным воином. Я стал бы сахемом после моего отца. Но в какой-то момент...       Я затаил дыхание. Я знал: сейчас Каласо доверяет мне нечто очень сокровенное, что-то, что мучает его в последние дни, не дает покоя. Мое сердце забилось быстрее. На какой-то момент я даже ощутил, что не достоин доверия лиса, и эта мысль больно кольнула меня.       А Каласо все продолжал:       — Я осознал, что болен. Что я, всегда отличавшийся крепким здоровьем и выносливостью, болен! Можешь себе представить! Да еще и неизлечимо. Я знаю это абсолютно точно: жрецы рассказывали о подобных случаях, да и на моей памяти один славный лис погиб от этого недуга. Всем нам, его сородичам, тяжело было видеть, как некогда цветущий юноша превращается в ничтожного калеку. Мы убили его, как того требует обычай, и предали его тело огню. Дальнейшее существование изо дня в день причиняло бы ему только новые муки... Невыносимо осознавать, что меня одолела такая болезнь, что я закончу свои дни так же! Я, один из сильнейших юношей племени, его гордость, его будущее, я должен был отощать, обессилеть, а мои соплеменники смотрели бы на все это! Какой позорной была бы жалость в их глазах!       Каласо говорил, и горечь в его голосе, казалось, была всеобъемлющей. Она передавалась и мне, и ужас стал медленно растекаться по моему телу: ужас за Каласо, прекрасного, милого Каласо, у которого болезнь забирала жизнь! Боги должны были испугаться его совершенства, должны были видеть, что он вскоре станет равен им, и из страха, из зависти послали ему этот недуг... Какая вселенская, как гнусная несправедливость!       — Я не боюсь смерти, Беспризорник. Я смело встречу уготованную мне судьбу. Но я не мог, нет, не смог бы перенести этого позора! Обычай требовал от меня консумации. Моя семья подобрала мне невесту. Сильную, здоровую девушку. Как стыдно было бы ей видеть, во что превращается ее жених! Поэтому в ночь церемонии я сбежал. Это был трусливый поступок. Но я должен был сохранить остатки своей чести. Пусть лучше эта девушка думает, что я слабак, что я трус. Пусть так думает мать, пусть так думают отцы!* Но не видит, как ее жених, такой подающий надежды лис, превращается в труху.       По мере того, как Каласо выговаривал это признание, дыхание у него участилось. Он был разгневан, или опечален, или и то, и другое вместе. Я не смел обернуться и заглянуть в лазурь его глаз. Между тем Каласо не останавливался:       — Да, я сбежал. Я потерял свою честь, но не до конца. И болезнь пока не захватила мое тело целиком. Моей последней надеждой остаются горы. Священное место, где я буду просить богов оказать мне милость, сохранить мою жизнь... Да, теперь я выгляжу совсем как трус. Я говорю, что не боюсь смерти, но тем не менее возлагаю какие-то глупые надежды... Но не могу ведь я сидеть сложа руки, не могу просто смириться, что умираю не в тяжелом бою, не падаю жертвой крупного хищника, а что просто покорно жду своей кончины. Нет! Милость богов — моя последняя надежда. Жрецы не смогли помочь тому несчастному. Но священные горы — это особое место. Там боги либо будут ко мне благосклонны, либо поразят меня тотчас за наглость.       На этом он умолк. Его дыхание еще некоторое время оставалось нестройным. Я был поражен откровением Каласо и ощущал искреннее участие. Осторожно обернувшись к нему, я заглянул прямо в его бездонные, полные печали глаза. Он посмотрел на меня, но в них не промелькнуло сожаления, как это часто бывает после того, как вспылил и сказал больше, чем хотел. Я аккуратно обнял его, а он обнимал меня. Так и лежали мы оба, в обнимку, в тревожном ожидании завтрашнего дня. Мы делили друг с другом и тепло, и ту беду, которая настигла Каласо, казалось, тоже легла теперь на нас обоих.