Простолюдинка и принцесса

      Остывал пыл сражения, и вместе с ним, казалось, ослабевала и моя решительность, а с ней — и способность действовать.       Больше всего хотелось просто закрыть глаза, — но чутьё подсказывало мне, что как раз-таки закрывать глаза и нельзя. Хватит здесь и без меня тех, кто или лежит с закрытыми глазами, или просто в непонятном состоянии, хотя бы психологически.       А всё же, как так получилось, что «папаша» кого-то в подвале запер, и никто его пленника не хватился, никто не освободил его раньше, и не искал — и по самому Эмбри и нельзя было сказать, что он на такое был способен?       «Ну, ни у кого ещё на лбу не было написано, на что он способен, а на что — нет. — ехидно сказал внутренний голос — Зато теперь ты точно знаешь, кто он такой. А всё сразу можно только в книжках прочитать. Но и там то же самое: читатель уже всё знает или догадался — а герой и понятия не имеет, что там давно известно всем остальным.»       Ну, написано — не написано, а оставаться здесь и ждать непойми чего было нельзя. И смерти подобно, хоть и не моей, что ещё хуже — и просто глупо и бесперспективно. Надо действовать, — делать хоть что-то, через «не могу», через «нет сил» и через невозможное. А самое трудное будет — действовать через «не умею» и «не знаю».       «Как бы здесь сейчас кое-что другое не остыло. — то ли шепнул, то ли прорычал внутренний голос. — Нашла время, чтобы девицу в беде изображать! А ведь, когда рядом нет рыцаря, степень беспомощности девицы-красавицы снижается сам собой.»       Наверху то ли хозяйничал, то ли просто присутствовал какой-то неизвестный, — из-за высоковольтного шума в ушах не было возможности правильно разобраться и понять, — и я снова, как давным-давно… много лет назад, а то и просто тысячелетий… почувствовала то ли раздвоение личности, то ли странное состояние, именуемое внутренним раздраем.       Или же во мне спорили вервольф — и дочь императора, непонятно какая по характеру и с каким жизненным опытом? На вопрос, где в этом всём была я, у меня пока что не было ответа, да и сам вопрос тоже иметь как-то не хотелось, но он всё равно как-то сам завёлся, несмотря ни на что.       «Там, наверху, хозяйничает чужак. Или он просто никуда не ушёл. Если он спустится сюда, к подвалу, или хотя бы просто заглянет и увидит, что здесь произошло, — ну, мне тебя учить не нужно. — рыкнул зверь — Встаёшь и бросаешься. Или ты думаешь, что этот неизвестный решил прийти помогать?»       «Да, но он не мог знать, что здесь происходит! — возразил другой голос, боязливый и боящийся причинить вред хоть кому, особенно просто за то, что кто-то оказался в плохом месте и в плохое время. — Нельзя же убивать просто так! Да и, к тому же, я ранена и устала, и сегодня больше превращаться не смогу.»       «А тебе превращаться и не надо. — в зверином голосе явно слышалось раздражение и нетерпение — Вервольф вообще сильнее обычного человека, мне ли тебе рассказывать? Или ты решила сама от себя откреститься?»       Я закрыла глаза, убеждая себя, что всё дело в том, что я просто девица в беде, и сейчас должна испытывать дурноту…       Да, помню я эту шутку про лапки… Тем более, что в моём случае ещё и в прямом смысле слова, так что беспомощной меня уж точно никто не назовёт. Наверное, тот, кому не посчастливиться в эти самые лапки попасть. Кажется, скоро мной начнут непослушных детей пугать, и я саму себя бояться начну.       Но здесь меня ожидал сюрприз. Большой или нет, не знаю, — о размерах в тот момент судить не получалось, — но однозначно паскудный.       Я, конечно, уже знала приблизительно, что случилось с Амалией Мид, вернее, с её душой, когда девушка решила попросить у Клавикуса Вайла другой жизни, — и эта вроде как невинная просьба привела к гибели нас двоих.       Хотя, сам принц договоров и сделок это так не рассматривал, да и вообще считал себя непричастным и к смерти дочери императора, и к тому, что меня теперь закинуло в другой мир и в чужое и так-то только что умершее, но ещё тёплое тело. А вот тот факт, что автобус, в котором я ехала, взорвался, — в этом-то уж точно не Клавикус Вайл был виноват! Или был?       Теперь же душа принцессы отправилась, надеюсь, не только в мой мир, но и в чьё-то действующее тело, — но мне-то осталась чужая физическая оболочка с чужими характеристиками и данными, а также чужой памятью. Ведь наша личность — это не только душа! Потому что душа-то уж точно хлеб не ест.       Кружки, чёрточки и пятна, кружившиеся перед закрытыми глазами, рассеялись. И я увидела какую-то странную сценку, которая явно была не из моей жизни — и которая происходила не со мной. Что же это такое тогда было? Может, память Амалии? Она ведь при жизни хорошо знала и свою мать, и отца, и бабушку и дедушку, как показала практика. Или же, — как показал глюк.       В большом саду, обнесённом старой каменной стеной, было светло. За грубо сколоченным деревянным столом сидят двое, — ещё крепкие старик и старуха и предаются, похоже, традиционному нордскому увлечению, а именно — пьют мёд. Я забыла, что вижу то, что произошло уже давным-давно, да ещё и не со мной и не при мне, а потому кручу носом, пытаясь унюхать, чем же там пахнет.       К сожалению, в воспоминаниях и в прошлом не пахнет ничем.       Уже ничем. Да и сама картинка казалась какой-то чёрно-белой, блёклой и выцветшей, как старая, довоенная фотография.       Зато удаётся рассмотреть лица стариков, которые не только выпивают, но и закусывают, если, конечно, такой обильно заставленный стол можно назвать именно закуской. Да здесь просто полноценный обед! Причём на десять человек, если не больше.       Старики, кстати, на вид совершенно обычные. Люди, как люди, только с белыми волосами, — как у викингов. Или как у древних, седых, как лунь, стариков. И одеты они совсем не так уж и легко, как это всегда показывалось в игре; я вижу, как их длинные волосы, заплетённые в мелкие косички, колышутся от ветра, но не чувствую, тёплый ветер или нет.       — Брина! — зовёт старик — Куда ты там ушла? Может, решила пойти к тому красавцу, который приглашал тебя в таверну? Если что, мы не против, каждый имеет право на счастье.       — Да какой красавчик, пап. — отвечает высокая статная женщина, возвращаясь к столу и неся большой поднос со снедью, среди которой я различаю две тёмные пузатые бутылки, покрытые пылью и паутиной.       Интересно, это у них коллекционные вина такие — или в те времена о таких заморочках ещё не слышали, и означало оно только то, что вино долго стояло в подвале, где никто и никогда толком не убирался?       — А такой красавчик, что жизнь продолжается, дочка. — сказал тот, кто, очевидно, был моим дедом.       Я его, ясное дело, знать не могла, — потому что это, судя по всему, были воспоминания Амалии. И я почувствовала, как фантомную боль, отголоски чувств дочери императора: она, судя по всему, очень сильно любила стариков. И они её любили тоже.       — Потом ты своего императора забудешь, Брина. — продолжала старушка.       И это слово — «император» — прозвучало на берегу холодного моря, под ветром и изредка падающим снегом, как-то странно, тоскливо — и с ностальгией. Словно кто-то упомянул коллекционную розу или оранжерейное, тепличное растение на Южном полюсе.       — … и найдёшь себе кого-нибудь другого. — продолжила бабушка Амалии — Лучше или хуже, моложе или старше — не знаю, но одно я знаю наверняка: твой новый избранник будет не таким опасным, каким был этот.       — Да ладно тебе, бабуль! — Брина, мать Амалии, тряхнула волосами, подвязанными чем-то вроде косынки, только более плотной и на какой-то другой манер. — Ничего он мне не сделает. А что будет с моей жизнью — решать буду только я. Женщина вообще всегда найдёт ответ на любой вопрос и выход из любой ситуцации, если хорошенько подумает об этом.       — Какая у нас умная внучка, правда, Волчонок? — старушка с любовью посмотрела на старичка и они нежно обнялись, что было хоть и странно, но трогательно. — И правнучка тоже такой умной и хорошей растёт… иди сюда, Амалия! Что ты хочешь, доченька?       «Значит, эти любящие друг друга муж с женой — не родители Брины Мерилис, матери Амалии, а её дед с бабкой! — подумала я — Хорошо, что они так любили друг друга… а может, и любят, если и сейчас тоже живы. Значит, Брина рассталась с Титом Мидом, или просто ушла от него… но он ведь должен был знать, что у них родилась дочь — или нет? И чем, интересно, отец Амалии был опасным? А это прозвище, «Волчонок»… выходит, прадед Амалии тоже был оборотнем — или она просто так называла его? И там нет никакого смысла, а это просто ласкательное прозвище, как любое другое? В моём мире ведь могли ласково называть мышонком или зайчиком, и оно совершенно ничего не означало!»       «А ещё — брак, это поистине волшебная и магическая вещь. — поддакнул внутренний голос, на этот раз уже мой, в этом не было никаких сомнений — Женятся зайчики и кошечки, а разводятся — козлы и коровы.»       Но красивая и почему-то грустная сценка из воспоминаний Амалии не закончилась, и продолжалась ещё, оставляя после себя лёгкую и светлую грусть, почему-то непонятную, но щемящую. И я не могла понять, чья это была грусть; но то, что я теперь определённо не только на чужом месте, но и постепенно там обживаюсь, было совершенно ясно.       Похоже, маленькая Амалия подошла к сидевшим за столом прабабке и прадеду и дед посадил её к себе на колени, после чего дал кусок какой-то выпечки. Может, это и был тот самый легендарный сладкий рулет? Правда, понять, каким именно он был на вкус, мне не удалось, потому что в воспоминаниях, особенно, чужих, такой вещи, как вкус, нет.       Где-то за каменными стенами сада шумело море и дул ветер, но я этого не чувствовала.       Конечно, там было всё, — запах табака и мёда, огромных нежно окрашенных цветов, растущих над самой оградой и трепещущих на ветру, мне должно было быть холодно и должно было пахнуть морем и солью, и я должна была чувствовать голод или сытость, и вкус сладкого рулета…       Должна была чувстовать и любовь к этим, ещё крепким, старикам, которые то ли пришли в гости, поняньчить правнучку, то ли просто жили по соседству, — но я испытывала к ним только лёгкую зависть и уважение.       «А не это ли чувствуют привидения? — некстати подумала я — Они видят всё то же самое, что и мы, но не чувствуют больше ничего. У них и воспоминаний-то своих почти не осталось, только обычный, нормальный призрак должен помнить, как именно он умер или погиб, а я совсем не знаю, как именно погибла Амалия. И поэтому я не могу знать и чувствовать то, что в тот момент знала и чувствовала она. Мы-то с ней всё равно не один и тот же человек!»       Да я и свою же собственную смерть в своём мире банально проспала. Помню только, что я уснула в автобусе по дороге на работу, — а проснулась уже на лошади генерала Туллия по дороге на хелгенскую казнь. Хорошо хоть, мне достаточно повезло для того, чтобы я неплохо так устроилась, пусть даже и посмертно.       А так ли это плохо? Знала бы и помнила всё — тогда мне бы снились кошмары и прочая дрянь, без которой не может, скорее всего, обойтись ни одна гибель, а так я помню относительно нормальные и даже временами хорошие вещи, к нашей гибели не имеющие никакого отношения. Может, именно поэтому я и могу время от времени вспоминать то, что знала и умела Амалия — и чувствовать себя по-настоящему живой?       — Брина! — позвала бабушка — Брина, принеси девчонке что-нибудь тёплого! — позвала… прабабушка?       — Бабуль, а тебе что-нибудь принести? — мать вышла из дома, неся в руках какой-то свёрток.       — Нет, у нас с дедом всё уже есть и нам и так тепло, правда, Волчонок? — улыбнулась старушка — Так что там теперь точно холодно не будет. А когда ты теперь поедешь в Сиродил? Или передумала?       — Бабуль, — Брина положила то, что принесла, на стул, и собиралась убирать со стола, — легионеры никогда не передумывают, не сдаются и не отступают. Так что я обязательно сделаю то, что решила, и мне никто и ничто не помешает.       — А мы, Амалия, — произнёс дедушка, внимательно глядя в глаза… мне? — мы из тех, кто всё и всегда делает по совести. И кто не предаёт и не бросает своих. Кто не терпит поражение и не отступает.       — Да ладно тебе, Волчонок! — смеётся прабабушка — Девчонка ещё маленькая, забудет, или не поймёт… Потом ей всё расскажешь.       Дед улыбался, но его глаза всё равно оставались серьёзными.       И он смотрел так, словно видел в далёком прошлом в глазах своей правнучки далёкую и ещё не пришедшую иномирную душу попаданки.       «Э-э… Я, конечно, не знаю, как вас зовут и где вы сейчас, может, вы живы, и может, уже умерли… Но я вот здесь случайно услышала ваш разговор и увидела, как вы хорошо с внучкой общаетесь, и правнучку любите… короче, ваша правнучка тепнрь — это я. Она погибла, отправляясь на задание, или как это правильно назвать, — короче, её убили около Чёрного Брода, а я погибла в далёком мире и даже не в Нирне, и теперь, короче, она — это я. Что бы вы мне теперь посоветовали? Конечно, я и вам никто — и к себе домой я тоже уже не вернусь. Дом-то есть, только меня там больше нет. И тела нет, куда можно было бы вернуться».       Интересно почему так сложно разговаривать сквозь время — и с тем, кто не факт, что может услышать, и неизвестно, жив он ещё или умер?       В воспоминаниях Амалии прадед всё так же серьёзно смотрит в глаза правнучки, предположительно ещё маленького ребёнка, — и мне начинает казаться, что старик на самом деле знал, что именно может произойти потом.       Но как он мог это узнать — и что это всё вообще означало? Почему он ничего не сказал тогда — понятно, не скажешь же такую жуть и чушь маленькому ребёнку! Да за такое в маразме обвинят, и с правнучкой видеться не позволят.       И внучка тоже откажется приходить. Сумасшедший дед, который наплёл с три короба про будущую смерть правнучки и испугавший ребёнка, — кому это нужно?       А вот если бы мне встретиться с ним теперь, и поговорить… Опять-таки — надеясь, что старика инфаркт не хватит. И инсульт не разобьёт. Как же оно всё сложно-то, в самом-то деле! Но никто вроде и не обещал, что будет просто хоть что-то.       Но нельзя было не отметить, что старик-то был далеко не дурак, и добрый человек, пусть даже и оборотень. Слова хорошие, принципы — тоже, надо будет и мне тоже их помнить, и на практике применять.       Видение, или воспоминание Амалии Мид, закончилось, оставив после себя лёгкую грусть — и сожаление о том, что всё это, когда бывшее чьей-то явью, теперь уже закончилось навсегда, окончательно и бесповоротно. И никогда ничего этого больше не будет.       Но всё это — в реальном мире — и моя ошеломлённость, и попытки понять и решить, что произошло и за что теперь браться, и само видение-воспоминание, заняло на самом деле минут пять, не больше. Вот только вспоминать подсмотренное или увиденное, пришедшее из чужой жизни, оборвавшейся так нелепо, мне придётся, скорее всего, или очень долго, — или даже целую жизнь.       Не будет этого дома на берегу океана или моря, не будет этих уютных семейных посиделок и мечты Брины Мирилис о том, что всё будет по её планам, потому что легонеры не ошибаются и не сдаются…       Ну, или почти никогда. Не будет и дочери и правнучки, потому что на её месте теперь оказалась совершенно другая женщина, которая мало того, что раньше Амалию и в глаза не видела, но даже понятия не имела, что та вообще существует.       А что останется? Память о том вечере, который почему-то отдавал в сердце чем-то неуловимо-приятным, да и вообще, вспоминать такое будет более чем приятно, хоть это и произошло не со мной. А ведь, по факту, ничего не было в том вспоминании: ни тепла и ни холода, ни вкуса сладкого рулета и ни каких бы то ни было запахов. Да там и были абсолютно чужие люди, о существовании которых я раньше и не подозревала, не говоря уж о том, чтобы любить их.       А ещё — в этом воспоминании не было меня. Да и быть не могло; но я в малейших деталях видела то, что произшло давным-давно — и с теми, кто вряд ли ещё был жив, и где всё было в воспоминаниях умершей девушки.       И ощущение было странным, — наверное, примерно так было в игре, когда наш персонаж читал Древний Свиток на Глотке Мира.       Только там потом прилетал Алдуин… или не прилетал, если что-то было забаговано. А как оно всё должно было быть у меня? Почему я вообще про это вспомнила — или это просто мозг, принадлежащий совсем другому, а не моему телу, решил вспомнить то, что раньше было приятным и радостным воспоминанием? Но не для меня же, в самом-то деле!       «Так, всё. — скомандовала я самой себе — Собираемся — и срочно что-то делаем. Мне надо моего друга спасать, да ещё и того «прекрасного незнакомца» из подвала вытаскивать. И что мы имеем?»       В реальности — отвратительно и тошно пахло остывающей кровью. Нет, не пахло — воняло! И именно этот факт, наверное, и помогал мне оставаться в сознании и не терять присутствие духа.       К тому же, от обострившегося и чуткого обоняния зверя не ускользали и запахи, пришедшие вместе с невидимым мне чужаком, который, похоже, пришёл сюда, в развороченную и разгромленную избу Эмбри из другого мира и который был не меньшим попаданцем, чем я сама. Как я помнила, разгромленная изба была, как после Второй Марсианской войны.       Только чужак, в отличие от меня, в Тамриэль не попал — он здесь уже родился. Просто много всего случилось, вот подсознание и разделило всех на «своих» и «чужих» таким вот незамысловатым способом, ошибочным — и более, чем условным.       Кажется, каким-то подобным образом клетки в организме делятся, при раке. И память подкинула мне чьё-то воспоминание, что в Тамриэле тоже рак есть, вернее, раньше-то точно был. И он относился то ли к моровым заболеваниям, то ли…       Дальше, к сожалению, воспоминание потупилось и застенчиво показало мне кукиш. И так я уже много всего вспомнила для одного дня, пора и честь знать, так, что ли?       Но, здоровый или больной, новоприбывший вервольфом точно не был, что тоже не могло не радовать. Как-то не хотелось после всего, только что случившегося, разбираться при случае с другим лохматым дурнем, у которого неизвестно что было на уме. С ним я, скорее всего, могла уже и не справиться.       Справляться с человеком мне не хотелось, — но при случае я могла бы. Хорошо хоть, весь арсенал оружия, оставшийся наверху, я благоразумно забрала с собой — а теперь совершенно не знала, что с ним делать. Но зато новоприбывший с ним тоже ничего сделать не мог, что хоть немного, но радовало.       Из глубин памяти всплыл знакомый аромат, который теперь не ассоциировался у меня ни с чем хорошим, хотя, сам по себе он должен был быть приятным. Запах весенней, свежескошенной травы и свежей сладкой выпечки. Память услужливо рыла носом землю и кричала о том, что этот запах мне уже был хорошо знаком, но вот откуда? И почему я знаю точно, что этот запах не предвещает ничего хорошего?       Вспомнила. Тот самый богатенький сынок, местный мажор, который сначала пришёл в дом к Анис, а потом, судя по всему, эту же самую старушку и… «того», по заветам Раскольникова. Только сдаётся мне, что у мажоров при убийстве кого-то гораздо меньше объяснений своих поступков и последующих душевных переживаний, чем у героев Достоевского.       И хотя я не видела, кто именно там, скорее всего, затаился на первом этаже, мне всё про него стало ясно.       Звериной ипостаси нет, есть только скотская. Вот и думай теперь, проще мне теперь будет в случае чего — или нет.       «Да тебе с ним никогда просто не будет, пока вы не перестанете встречаться!» — заметил какой-то из внутренних голосов.       «Да я с ним и не встречаюсь! — возмутилась я — И вообще, он не мой бойфренд. Я в ближайшее время замуж выхожу… Если не забуду за спасением мира и спасением от него же, и если жених выживет. И если не передумает. Хотя… да пусть лучше передумает, только бы жив остался! А тот хлюст вообще к старушке ходил, к Анис, так что кто с кем встречался — это ещё большой вопрос. Но вот что ему от старушки-то нужно было?»       «Ну, так сделай так, чтобы больше он не встречался уже ни с кем! — рявкнул зверь, который, судя по всему, уже отдохнул и был готов к новому сражению, только с тем, кто не вервольф и не обладал даром волчьей крови, сражение было бы на один укус или на один удар лапой — А потом, когда раскидаешь его останки на несколько миль вокруг, тогда и подумать можно будет, с кем он там встречался и зачем. Или ты думаешь, что он сюда помочь пришёл? Помочь обиженным и обделённым.»       К счастью для Амалии или к сожалению для её внутреннего зверя, разбираться с незванным хлюстом, использвующим такой необычный и хорошо узнаваемый аромат, не пришлось.       Мужчине, стоявшему наверху и, к счастью для него, так и не попытавшемуся отправиться на разведку в пределах одной-единственной разгромленной избы, пришла в голову одна совершенно простая и незамысловатая мысль. А что, если тот, кто это всё устроил, находится где-то неподалёку? И, как знать, может, тот, кому принадлежало авторство разгрома дома деревенского старосты, кем бы он ни был и куда бы ни ушёл, вообще отличается редкой несговорчивостью.       Лужи уже остывшей и потемневшей крови в свете факела стали выглядеть как-то совсем уж зловеще.       — Что они здесь вообще делали? — прошептал он, не задумываясь о том, что его могут и услышать, — просто чтобы услышать собственный голос — Скот резали, что ли?       «А кто тебе сказал, что скот? — обмирая от ужаса, шепнул внутренний голос — Да и кто в здравом уме стал бы коров в доме резать?»       Рука, держащая факел, задрожала. Конечно, сам себя Сибби считал если не героем, то хотя бы просто бесстрашным… Но, как оказалось, на все правила есть свои исключения. И сейчас, похоже, был как раз тот самый случай. А ведь тот, кто мог сотворить это всё, вряд ли станет заморачиваться и по поводу того, кто виноват и кто прав — и плевать этому неизвестному злодею на чьё бы то ни было бесстрашие.       «Но ведь трупов-то нигде не видно!» — обморочно прошептала смелость, но её уже никто не слушал.       И Сибби Чёрный Вереск почему-то так сильно захотел домой, в Рифтен, в грязный город, полный ворами, нищими и больными, где всё время воняет рыбой и нечистотами, а вокруг нелепым контрастом выделяется вечная осень, золотая и печальная. Ну и пусть, — у него там свой дом, там его город, который принадлежит его матери, а вовсе не ярлу Лайле, там их медоварня — да и просто все его приятели, на которых, может, и нельзя положиться, но которые не имеют никакого отношения ко всем этим ужасным вещам, которые в последнее время творятся вокруг него.       Наконец наверху хлопнула входная дверь, и всё стало тихо. Очевидно, тот самый, «знакомый незнакомец», ушёл и прихватил с собой факел, хотя последнее мне почти не мешало. Конечно, я не каджитка, но в темноте теперь всё равно хорошо вижу.       Как оказалось, Амалия при жизни неплохо разбиралась в целительстве, и теперь мне удалось вспомнить то, чего учили её. Удивившись тому, что именно откопала мне «память тела», я сначала отшатнулась, потом постаралась абстрагироваться, потом — принимать всё как должное и уверить саму себя в том, что ничего страшного, с кем не бывает, я просто в библиотеку пришла. Так, чему там дочь императора полковые целители учили, или как они правильно называются?       Я почти уже было подготовилась к тому, чтобы спасать своего друга и… жениха, — всё никак не привыкну, — на каменных щербатых ступенях, ведущих в подвал и в любом случае в полумраке тёмных, как подал голос до сих пор молчавший пленник. А я-то почти про него забыла, ну, в том плане, чтобы говорить с ним о чём-то, пока мы ждём бригаду психологов, но отличное периферийное зрение и обоняние не дали бы мне забыть про него.       — А кто ты? — спросил он тихим голосом, но достаточно громким для того, чтобы я смогла его расслышать.       — Зови меня Хозяин, — процитировала я слова из известного мультсериала, — не ошибёшься.       Ну, не до тебя мне сейчас, мужик! Не до тебя. Потом выберемся отсюда, и я отвечу на все-все твои вопросы. Нет, такое чувство, будто Ривервуд стал для меня моей могилой, в которую я по глупости затащила ещё и Фарвила, и что если я хотя бы нос отсюда высуну, на меня сразу же набросятся все стражники, какие здесь вообще когда либо были. Но правда ли это или оно мне просто так кажется, я совершенно не горела желанием проверять.       Слишком много на меня всего свалилось за последнее время, или это только мне казалось, что много, — плюс моё незнание этого мира, — да ещё и тот факт, что мне надо было лечить Марена, а потом вместе с ним как-то выбираться из Ривервуда окольными путями. И этого странного заключённого с нами тоже прихватить; но с этим вопросом тоже, как я уже поняла, мне было обратиться совершенно не к кому.       Я покопалась в воспоминаниях Амалии, сквозь которые было видно, как под толщей мутной воды, и у меня на кончиках пальцев вспыхнули и неярко засветились диагностирующие заклинания.       Но всё-таки… И почему мне только кажется, что всё, что происходит с нами сейчас, когда-то уже было?