Haegeun

***

       Чимин был безбожно пьян, и глаза его в неровном свете горели сумасшедшим блеском.        — Мы с ним сильно поссорились в тот вечер... — Юнги нахмурился и поднял на младшего усталый взгляд. Разговоры по душам были явно не тем, в чëм он нуждался, но что-то в нëм всë никак не могло решиться и прервать Пака. Чимин продолжил, словно бы не заметив чужих метаний. Его собственный взгляд был задумчивым и вымученным. Он выглядел так, словно был на грани.        — Мы с Агустом постоянно ссорились в последнее время. — Юнги захотелось усмехнуться со всем доступным ему сарказмом, но он сдержался. — Не пойми меня не правильно, Агуст никогда не был образцом нежности, но в последнее время... Он пугал меня, знаешь? Я смотрел и не узнавал его. — Чимин притянул коленки ближе к груди и всхлипнул тихо — До липкой дрожи...        Юнги прикрыл глаза и откинул голову назад, из-за чего затылок его глухо ударился о стену.        — Не могу сказать, что удивлëн. Этот гавнюк никогда не был адекватным человеком — Чимин посмотрел на него. В его взгляде было столько отчаянной мольбы, что Юнги едва заставил себя сделать вдох. Это не было чем то нормальным. Он был болен, и его реакция на Чимина доказывала это как ничто другое.        — Почему ты его так ненавидишь?        Что-то страшное, что-то тëмное пробуждалось в нëм, когда взгляды их пересекались, а кожа соприкасалась с кожей.        Это что-то подталкивало Юнги на поступки, на которые он бы никогда ранее не смог решиться. Алкоголь ударил ему в голову, а глаза Чимина усыпили бдительность. Эта двойная атака пробудила в сердце давно позабытую потребность в искренности. Она же Юнги окончательно разрушила.        — Это произошло на выпускном... — невольно, Мин погрузтлся в липкие объятия воспоминанмй. Далëких и слишком удушающих — Точнее, это на выпускном закончилось. — и хотя Юнги не видел этого, он чувствовал, как взгляд Чимина становится гуще, ощутимее. Юнги чувствовал как весь тот груз, что он нëс на себе последние... Много... Слишком много лет, чтобы помнить точно.        Он чувствовал, как этот груз уходит. И как бы он не хотел остановиться, он уже не мог сделать этого. Его разум больше не мог контролировать этого. Его боль... Она вышла из берегов и охватило всë вокруг библейским потопом. Это было мерзко, но было фактом.        Юнги сломался.        — Я вернулся с вечеринки под утро. Я был молод, пьян и безбашенен. Я подозревал, что с братом что-то происходит, но... Но я не хотел верить в это. Мне казалось, что пропасть между нами всегда была слишком непреодолимой для того, чтобы стать ещё больше — Юнги замолчал, потому что слова вдруг выбили из него весь кислород.        Потому что он вновь стал испуганным мальчишкой, увидевшим на своей кухне играющих в покер бандитов.        Юнги приоткрыл глаза и увидел, что Чимин всё ещё смотрит на него с лëгким прищуром. Его голова была чуть склонена к плечу для удобства. Он молчал как-то слишком понимающе, и Юнги почти ненавидел его то, что был ему благодарен.        — Я ошибся. Я не знаю как давно он крутился во всëм этом дерьме, но в то утро я нашëл своего мëртвого отца в ванной. Агуст сказал, что это было предупреждение. Им было что-то от него нужно. От Агуста. И я был так напуган, что мне было плевать, что. — Юнги снова взял тайм аут. Разговор оказался для него слишком тяжëлым. Но вместе с этим Мин чувствовал, как получает извращëнное удовольствие. Он сам себе казался психопатом, но не мог ничего с этим поделать. Уже нет.        Слова лились из его рта сами.        — Агуст сказал, что во всём разберëтся... Но не разобрался. Спустя неделю они похитили моего... Нет, нашего лучше друга. Они пытали его. Присылали его ногти в подарочных коробках два раза в день. Я был в панике, а Агуст... Агуст исчез. Я звонил ему, но он не брал трубку. Я искал его. Искал Хосока. Но те люди словно сквозь землю провалились. Я остался один.        Юнги щурится от того, как нещадно щиплет его отвыкшие от слëз глаза. Юнги в отчаянии. И ему хочется сказать ещё так много всего. Ему хочется рассказать о том, как он вернул Хосока. Как выхаживал его. Как скрывался от врагов брата и дрался на улицах, чтобы выжить. Он хотел рассказать о том, как...        — Агуст был тебе нужен... — и Юнги теряется, поднимая на младшего шокированный взгляд.        — Что?        — Ты злишься потому, что в то время Агуст был нужен тебе как никогда, но его не было. Никого не было — и Юнги молчит. Его шокированный взгляд цепляется за внимательный Чимина, и Мин тонет. Ему кажется, что он застрял в дëгте. Что вязкая субстанция давит на грудь. Тянет на дно. Что его сил никогда не хватит на то, чтобы выбраться.        И Юнги так отчаянно хочется завыть раненым зверем, выпустить наконец всю эту глупую боль, что копилась в нëм всё это время... Так хочется, что он почти жалеет о том, что слëзы всё никак не могут сорваться с ресниц.        — Это бред.        — Это трусость. Твоë отрицание — трусость — и Юнги срывается. Алкоголь, отчаяние и гнев действуют на него словно удушающая пелена перед глазами. Прежде чем осознать свои действия, он хватает Пака за грудки и несколько раз со всей силы бьёт его тело о стену. Чимин шипит, но не сопротивляется. Его взгляд становится на удивление упрямым и твëрдым.        Это не помогает Юнги успокоиться.        — Я не собираюсь выслушивать это от человека, который готов перед любым раздвинуть ноги! — Чимин в раздражении скидывает с себя его руки и грубо толкает в сторону. Для пьяной неженки толчок выходит сильным, и Юнги, потеряв равновесие, заваливается на пол.        — А по твоему лучше сдохнуть, да?! У вас у сильных всё так просто. Честь. Достоинство. У вас секс — это грязь. Но какого чëрта вы считаете, что подохнуть из-за каприза какого-то психа — это достойно?! Какое право ты имеешь судить меня, а?        — А ты? — Чимин на миг замирает, а после со смехом закрывает лицо руками. Его плечи дрожат от смеси хохота и рыданий, а Юнги любуется на его маленькие, почти детские ладошки, и думает о том, что алкоголь с адреналином сделали решающий ход в этой маленькой истерике.        Чимин не может успокоиться долго, но Юнги не тревожит его. Он чувствует, что загнал младшего в своеобразный кокон из боли. Он не уверен в том, что должен делать и чувствовать. Его тошнит. И это настолько сентиментально и глупо, что снова хочется удавиться.        Даже после того, как Чимин успокоился, они не возобновили разговор. Дали друг другу ещё несколько секунд на передышку. Но Юнги, к своему удивлению, не выдержал первым. Мыслей и противоречий в его голове было так много, что они не могли остаться неуслышанными и жаждали выхода.        — Я ни в ком не нуждаюсь...        — Чимин усмехается, а Юнги впервые чувствует себя уязвимой сторонрй в споре, потому что ему горько и больно. От Чимина. От правды. От себя.        — Ты нуждаешься в разговоре        — Нет...        — В объяснениях        — Прекрати...        — В извинениях — Юнги обессилено молчит. — Ты нуждаешься в нëм, Юнги, и знаешь, чтобы не случилось, кто бы не выиграл в вашей глупой войне, ты должен, слышишь? Ты обязан выслушать его, потому что всегда важно знать всю правду.        — Ни одна правда не сможет изменить прошлого... — Чимин устало выдыхает и пару секунд молчит.        — Я сам старший брат, знаешь? И... Ну... Мой брат ненавидел меня. Буквально. Я никогда не был образцом для подражания. А мои отношения... Он тоже считал меня шлюхой... Все считают. Но мы поговорили. Мы смогли сделать это, Юнги. И знаешь, мы смогли понять друг друга. — Юнги молчит. Он болью Чимина давится словно разбросанным по полу битым стеклом.        Сегодня, он смотрит на Чимина по другому. Он маленький, но сильнее чем кажется. Он тот, кем Юнги быть не смог. Тот, кто Агуста смог заинтересовать. И Юнги тошнит от этого осознания так сильно, что кружится голова. Но вместе с этим, он чувствует как внутри всë трепещет от непередаваемой нежности.        Он чувствует непреодолимое желание Чимина обнять. Сдать его нежные запястья, ещё лучше, переплести пальцы. Да так и остаться. И это так странно, так неправильно для него, что в мозгу вибрирует от негодования и ненависти с себе.        — Я верю, что вы сможете поговорить, и хотя между вами ничего не будет просто, вы любите друг друга, правда же? — Юнги хмыкает себе под нос. Он вскакивает на ноги даже для самого себя неожиданно, хватает Чимина за запястье и тянет настойчиво вверх.        — Пойдëм...

***

             Чимин не сопротивлялся, когда Юнги тащил его за руку вниз. Не сопротивлялся, когда старший грубо толкнул его на пассажирское сиденье своей машины. Чимин сделал осторожный вдох полной грудью, и вместе с запахами хвои и мяты, он ощутил фантомную головную боль.        Вечер похищения словно что-то осязаемое всплыл в голове, и Чимину захотелось рассмеяться от того, как же всё это было похоже и одновременно по другому. Но он был слишком пьян, чтобы думать. А ещё у него совсем не осталось сил на сопротивление.        Юнги выжал сцепление, включил первую передачу и плавно выехал с парковки. Из под полуприкрытых век Чимин наблюдал за тем, как смазываются в его собственном сознании огни ночного города. Как словно звездопад они отпечатываются в искаженном пивом сознании.        Чимин должен был думать о побеге, он пытался заставить себя бояться и дрожать, но сердце оставалось глухо к его мольбам. С Юнги было совсем не так как с Агустом, и несмотря на то, что у них было одинаковое лицо, их присутствие ощущалось слишком по разному. Этот факт, а ещё удар по голове и перманентное состояние шока, кажется, что-то у Чимина в голове повредило.        Он смотрел на Юнги, и уже не мог чëтко осознать, что конкретно чувствует. Он хотел домой к маме и брату. Он хотел к Агусту в их роскошный пятизвёздочный отель. Он хотел остаться. И несмотря на то, что каждая секунда с Юнги была подобна бешенным танцам на углях, он был почти не против.        Извращëнное удовольствие, поселившееся в его груди разрасталась из маленькой искры страсти словно пожар. Неизвестность пугала. Чимин знал, что его бросили. Он знал, что его использовали. Но он не знал, что из этого было хуже. Огонь и лëд обхватили его с двух сторон тисками, заставляя сделать выбор, который Чимин сделать уже не мог.        Он запутался. Он устал. Адреналин бурлил в его крови быстрой горной речкой, лишая покоя и остатков здравомыслия. Лишая возможности дышать полной грудью.        Но вот Юнги разогнался до ста пятидесяти, и Чимин забыл обо всём остальном. Восторг захватил его мысли и на миг, но ему захотелось высунуться в окно и закричать что есть мочи. Он хотел наконец стать услышанным. Он хотел, чтобы весь этот непонятный ему сгусток чувств, скопившейся в груди, взорвался. Вышел на волю смесью конфетти и гноя...        И Чимин рассмеялся от иррационального счастья. Услышав его смех, Юнги уверено сжал бедро Пака своими длинными, сильными пальцами. Чимин не был против. Он дышал иллюзией свободы полной грудью, и страх скорости, воспоминания о недавней аварии, руки Юнги, измазанные кровью, всё это подталкивало его к мыслям о смерти.        Чимин ещё никогда не ощущал её так близко. Быть может, только когда Юнги угрожал ему пистолетом. Но это не было важно. Предчувствие смерти почему то заставляло Чимина чувствовать себя настолько свободным, что все остальные эмоции стирались из его сознании под гнëтом неизведанной лëгкости.        И он, верно, был болен, но это было так хорошо, что Чимин в блаженстве прикрыл глаза и позволил себе насладиться происходящим.

***

       Кажется, Юнги был слишком пьян, чтобы думать. Разговор с Чимином что-то в нëм окончательно переломал. И Мин почти чувствовал, как в оглушающим хрустом сломался хребет его убеждений об изящное колено Пака.        Юнги точно был слишком пьян, чтобы думать. Откровения опьянили его, нежный голос Чимина свëл с ума и довëл до точки невозврата. Иначе Мин не может найти себе оправданий. Не может объяснить себе, почему так сильно наслаждается чужим смехом. Почему так ревностно ловит каждый чужой вдох.        Иначе он не может объяснить себе, зачем притащил Чимина к тому самому складу, который они с ребятами разнесли пару дней назад. Юнги не хочет думать о том, как будет объяснять это Хосоку. Он не хочет думать о том, как безрассудно было бросится в омут с головой.        Но когда машина, шурша колëсами по гравию, остановилась у дверей, Юнги окончательно позабыл обо всём. Что волновало его до этого? Что тревожило душу? Что заставляло сопротивляться?        Юнги смотрел в пьяные от эмоций глаза Чимина, вглядывался в его шальную улыбку, и что-то в нëм клинило. Трещало по швам. Его личность, его приоритеты, его мечты и цели, всё это казалось таким глупым, неважным. Таким чужим. И только глупый мальчишка Агуста имел значение.        Только он...        — Что мы делаем здесь? — спросил Чимин, не твëрдой походкой выбираясь из машины и подходя ближе. Сам себя не понимая, Юнги почувствовал умиротворение.        — Дышим свежим воздухом        — Это место выглядит не так уж и романтично        — Ну извини, что мы сейчас не в каком-нибудь хитровыебанном саду на крыше высотки, Сучка, к тому же, мы вроде как не на свиданке здесь — Юнги фыркает пренебрежительно, но Чимин смотрит на него своими тëмными словно космос глазами и спрашивает словно стреляет в упор.        — Разве?        И Юнги убит. Юнги навылет. Юнги в агонии. Юнги в...        ...любви?...        Но он зачëсывает небрежным движением чëлку назад и скалится. Скалится больно. Скалится резко. Чтобы Чимина убедить, чтобы самого себя убедить в том, что ничего не происходит. Он прежний и он в порядке. Ему Пак Чимин никто. Красивая кукла с обложки журнала....        Он молчит, и что-то странное происходит с воздухом, потому что вселенные взрываются между их глазами. Потому что безумие тугой пружиной стягивается внизу живота, а напряжение сгущает всё вокруг предчувствием чего-то пугающего.        — Тогда зачем мы здесь?       — Чтобы сделать кое-что очень глупое — запястье Чимина в ладони Юнги ощущается правильно и приятно. Чимин следует за ним покорно и тихо. И раскаленный докрасна металл течëт у Юнги по венам вместо крови, когда он осознает, как остро и как необходимо ощущается покорность Чимина...        На складе темно и сыро. Но Юнги рад, что кровь больше не хлюпает под их ногами. Он приказал оставить деньги здесь, потому что ему ничего более от Агуста не нужно. Ничего кроме смерти.        Деньги Агуста воняют как гнилой труп их отца. И Юнги как сейчас помнит, как закапывал отца ночью в лесу, словно какую-то сдохшую кошку. Он помнит, как всё ещё подрагивающий от боли Хосок держал фонарик, и свет от его тремора получался неровным. Юнги помнит, как каждый раз вонзая лопату в землю, клялся себе в том, что отомстит.        Через день. Через месяц. Через десять лет.        Юнги догонит Агуста, и тогда брату уже не удастся так виртуозно скрыться.        Юнги решается. Они с Чимином проходят в глубь склада, туда, где хранились сейфы. Чимин выдыхает растерянно и переплетает их с Юнги пальцы. Юнги чувствует, как от действия этого мурашки расползаются по его коже, но не сопротивляется.        Он безжалостно чиркает спичкой, и в следующую секунду гора денег вспыхивает словно осенняя листва. Потихоньку пламя разгорается, и Юнги начинает чувствовать на своëм лице жар. Он улыбается, едва-едва ощущая, как Чимин сжимает его руку сильнее.        Это так глупо, но смотря на огонь, пожирающий труды брата, Юнги чувствует, как отпускает, как ему становится легче дышать. Словно что-то так долго причинившее боль лопнуло.        И настаëт очередь Юнги смеяться. До хрипа...

***

       Чимин целует его первым. Его губы горькие, Юнги чувствует осевший на них вкус дыма, но всё равно не может оторваться. Чимин манит его. Чимин играет с ним. Чимин меняет его под себя. А Юнги уже не может снять с своей шеи этот поводок. Уже нет.        А потому он целует тоже. Глубоко, жадно, исследуя его рот языком, заставляя задыхаться от нехватки воздуха.        На заднем сиденье очень тесно, но Чимин всё равно тянет его к себе за шею. Его дыхание глубокое и сбитое. Его губы блестят от слюны, а щëки от злых слëз. Его глаза пылают смесью ненависти, алкоголя и адреналина. В его глазах отражаются всполохи горящего склада.        Юнги хочет его всего. Хочет, даже когда Чимин царапает его плечи, когда смотрит злобно и отчаянно одновременно. Когда кусает за губу так сильно, что пускает кровь. Когда шепчет устало в самые губы.        — Ненавижу... Вас обоих... — А потом переходит на истеричные всхлипы — Господи... Как же я вас ненавижу.        Юнги хочет его любым, и ему не важно, что будет дальше. Ему не важно, что чувствует по этому поводу Чимин. Он даже не помнит о том, что брат идëт за ним. Его разум блуждает где-то в сотнях тысяч своих глупых иллюзий. И Юнги расцеловывает ему шею. Лижет впадинку меж ключицами.        Чимину так безумно сильно идëт чëрный. Чимину так безумно сильно идут растрëпанные волосы и этот до боли живой взгляд. Чимину так сильно идëт существовать. Так сильно — быть в руках Юнги. Быть маленьким и податливым. Быть кусачим и грубым. Быть собой...        Чимин зарывается пальцами Юнги в волосы, сжимает их у корней и тянет назад. И в этом простом жесте столько власти. Столько нерастраченной силы, что Юнги едва удаëтся сдержать свою дрожь. Он хочет знать, был ли Чимин таким же с Агустом. Подстраивался ли под его руки так рьяно. Сопротивлялся ли так упрямо.        Смотрел ли когда-нибудь также прямо в глаза...        То, что сейчас между ними происходит неправильно. Юнги наслаждается его голой кожей, скользит ладонями по бëдрам, чувствует его жар, но не знает, кого именно Чимин видит перед собой. Он не знает, хочет ли услышать ответ. Не знает, хочет ли продолжать дальше. Но страсть в нëм кипит почти так же сильно, как и кровь.        Юнги просто не может остановится сейчас, не может Чимином надышаться....