Haegeun

***

       Юнги обвëл взглядом комнату медленно, завис ненадолго на перевëрнутом стуле, на разбросанных по полу осколках, на багрянно-красных каплях крови на полу, и усмехнулся. Чимин сжался жалким подобием человека в углу. Здесь, в темноте и холоде он выглядел особенно маленьким и слабым. Его взгляд горел паническим блеском совсем как у ребëнка.        Так глупо.        Несколько капель крови с собственных пальцев с гулким звуком упали на пол, и Юнги небрежно вытер ладони о штаны. Чимин дëрнулся от него прочь, изо всех сил вжимаясь в стену, но по факту не сдвигаясь с места. Юнги сделал шаг. Навстречу. А потом ещё один. И ещё. И...        Присел перед Чимином на корточки, чтобы взгляды их с Паком на одном уровне оказались. Мальчишка в неровном лунном свете выглядел совсем бледным и почти болезненно несчастным, и сердце у Юнги на миг дрогнуло. Отчего то захотелось провести по щеке его с нежностью, а после притянуть к себе, успокоить.        Но Чимин прошептал хрипло:        — Отойди... — и навождение исчезло будто и не было. Юнги нахмурился, но так ничего и не сказал. Его молчание на мальчишку явно действовало хуже любых криков, он дышал через раз и максимально медленно. Его грудная клетка вздымалась судорожно под футболкой Юнги.        На мгновение, но Мин засмотрелся на это. Он засмотрелся на Чимина. Засмотрелся на хрупкую нежность его движений.        — Зачем? — и отчего-то в голосе собственном Юнги заметил насмешку. Он хотел не этого, но яд сам стекал с губ. Словно пелена перед глазами стоял перевëрнутый кулер с рыбкой. Словно пугающее наваждение перед глазами стояла их с Агустом старая квартира. Переломанная мебель, разбитая посуда, труп отца в ванной, голос Агуста... Холодный и чуть усталый.        — Нужно затащить его в ванну и залить ледяной водой        Юнги вздрогнул, и губы его растянулись в усмешке.        — Вдруг я хочу тебя согреть? Всё таки ты тут ни херовый такой холодильник устроил — Чимин сглатывает вязкую слюну, а Юнги опирается руками о стену по обе стороны от его головы. Стирает напрочь пути отступления... Он видит, как в глазах у Чимина начинают скапливаться слëзы, но перед глазами его стоит Хосок. Голый и разбитый, украшенный синяками как шелками.        Хосок, который шепчет ему беззвучно: "помоги"...        И вся та злость, что Агусту столько лет была предназначена вырывается из него вместе со словами. Юнги не властен над ней, он пытается остановиться, признаëт, что не прав, но... Но слова не на долго застревают в глотке, а после повисают в воздухе.        — Чего же ты плачешь, шлюшка? Неужели больно? — и Чимин всхлипывает, тут же испуганно закрывая руками рот. Он пытается остановиться, глотает слëзы, но всё равно скулит жалобно, сжимаясь и борясь с отчаянием. А Юнги смотрит на то, как дрожат его плечи и чувствует, как что-то в нëм рушится.

***

       Чимин выходит из комнаты под утро. Он тихой тенью пробирается в ванну и сидит там... Долго. Бессонница до сих пор не даëт Юнги покоя, но он упорно валяется на диване, плотно сомкнув веки. Несмотря на это, слух улавливает каждое движение, а воображение во всех красках рисует Пака. Кожа его должно быть посерела от переживаний и усталости, под глазами залегли тени.        Несмотря на это, Чимин продолжает казаться воспалëнному сознанию красивым. Почти фарфоровым. Юнги стонет в шершавую обивку и жмурится до цветных пятен. Неправильность ситуации бьëт по мозгам, вызывая под кожей раздражающий зуд. Юнги не мог есть. Не мог спать. Не мог дышать спокойно.        Всё. Шло. Не. Так.        За стеной раздался грохот, от которого тело, привыкшее бежать и защищаться, напряглось и проснулось окончательно. Юнги вспомнил, что верхняя полка в ванне отлетает время от времени и четырхнулся.        Нормально не было.        Юнги лëг назад на диван и уставился в окно. Из комнаты тянуло морозом и сыростью. Из окна на Юнги, брезгливо щурясь, смотрел рассвет. Его неясные мазки напоминали краски в палитре. Юнги вспомнил, как мама учила их с братом рисовать вечерами. В сердце неприятно кольнуло и Юнги отвëл взгляд.        На стене у двери остался отпечаток его кровавой ладони. Не чëткий и устрашающий он смотрелся здесь одновременно нелепо и хорошо. Словно всегда существовал. Возможно, ему не стоило пить. Возможно, ему стоило доверить допрос Хосоку. Возможно ему...        Он точно где-то ошибся.        Чимин вышел почти через час. На нëм была кофта Юнги. Чëрная, с высоким воротом и растянутыми рукавами. Мин вяло отметил, что не носил её с... Не носил. Чимин вышел. И сразу пересëкся с Юнги взглядом. Замер. Сглотнул. Нахмурился. Вздëрнул подбородок выше, прошëл мимо с вызовом. Чимин вëл себя как избалованный ребëнок и этим раздражал.

***

       Чимин пьëт кофе на кухне, растворимая дрянь противно скрипит на его зубах, и Юнги морщится. Мин останавливается в проëме, только сейчас вспоминая, что второй стул всë ещё валяется в комнате. Заходить туда не хочется, там на полу осколки вины, а в воздухе сплошная дрянь из воспоминаний. Возможно, если бы Юнги был хоть немного смелее, он бы признался себе в своëм вязком страхе, но пока он лишь упрямо мотает головой из стороны в сторону.        Чимин смотрит на него недовольно и абсолютно недоверчиво, словно Юнги тигр, готовящийся к прыжку. У старшего сейчас недостаточно моральных сил на споры, в последнее время нервы его шалят и бунтуют, а нескончаемое напряжение скапливается внутри, скручивается словно пружина, вот вот готовая разорвать на куски.        — Чего пялишься? — Чимин фыркает в кружку, как то до боли знакомо дëргая бровью в легком пренебрежении. На месте его снова виднеется Агуст. Эта усмешка, эта мимика... Это так похоже на брата...        — Встречный вопрос, господин — от его дерзости бессмысленной Юнги дëргается, и руки его чешеться от желания вцепится мальчишке в глотку. Всё внутри бурлит. С каждым его взглядом, с каждым его словом всё сильнее, Юнги устал, но ему нет ни покоя, ни передышки.        — Ты сегодня чистил зубы вместо пасты ядом или на твоë ахуенно дружелюбное настроение повлияло кофе? — Чимин щурится, сильнее сжимая кружку пальцами. Его взгляд становится злее, отчаяннее. Словно раненный зверь, он готов бросаться в бой и кусать за руки. Юнги буквально физически ощущает, как отчаянно он старается держать себя на коротком поводке.        — Агуст должн был уже вернуться из Пусана, а я, вместо того, чтобы встречать его, вынужден торчать в квартире с психом. Ты уверен, что та горькая дрянь, которую ты используешь вместо пасты, это главная моя проблема? — Юнги невольно сжал кулаки. Разговоры о брате всегда действовали на него словно красная тряпка на быка.        Лишь мысль о том, что кто-то мог любить его выворачивала душу наизнанку, ломала рëбра, заставляла тошноту подкатить к горлу. Взгляд Чимина был больным. Слова Чимина были чумой. Юнги чувствовал, как эта дрянь сводила его с ума. Лишала воли к сопротивлению.        — Я зайду позже — он разворачивается, чтобы уйти прочь, а Чимин в порыве чувств вскакивает из-за стола и кричит, словно обиженный ребëнок в след.        — Он спасëт меня, слышишь! Спасëт...

***

       Юнги вернулся домой поздно. Вечер выпускного высосал из него все силы, он был пьян от свободы и дешëвого вина. Вместо смокинга на нëм была отцовская ветровка а вместо туфлей выпачканные в грязи кеды... В тот вечер, после официальной вечеринки им с друзьями пришла в голову офигенная идея отправиться на прогулку.        Юнги был пьян, море было ему по колено, все препятствия виделись ничтожными. Они завалились в заброшку, которую один из одноклассников всегда называл своей тайной берлогой. Там много пили, смеялись и вроде как звонили в секс по телефону по громкой связи. Юнги помнит, что мозги его в тот вечер атрофировались настолько, что исчезновение нелюдимого брата он не заметил.        В отличии от него, на официальную часть Агуст припëрся в костюме. Под пиджаком у него была белоснежная рубашка, на которую одноклассники посматривали с добродушными смешками. Все знали, что Агуст тот ещё мажор. К тому же мизантроп. К тому же гений аутсайдер. Никто не удивился, когда он исчез с праздника.        И Юнги не удивился. Не заподозрил. Не забил тревогу. Он был слишком счастлив от открывшихся перед ним перспектив. Несмотря на то, что всю жизнь он провёл в нищете на окраинах Тэгу, Мин всегда был тем ещё мечтателем. Он никогда не скрывал того, что собирается переехать в столицу и заняться музыкой.        Продюсирование манило его, занимало мысли и лишало сна. Юнги не мог дождаться выпускного и даже пару раз порывался бросить учëбу. Но отец настоял на получении школьного диплома. Он не был в состоянии дать им с братом большего, а потому Юнги не смог отказаться. Их отец не был идеальным. Он пил, пропадал на работе, но он любил их.        Собранная сумка ожидала Юнги дома. Мечты и вера в лучшее была распихана небрежно по карманам джинс. Эта неделя должна была стать его последней в Тэгу. Нужно было столько успеть! Оторваться на полную, попрощаться с отцом, с Агустом, с Хосоком. Нужно было хорошенько подшутить над профессором Ли, выбить долг из придурка Донмина...        Но всё это могло подождать до завтра, потому что вечер выпускного Юнги хотел оставить только для себя одного. Он хотел отдохнуть и наполнить лëгкие счастьем, а потому отрываются как в последний раз, забивая на последствия        Юнги вернулся домой поздно. На его удивление, на кухне ещё горел свет. Нахмурившись, Мин стянул в коридоре кеды, небрежно наступая на пятки. Из-за закрытой двери раздавались тихие но уверенные голоса. Это насторожило Юнги, и пусть алкоголя в его крови было слишком много, чтобы задумываться о последствиях, он уже тогда, в тëмном и грязном коридоре понял, что жизнь его никогда уже не будет прежней.        По иронии судьбы, он умудрился споткнуться о свою дорожную сумку и чуть не упасть. Ноги заплетались, а тело ощущалось чужим и неповоротливым, но Юнги заставил себя дойти до кухни и открыть дверь.        Агуст был внутри. Он всё ещё был в своëм дорогущем костюме, только теперь на запястье его красовались серебряные часы. Юнги нахмурился. Вместе с Агустом за их столом сидело несколько мужчин. Все они выглядели ухоженными и серьëзными. Все в костюмах, все с часами. Юнги чувствовал себя словно в глупом фильме про мафию или секретных агентов.        Ещё до того, как он успел осознать ситуацию до конца, ему стало страшно. Агуст встретился с ним взглядом и улыбнулся холодно.        — Господа, это Юнги, мой младший брат...

***

       — Никто не виноват в том, что тебя невозможно любить, Юнги — голос Чимина усталый, но уверенный, он смотрит хмуро со слепой верой в глазах. — Никто не виноват, что ты ведëшь себя как настоящее чудовище... — Юнги усмехнулся и зажал сигарету губами.        Он знал, что мальчишка сорвëтся скоро, чувствовал кожей. Чимин почти не спал, почти не ел, и в каждом движении его был молчаливый вызов. Но он не просил о помощи, а Юнги ничего не предлагал. Не обещал. Не просил.        Холод из разбитого окна окутывал их двоих, утягивая в пучину горькой ненависти. И они падали бездумно, даже не пытаясь вырваться. Что ж, Юнги свои тормоза потерял уже давно. Он не боялся падения. Он боялся взрыва. В последнее время сучка брата стала оказывать на него слишком сильное влияние.        Чимин не был в порядке, а Юнги не мог не думать об этом. Весь его мир словно схлопнулся до одной единственной квартиры. Чимин раздражал его каждым своим движением. У него были взгляды Агуста. Повадки Агуста. Его высокомерный взгляд. Но Чимин был светом. У него кожа была мягкая-мягкая, движения аккуратные, а взгляды тëплые. И этот контраст сводил с ума.        Чимин был трусом и шлюхой. Был грязью под ногами Юнги. Его хотелось выбросить, утопить как котëнка. Чимин был маленьким и хрупким, его хотелось прижать к груди, приласкать, успокоить.        — Если бы ты мог просто поговорить с ним, выслушать...        Юнги ненавидел Чимина каждой клеточкой своего тела, каждым своим нервом. Чимин ненавидел Юнги до звëздочек перед глазами и пелены ярости. Юнги ненавидел, когда Чимин смотрел на него так, словно он всегда прав. Юнги правда не выносил поражений, в этом они с братом были до безумия похожи. Всё или ничего. Пан или пропал.        Юнги был готов смеяться в лицо опасности, но лица опасности пока не видел, не знал. Он слышал Чимина. Он чувствовал на физическом уровне его усталость. Это было не так, не то. Юнги вздохнул и лениво потянулся за зажигалкой.        На секунду захотелось спалить тут всё, чтобы горящая плоть стала единственным поводом для беспокойства.        — Поговорить? — и слова эти горчат сильнее любого дыма. Юнги упивается своими эмоциями, они бурлят внутри, они разрывают изнутри и диктуют свои правила. Юнги хочется стукнуть хорошенькую голову Чимина об стену несколько раз. Хочется, чтобы Пак запомнил этот урок до конца своих дней, но Юнги старается. Он выдыхает дым и держит себя в узде.        — С Агустом? Не смеши. Не заставляй меня добавлять ещё один пункт в копилку твоей никчемности.        Чимин сглатывает и вскидывает подбородок вверх. Он не выглядит уверенно но выглядит решительно. Юнги гадает, сможет ли в этот раз Чимин дойти до конца. Они ходят вокруг да около уже несколько дней Чимин выводит, дерзит, кричит и плачет. Он ведëт себя невыносимо, и иногда Юнги кажется, что Чимин проверяет его на прочность. Говорит ему: "давай, чудище, действуй"        Юнги действовать не хочет, а вот сжать изо всех сил пальцы на его глотке...        Но приходится выдохнуть и постараться очистить мысли. В его взгляде, видимо, слишком много правды, потому что Чимин отступает на полшага, и в глазах его снова читается страх. Неисправимый. Он снова пасует, беспокоясь за свою ухоженную шкуру.        Юнги щурится от едкого дыма. Чимин нервно облизывает пухлые губы. Всё прекрасно. Всё прекрасно настолько, что Юнги хочется рассмеяться и назвать себя самым радушным хозяином и самым чутким парнем в одном флаконе. Жить с подстилкой брата в одной квартире. Пить кофе из одной кружки. Терпеть бесконечные истерики и срывы.        Всё это выглядит странно и незнакомо. Юнги ступает на новую для себя территорию, и каждый метр этого пространства минному полю подобен. Юнги в одиночку отсюда не выбраться. А Чимин, словно в насмешку, в месть за собственное горе, не желает ему помогать. Топит глубже. Путает мысли.        — Твоë отрицание проблемы — отвратительно. У тебя всегда все вокруг виноваты. Я, Агуст. Ты — трус, Юнги, не я.        — Заткнись — Юнги шипит сквозь зубы. В нëм слишком много эмоций, чтобы поступать здраво. Он никогда не обладал терпением Агуста. Никогда не обладал его хладнокровием. Никогда не умел бороться любой ценой.        — Ну уж нет, Юнги, ты меня выслушаешь! Ты эгоист, извращенец и хам. Но в своих мечтах ты герой, правда? И если это правда так, то какого хера я всё ещё заперт в этой чëртовой кв...        Юнги бьёт его даже для самого себя неожиданно, просто хватает за грудки и наносит один быстрый, чëткий удар. Чимин замолкает на полуслове. Его набирающая обороты истерика тут же сходит на нет, но Юнги это не радует. Чимин дëргается прочь, вырываясь. Юнги как-то неожиданно для себя осознаëт, что боится не меньше.        Он не бьёт невинных.        Он не насилует.        Не унижает слабых.        С Чимином всё идëт как-то не так. Чимин в его голове наводит свои порядки. Жестокие. Кровавые. Юнги почти хочется, чтобы Агуст нашëл его и пристрелил как вшивую дворнягу. Но брат отчего-то, не торопится.        И Юнги хочется выть от бессилия. Чимин, почувствовав как ослабела хватка на кофте, вырывается и, трусливо поджав хвост, скрывается в комнате. Юнги устало падает задницей на диван. Он чувствует себя слишком опустошенным, чтобы продолжать или бороться. Его костяшки ноют, горят от неправильности ситуации.        Юнги прикрывает глаза.

***

       Несколько часов одиночества сводят Юнги с ума, хотя раньше его никогда не беспокоили подобные мелочи. Это был ужасный знак. Мин чувствовал, как что-то внутри него неуловимо перестраивалось, менялось. Это было больно. Он притянул к себе телефон и по памяти набрал номер Хосока. Но сбросил и прикрыл глаза.        Это была его проблема. Его ошибка. Агуст всегда твердил, что Юнги не хватает уверенности, не хватает хладнокровия. Но, оборачиваясь назад, Юнги видел кровавый след. Но подходя к зеркалу, Юнги видел монстра. Такого же кровожадного как и брат. Они стоили друг друга. Они были чудовищами, и Юнги ужасался тому, что не замечал этого ранее.        Но эти несколько часов одиночества очистили голову и неплохо встряхнули все его убеждения. Юнги не был уверен в том, что у него хватит сил признаться. Хватит исправится или смириться, но он надеялся на то, что у него хватит сил просто извиниться.        В комнате было очень холодно. Юнги кинул мимолëтный взгляд на окно и усмехнулся, осколки валялись всë там же, лишь были лениво скиданы в одну общую кучу. Чимин сидел в своëм углу на полу. Ноги его были плотно закутанны в одеяло. Он нацепил на себя чëрную толстовку с надписью: "death", которую Юнги купил на дворовой распродаже.        Чëрный был ему к лицу. Мин усмехнулся и прошëл глубже в комнату. Прошëл к Чимину. Он сел рядом, так близко, что локтëм случайно ударил его под рëбра. В отместку Пак незамедлительно толкнул его в предплечье, но Юнги не разозлился. Он сам себя не понимал. В груди его продолжали рушиться столь тщательно возводимые стены.        Чимин кинул на Юнги опасливый взгляд из под бровей, но не прогнал. Хотя возможно, испугался просто. Юнги не был уверен.        — Держи — старший протянул ему бутылку дешëвого пива, Чимин взял не задумываясь. Мин фыркнул. — Значит кофе только зерновой, а пиво по акции не пугает? — Чимин прищурился.        — Ты пришëл поиздеваться? — Юнги неопределённо повëл плечом, из-за чего снова прикоснулся украдкой.        — Вовсе нет        — Тогда прекрати, наконец, издеваться, и в следующий раз принеси красное полусладкое.        — Не слишком ли много команд для сучки, м? — Юнги растянул губы в усмешке, а Чимин сильнее нахмурился, шутку явно не разделив.        — Я тебя сейчас ударю, понял? — Юнги улыбнулся. Отчего-то ему стало дышаться легче.