Пока горят свечи

Дом, переполненный людьми, дремал и безмолвствовал. Не спали только брюзгливые картины на стенах и медленно ступающая по тихо поскрипывающим старым половицам девушка. Остальные же временные жильцы этой мрачной обители, если и бодрствовали, хотелось надеяться, не прислушивались ни к каким глухим звукам, которые и так не замолкают никогда из-за поселившихся здесь разного рода нечистых сил, что делали строение идеальными декорациями для каких-нибудь страшных рассказов. Шорохи, скрипы, шепот портретов, завывания сквозняка, и вот — крадущаяся во мраке девчонка, высматривающая нужную дверь. Остановилась она около одной из запертых. Люмосом не пользовалась, чтобы не привлечь лишнего внимания, но сквозь черноту все равно могла различить табличку, которую уже видела накануне при свете дня, тогда не рискнув зайти внутрь. Табличка маленькая и изящная, с витиеватой подписью явного сноба. «Не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка» Ева была в легком платье, что едва доходило свободной юбкой до колен, но прежде ей здесь холодно не было. Теперь — стало. Холодок пробрался под кожу колючим сквозняком, стоило подумать о том, что это действительно выведено рукой человека, что мертв уже давным-давно. Это не остановило её от задуманного. Наоборот. — Алохомора. То, с каким долгим и чересчур громким скрипом отворялась дверь, заставило поморщиться. Ева обернулась, пристально вглядываясь в темноту, но та все еще отвечала абсолютным отсутствием признаков жизни, и тогда она, только еще немного помедлив, зашла наконец внутрь, следя за каждым своим шагом. Сперва прикрыла как можно тише скрипучую дверь и лишь затем огляделась. Комнату даже не подтапливало мягкое лунное сияние из окон — на них плотной преградой висели запылившиеся обветшалые шторы. Темнота настолько густая, будто осязаемая, и Еве стало не по себе, как будто вскрыла она чей-то склеп. Произнесенный шепотом «Люмос» разрезал наконец пыльный мрак синеватым светом, и первое, что бросилось в глаза, — от старости выцветшие вырезки газет, расклеенные над кроватью. Все, как одна, хранили среди своих чернильных строк имя Того-кого-нельзя-называть, и уже по обыкновению это заставило Еву искривить в неприязни губы. Чтобы не терять времени, она направилась сразу к рабочему столу. Попыталась открыть ящики. Заперты, разумеется. Не настолько надежно, чтобы не суметь отпечатать их все той же Алохоморой, поэтому уже вскоре Ева не слишком этично копалась в чужих вещах, стараясь не прислушиваться к рою мыслей, жалящих её и напоминающих о существовании у нее совести. Старая канцелярия, в том числе пергаменты, гусиные перья, потертые учебники, стеклянные пузырьки с засохшими чернилами… и перстень. Серебряный, с немаленьким изумрудом. В книге, что она читала, говорилось о любой вещи, прочно связанной с усопшим, но можно ли таковым считать кольцо, если, получается, оно не было при нем в момент смерти? Носил ли он его вообще? Во всяком случае, это значительно лучше, чем канцелярия, и лучше, чем одежда. По заветам хранящихся в маминой библиотеке книг, благородные металлы образуют явно куда большую связь со своим владельцем, чем любые тряпки. Тщательно заперев все ящики обратно, чтобы вернуть их к первоначальному виду, Ева спрятала перстень за пояс платья и вновь огляделась. Раз уж она здесь — можно побольше разузнать о личности того, в чьи покои пробралась. Подсвечивая себе палочкой, она побродила по комнате: рассматривала книги, мутные обложки которых были скрыты под слоями пыли, фотографию квиддичной команды, на которой не без труда различила младшего Блэка. Наконец — жуткий газетный коллаж. Насколько помешанным на этом рехнувшемся тиране нужно быть, чтобы целую газетную композицию в его честь соорудить прямо над изголовьем своей кровати? Это наводило на сумрачные мысли о заведомой тщетности её затеи, даже если удастся исполнить всё с практической точки зрения, но ведь если не попробует — не узнает. Её размышления осек скрип двери. Едва не подскочив, Ева обернулась тут же, слыша последовавший за скрипом слегка прокуренный, и очень, очень усталый голос. — По правде, я был уверен, что это снова шастает Кикимер и уже планировал его отборно обматерить, но теперь я немного в недоумении, какую лексику подобрать. Внешний вид соответствовал голосу, и даже полумрак не мог это сокрыть. Ева неловко замялась, глядя на прислонившегося к дверному косяку мужчину. Худого, с длинноватыми черными волосами, тенями под глазами и некоторой сутулостью в плечах, что некогда обладали изящной леностью, присущей аристократу, как рассказывала ей мама. Ева часто вглядывалась в эти глаза, когда он не смотрел, а он, собственно, почти никогда и не смотрел на нее — она ему совсем никто ведь, лишь одна из многих незваных гостей дома. У него иные заботы. А она размышляла вечно, как много он должен был пережить. Хотела копнуть за эту серую радужку, увидеть, что хранится на дне темных зрачков, какие тайны и какая скорбь. Всегда её тянуло узнавать. Узнавать людей, их потаенное, их истории. В этот момент же он смотрел на нее, вопреки словам, не с укором. Но неприкрыто насмешливо, конечно. — Извините, Сириус, я… — начала она и помедлила, молниеносно формируя в голове оправдание с привкусом вины: — Не совладала с искушением заглянуть за закрытую дверь. — Если двери заперты, значит, не просто так. Тем более в этом доме. — Я понимаю, и простите, я правда… — Да хватит, — перебил он её поток оправданий. — За любопытство я не осуждаю. Если только ты не вознамерилась что-нибудь стащить. Ева распахнула шире глаза, явно такого точного предположения от него не ожидавшая. А Сириус только мягко рассмеялся. — Расслабься. Я не всерьез. Но все равно — брысь, — мотнул головой в сторону. — И не гуляй больше по запертым комнатам без ведома старших. Ева кивнула тут же и юркнула к выходу, скрываясь в темноте коридора. Сердце колотилось все еще, вторя ударами каждому торопливому шагу прочь. Неизвестно, был бы Сириус с ней сейчас так снисходителен, если бы не был знаком с ее матерью — они не совсем ровесники, далеко не друзья, но и не неприятели — и если не знал бы, что с той случилось. А может, просто сама Ева не вписывалась в образ воровки? Обычная молчаливая школьница, тихая отличница, добросовестная староста. Все летние дни посвятившая чтению книг и уборке этой угрюмой жилплощади. Зачем ей красть? Да и неважно. Главное, что обошлось. Уже в спальне, которую она вынужденно делила с Джинни, Ева полночи еще не могла заснуть, крутя в пальцах стащенное кольцо. Рассматривала грани изумруда, гравировку имени на серебре. Её затея все еще казалась по меньшей мере ненормальной, но оттого и манящей более всего. Только хватит ли у нее по итогу смелости? А магических сил? Умений? Не окажется ли она там же, где её мать? В голове так и звучал унылым эхом недавний подслушанный разговор старших Уизли, когда Ева не вовремя проходила мимо кухни. Услышав тему разговора — остановилась, притихла. Села на ступеньки лестницы неподалеку, вслушиваясь в недовольно-обеспокоенный женский голос: — …эти ее книжки, я уже подумываю, не изъять ли их. В конце концов, мы присматриваем за ней, имеем право вмешиваться, если считаем что-то угрожающим ее же жизни. — Но мы не опекуны ей. Она уже совершеннолетняя. — И что? Она ребенок, и она живет с нами, хочет она того или нет, мы за нее в ответе, во всяком случае, перед Мартой, пока та не поправится. Это оптимистичное «пока» на деле не особо-то оптимизм дарило. Ева лично уже смирилась с тем, что ей быть в Норе или на Гриммо — иными словами, где угодно с семейкой Уизли, — до тех пор, пока не закончит Хогвартс и соответственно будет достаточно самостоятельна, чтобы жить одна. А миссис Уизли все продолжала: — На что Арран нас покинул? — причитала она, копошась на кухне. — Он бы и жену свою вовремя образумил, и дочь от той же чертовщины отвадил, пока она не вздумала судьбу матери повторить. — Молли, перестань. Ева — умная девочка. — Да, умная. Достаточно умная, чтобы сидеть изучать то, что не надо бы, и недостаточно, чтобы направить этот пыл в более полезное русло. Слушать дальше было бессмысленно. Не хотелось слушать ни об отце, ни тем более о матери, хотя слышать о них приходится постоянно. Из-за разницы в возрасте родителей её отец был ровесником, хорошим другом, да и просто соседом Артура Уизли, а её мать, младше мужа на восемь лет, соответственно, почти-ровесницей родителей Гарри. Но отца сгубила болезнь ещё в раннем детстве Евы. Приятельских отношений между Уизли и Грэмами это не нарушило, наоборот — учитывая, что Марта была матерью молодой и по характеру довольно взбалмошной, Молли все равно что фигуральную опеку над ней и её дочерью взяла, время от времени приглашая погостить и сама навещая, чтобы проверить, все ли в порядке. Ева поэтому довольно хорошо знала детей Уизли, с близнецами так и вовсе училась на одном курсе, но не то чтобы была с ними близка. Слишком уж расходились в характерах. Всё это не особо имело значение, на самом деле. Не более чем лирическое отступление, подводящее к очень даже прозаическим причинам нынешнего положения вещей. Родом из Венгрии, отучившаяся в Дурмстранге и там чересчур увлекшаяся темными искусствами, Марта посвящала свою жизнь коллекционированию древних литературных памятников магической культуры. Из которых почерпнула немало проклятий, невзирая на их устарелость, перерабатывала их и интегрировала в свою современную боевую практику, что пригождалось ей на операциях Ордена Феникса. До поры, пока не допустила ошибку, не совладав со своей же магией, искореженной многолетним использованием темных искусств, и попала в Мунго, в отдел Недугов от заклятий. Колдомедики, конечно, классически твердят, что делают все, что в их силах, но звучит не слишком обнадеживающе, если учесть, что в полуживом бессознательном состоянии Марта Грэм находится уже второй месяц без намека на улучшение. Варившаяся в увлечении матери с самых юных лет, Ева первым же делом обратилась именно к тайному запретному знанию, исходя из надежды отыскать там способ достать маму из пут бессознательности. Раз темная магия её в них загнала, значит, может произвести и обратное? Но Ева так ничего и не нашла, сколько бы ни проводила времени за переводом книг, написанных на латыни либо древними рунами, за чтением всех этих обветшалых, едва не крошащихся в руках фолиантов, с которых пришлось сдуть слои пыли, когда в середине лета она спустилась в скрытый подвал, служащий семье Грэм личной библиотекой. Ни намека на то, как помочь матери. Зато маячила вечно перед глазами именно та отрасль науки о черной магии, что влекла Еву с юных лет, но была под строгим запретом. Как будто сама смерть костлявой своей рукой специально оставляла книги на нужной странице, поворачивала голову Евы в сторону нужных полок, заставляла взглядом цепляться именно за слова об этом трудоемком ремесле. Еще в детстве Ева, вместо простодушных сказок читая мифологию древних культур, задавалась вопросом, что ждет по ту сторону. Есть ли Ад, или Дуат, или Тартар. Что происходит с душами умерших и можно ли их тревожить в их вечном покое. Спрашивала маму — если существуют все эти жуткие обряды в книгах, помогающие призвать чей-то дух, почему нельзя использовать это во благо? Узнавать то, что известно только покойникам, решать нерешаемые загадки, познавать непостижимое. Мама тогда только посмотрела на нее, как на наивное дите, и потрепала по волосам, приговаривая, что все всегда имеет свою цену, конкретно в этом случае непосильную. Но теперь, когда мамы не было рядом, искушение возросло. Запретный плод обрел особый масштаб заманчивости. Теперь ведь к тому же это не какое-то размытое «как-то использовать это во благо». Очевидно, призыв любого из когда-либо умерших Пожирателей Смерти с целью выяснения информации мог бы как угодно приблизить их к победе, помочь в ходе войны, ведь живые не выдадут ничего точно, но мертвые? Покойников разболтать, вероятно, проще. Им-то нечего терять. А здесь всё так складывалось… Найденное в одном из древнейших в маминой коллекции фолиантов заклинание, жутко сложное, но тем и интригующее. Ужасно. Целый обряд… И доступ к вещам одного из умерших Пожирателей Смерти. Как дар свыше. *** Одновременно и упрощал, и осложнял задачу тот факт, что Ева — староста школы в этом году. Проще, потому что у нее будет повод беспрепятственно бродить по школе после отбоя. Сложнее, потому что на ее плечи ложилось море обязанностей. Вот и сейчас — ей бы малышню в одном из купе угомонить, а она стояла в уголке коридора в движущемся Хогвартс-экспрессе, охваченная душащими мыслями. Тревогами. Что, если у нее ничего не получится, что, если она оступится в любом своем шаге и это приведет к непоправимым последствиям. Что, если не хватит сил. Не помогала даже белая тонкая полоса шрама на ладони, которую Ева часто потирала в моменты волнений. Которая должна бы внушить надежды на лучшее — у нее ведь уже получилось единожды. Летом. Рассудила потренироваться в вещах более простых и в один из вечеров покинула жуткий дом под предлогом, что ей уже плохо от всей этой пыли, и пошла прогуляться, на деле трансгрессировав на открытую загородную местность, в какую-то безмолвную глушь. Там попробовала найденный в фолиантах ритуал впервые. Призвала не человека — питомца. Своего черного кота, что уже три года не было в живых. До сих пор помнила тот ужасный миг ожидания, когда всё было сделано, но ничего так и не происходило. Долго вглядывалась в пустое пространство среди вырисованной на земле пентаграммы. Которое пошло затем рябью. Воздух формировался в размытое пятно, постепенно обретающее очертания. Маленькое тельце, хорошо ей знакомое. Ева, оцепеневшая, не сводила с него взгляда, ища подвоха, а кот только стоял, неподвижно сперва, как всего лишь пустая оболочка, чучело, кукла. Но затем Ева протянула осторожно к нему руку над чертой круга, и питомец перевел на нее взгляд. Осознанный. Вопреки всем тем моралистическим учениям, твердящим, что некромантия — псевдонаука, тупиковая ветвь магического познания, ведь призвать с того света можно только тело, инферий, безмозглых существ. Однако кот подбежал к ней, тут же узнав хозяйку. И стал ластиться, хотя и не получалось — всего лишь привидение. Не прозрачное, не как привычные ей хогвартские призраки, однако и не вполне телесное. Это в любом случае совсем не тот дух, каких можно увидеть в замке. Привидениями становятся только отпечатки душ волшебников. То, что отыскала Ева в сокровищнице старых книг, — совсем иное. Небывалое и исключительное. Сердце сжималось от тревоги, от страшной мысли, во что же она впутывается, но назад поворачивать уже было бы глупостью несусветной. Только дальше — все ближе ко дну темнейшей из наук. Переходя к более сложному. Всё же питомец — одно. Незнакомец, таинственная личность, Пожиратель Смерти и в первую очередь имеющий разум человек — другое. Философствования в книгах рунической тайнописью ей поведали, что маг, чья душа открыта к познанию чужих душ — кто наделен способностью тонко чувствовать других людей, сопереживать, пропускать их думы и чувства через себя, — имеет куда больший потенциал для общения с духами. А те же маги, что совсем не склонны к состраданию, что руководствуются исключительно прагматичностью, обречены воскрешать только тела, бездумные чучела, водимые рукой кукловода-волшебника. Безусловно, Еву это могло бы утешить, воодушевить. Все-таки считала она себя человеком весьма эмпатичным, а потому ей должно быть легче. Если бы только не дополнение к этому утверждению, предостережение, что упомянутая «открытая душа» до крайности уязвима. И как писали все те неизвестные авторы — нет ничего проще, чем тьме проникнуть в сердце, не огражденное камнем безразличия, и поселить в нем губительной отравой безумие. *** Решилась она не сразу. Сперва хотела освоиться в выпускном своем году, создать надежную подпору репутации или, вернее, укрепить её, учась как не в себя и делая всё, что требуется по старостату. Особенно если учесть, что Министерство начало лезть в дела Хогвартса, лишним не будет преподнести себя как послушную тихоню, копающуюся в нудных учебниках, и сидеть в тени, не высовываясь. Это было полезно и её расслаивающемуся от бесконечных тревог уму. Школьными обязанностями она максимально вытесняла из головы царапающие череп навязчивые мысли и опасения. До поры до времени. В середине октября она собралась все же с духом, понимая, что чем больше оттягивает, тем больше в ней множатся сомнения. Очень кстати пришлось и это внезапное тайное общество под предводительством Поттера, куда её завлекли близнецы, знающие о её жажде любым образом помочь Ордену. Если бы не оно, о существовании Выручай-комнаты Ева бы никак не узнала, так и ломала бы голову над тем, где бы провернуть задуманное. Для одной же Евы заколдованное пространство внутри замка выстроило не целый зал, а какое-то помещение, очень походящее на традиционную ведьмовскую обитель. Темновато, тесновато, у стен — столы, заставленные свечами, посудой для приготовления зелий, некоторыми засушенными травами. Только лишь в середине комнаты был внушительный простор, в котором Ева вычертила мелом круг, а внутри — пятиконечную звезду. На каждом конце по символу, хитровыдуманному, с трудом копируемому — ей пришлось немало тренироваться, прежде чем удалось набить руку и у неё начало получаться в точности перерисовывать со страниц фолианта нужные изображения. Во всех этих приготовлениях было даже нечто медитативное. В рисовании пентаграммы, в создании нужного отвара — торопиться некуда, вся ночь в её распоряжении. Ева спокойно резала, расталкивала в ступе, выжимала в емкости растения. Увлеченность матерью темными искусствами была полезна тем, что часть ингредиентов нашлась на чердаке их запустевшего дома. Другую часть пришлось докупать в Лютном переулке — место дрянное, но ей там бывать не привыкать. Лет с восьми она туда порой захаживала, крепко держа маму за руку, пока им вслед присвистывали сомнительные личности. Что-то удалось достать и в Косой аллее — корневища мандрагоры, шафран, древесину алоэ. Но вот опий, костяной порошок, белену и болиголов пришлось приобретать в местах не слишком приглядных, потратить немало нервов, средств и времени, и всё же — заполучить всё, что было нужно. Вечер клонился к глубокой ночи, когда Ева наконец закончила со стадией приготовления. Чуть подуставшая, даже задумывалась, не перенести ли сам ритуал на другой день. Не стала. Знала — может струсить, если отложит еще хотя бы немного. Все измельченные травы Ева вскипятила в котле, и после всего нескольких слов на древнеанглийском, выцарапанном на пожелтевших от старости листах готскими рунами, содержимое котелка обрело черный цвет, стало тягучим, как деготь. Все ровно так же, как и когда она призывала питомца. Точь-в-точь, каждый её шаг. Но почему-то уверенности это не особо внушало, и ей приходилось всеми силами гнать прочь тревогу. Понимала ведь, что в этом случае главное — её же решимость. Перелив для удобства жидкость в стеклянный сосуд, она направилась к пентаграмме, где были уже расставлены свечи, пока не зажженные. На каждый угол звезды, на каждый символ — понемногу жидкости. Капая на руну, отвар шипел, будто кислота, въедался в написанное, вжигая в пол. Устанавливалась таким образом будто опора, незримые балки клетки, где будет заключен призванный — призраку ни шагу не удастся сделать за черту круга. Это не мера предосторожности — всё же призванный не телесен и вреда причинить не может в любом случае, — но такова суть ритуала, что только внутри символа дух пребывать и может. Ограничен в своем земном существовании по умолчанию. А в каменных стенах тем временем будто завыло что-то: громкий протяжный звук, походящий на рев сквозняка в лабиринте коридоров. Будто стонал сам замок. Возмущался в ответ на вмешательство. Когда Ева проделывала все то же на природе, сверкала вдалеке молния и грохотал гром, но это ведь могло быть не более чем совпадение. Неужели на деле сама округа всегда противится её действиям? Но нечего замку ворчать — сам пустил её… Не сразу, но на четвертый раз, как она прошлась по коридору, открыл ей двери в Выручай-комнату. Теперь уже поздно препятствовать задуманному. Разместившись коленями на полу перед пентаграммой, Ева стянула с левой руки перчатку-митенку, которую носила, чтобы скрывать белую полосу на ладони, избавляя себя от лишних вопросов. В правую взяла палочку. Кончик её подставила ровно к краю тонкого шрама. И прошептала — «диффиндо». Кожу ошпарило болью от действия режущего заклятия, но Ева, стиснув зубы, не позволила руке дрогнуть, повела вновь вскрывшуюся рану дальше, разрезая ладонь по диагонали. В какой-то мере это даже забавно. Еще утром прилежно сидела на уроках, днем возилась с упавшей в обморок на занятии по травологии второкурсницей, отводя ту в лазарет, вечером ответственно отдежурила по коридорам, разгоняя загулявшихся учеников по спальням. А под покровом ночи… Именно это, интересно, зовется тихим омутом? В кровоточащую руку она взяла перстень. Темные капли окрасили серебряный ободок, и Ева отлевитировала кольцо в центр пентаграммы, как делала это пару месяцев назад с ошейником временно воскрешенного питомца. Теперь финальная часть. Заклинание. Ева положила перед собой раскрытый на нужных страницах фолиант. Больше для собственной уверенности, чем по необходимости, — вырисованное рунами заклинание она знала наизусть, намертво впечатала в память. Всё происходящее, надо признать, до жути походило на какую-то древнюю языческую магию, еще тех народов и времен, когда колдовали не палочкой, а голыми руками — не было нужды сосредотачивать всю свою силу в едином инструменте, концентрировать в древесине, маги ткали веретено заклинаний сами. Целые тысячелетия использования посредника в колдовском ремесле избаловало волшебников, укоренилось в их сути, поэтому не владевшей беспалочковой магией школьнице пришлось слегка видоизменить заклинание, подстраивая его под собственные возможности. Тем не менее даже так было трудно, даже её палочка — из вишни и жилы дракона, а славились эти ингредиенты немалой мощью — едва управлялась с магией, открываемой с помощью заклинания: тяжело контролируемой и своенравной, под стать самой сути темных искусств. Палочка точно становилась тяжелее в разы, стоило только начать читать выученное, и с каждым мерным движением как будто норовила переломиться от сопротивления воздуха, ею рассекаемого. Ева старалась не зацикливаться на этой тревоге, не вслушиваться, нет ли треска древесины, только читала тихо заклинание, чувствуя уже знакомую силу, гудящую в венах. Это практически туманило разум — ощущение магии, зарождающейся внутри, поднимающейся благодаря произносимым словам где-то из глубины солнечного сплетения, и ощущение опасности от страшного риска, что каждый неверный шаг может привести к непостижимым и непоправимым последствиям. На последних словах в аккомпанемент её голосу зашелестел шумно сквозняк, сильный, треплющий и её длинные распущенные волосы, и край юбки. Сквозняк, которому не откуда было браться — здесь нет окон. Разве что из загробного мира, дверь в который вскрыта была нараспашку, и холод этот ощущался ровно так же: будто замогильный, кладбищенский, сухой и иглами поддевающий кожу, чтобы вонзиться в кости. Потянуло запахом сырости, как после грозы. Ева замолчала, в томящей ожиданием тишине смотря в центр пентаграммы. Как и в поле тогда, пространство внутри круга начало будто сгущаться, комкаться, и этот мрак вскоре стал медленно обретать черты, четкие живые линии, формироваться в фигуру, что по окончании осветилась пламенем ярко вспыхнувших самих по себе свеч. Те светом выхватили силуэт и затем уменьшили свое горение до умеренного. Взгляд её зашарил по человеку, представшему перед ней. И то ли так влиял мрачный антураж, то ли поистине нечто холодноватое было в утонченном облике юноши. Надменное. Свечи в своем пламени подрагивали, бросая колышущиеся тени на бледную кожу, на высокие скулы и лоб, на который падали вороного цвета короткие пряди, отражались в черных зрачках, окруженных ледяными кварцами радужки. Ева была по-настоящему заворожена. Не двигалась, не моргала, не дышала. Только продолжала очерчивать взглядом появившуюся перед ней фигуру, все еще не вполне веря в то, что получилось. Заглянуть за занавес того мира, вытащить из-за нее пусть для нее незнакомца, но некогда действительно существовавшего человека. Настолько реальным, настолько живым казался призрак, что хотелось коснуться — проверить. Правда ли всего лишь дух. А может и вовсе — не более чем мираж? Галлюцинация? Вечность прошла, прежде чем Ева преодолела оцепенение. Медленно поднялась, так и не сводя глаз с младшего брата уже знакомого ей мужчины. Регулус был его ниже, однако все равно выше на полголовы Евы, что тоже ростом была не обделена. Все еще будто возвышался над ней, даже когда она с ним поравнялась. Откуда в нем, только-только призванном, столько едва читаемой надменности? Разве не должен он быть потерян, пребывать в недоумении, разглядывать пространство и задаваться вопросом, какого черта? Пускай в ловушке пентаграммы был он, пускай был всего лишь бестелесным духом, неспособным её даже коснуться, не то что причинить вред, все равно сердце её било об изнанку реберной клетки с тревожной надсадой. Все равно Ева сжимала чуть крепче, чем стоило бы, палочку в руке. Как будто были они, незнакомцы, врагами — именно такое напряжение потрескивало в безмолвном пространстве, ставшем границей двух миров. Так и есть, по сути? Он — Пожиратель Смерти, даже пусть давно погибший. Она — без пяти минут член Ордена Феникса, стоит только окончить школу. Что самое странное — он молчал. Не вывалил на нее кипу вопросов. Не проклинал и не спрашивал. Только всё смотрел, чрезмерно внимательно, как будто пытался что-то для себя понять. У Евы закралось паршивое опасение. Быть может, она облажалась? Напортачила все же в заклинании? Ум и воля у него были — видно по взгляду, — но что насчет голоса? — Сейчас девяносто пятый год, — нарушила она тишину первая, и ей собственный же голос показался неестественным, настолько чуждой и дикой была вся ситуация. Блэк все еще и бровью не повел. — Мы в Хогвартсе. Я призвала тебя, чтобы задать несколько вопросов. Всё так же никакой реакции — во всяком случае, той, что можно было бы заметить и как-либо интерпретировать. Осознает ли он вообще, что умер? Или считает все происходящее какой-то затянувшейся шуткой? Как ощущает себя в теле, ощущает ли себя… живым? Цвета холодной стали глазами он только обвел пространство, подмечая все жуткие атрибуты. Остановился затем взглядом на ее кровоточащей руке. Взглянул на собственную — на кольцо, прижившееся к его руке так естественно, будто с ним призрак и был сразу призван, а не благодаря нему. Наконец, Регулус вернул свое внимание к ней. И уточнил: — Война закончилась? У нее кольнуло что-то за ребрами. Так странно слышать его голос. Казалось почему-то, что призрак должен звучать замогильным эхом, слова должны растекаться по пространству, двоиться, ударяться о стены, которые едва ли видно было из-за темноты, сгустившейся за пределами радиуса свеч. Нет, совершенно обыкновенный голос обыкновенного юноши. А Еве все равно почему-то сдавило грудь жесткой проволокой, ведь все же обычного в этом всем не было совершенно ничего. Голос кого-то, затерянного в далеком прошлом. Буквально мертвеца, призрака, давно не существующего волшебника. Голос, обращенный к ней. А она едва не усмехнулась — скорее нервно, чем искренне. Это первое, что его волновало? Настолько фанатично он служил Лорду? — Первая или вторая? — небрежно уточнила она, хотя знала прекрасно, что он о первой, но не могла отказать себе в удовольствии лицезреть его после этого взгляд, наконец дрогнувший, позволивший этой раздражающей маске хладнокровия на миг треснуть. Не видя больше смысла стоять так близко к пентаграмме, Ева отошла, будто надеясь, что чем больше расстояния, тем больше уверенности и спокойствия в ее собственных действиях, хотя было это, конечно, не более чем самообманом. Искусственно-расслабленно прислонившись спиной к стене, скрестила руки на груди. Как бы её ни восторгал сам факт, что она своими силами призвала с того света дух умершего, все же этот умерший — чертов фанатик, потонувший в заблуждении и впоследствии поплатившийся. Отношение у нее к нему потому было соответствующим. Чтобы чуть больше прояснить ситуацию, она решила все же объясниться, постепенно переходить к сути: — В первой твой Лорд проиграл. Либо погиб, либо просто исчез, никто точно не знает. Но в прошлом году… — …он вернулся. Одним лишь словом и её прервал, и себя же вытянул из задумчивости, в которой увязал все больше до этого момента. — Ты знаешь, как? — Ева чуть воодушевилась. Не была уверена нисколько в том, что выцедит из всего этого безумия хотя бы каплю пользы. Но теперь ведь абстрактное, едва ли связное «что-то узнать» облачалось в какую-никакую форму. От этого вопроса полностью вернулась в его прежде отрешенный взгляд сознательность. Глядел прямо на нее, слегка сжал челюсть, еще больше очерчивая выразительные границы скул. — Даже если знаю. С чего бы мне рассказывать это тебе? Кто ты, что решила меня вызвать? — Имя тебе вряд ли что-то даст. — Не из списка двадцати восьми, я так понимаю? — Блэк снова обвел её пристальным взглядом, который хотелось смахнуть, как мошку, но не удалось бы, слишком уж цепкий. — Полукровка или маглорожденная? Тон Еве не понравился. Регулус ей не нравился, в общем-то. — Какая разница? Эта полукровка тебя с того света достала, можно бы и поуважительнее. Вопреки её опасению, что помешанный на чистоте крове слизеринец станет на этот счет дальше препираться, тот только поджал губы. Как будто не нашелся, чем возразить. — Хорошо. Начнем с другого, — кивнул он. — Для чего тебе это? На чьей ты стороне? — А непонятно? — Ты преуспела в одном из темнейших искусств настолько, что вызвала осознанный дух мертвеца. Поэтому — да. Несколько непонятно. Справедливо, ладно. Но Ева не вполне понимала, какой ответ был бы правильным в этом случае. Играть и строить из себя приверженицу психопата, чтобы расположить Пожирателя Смерти к себе, было бы трудноисполнимо. Но ответит ли он на её вопросы, если будет понимать, что его ответы она использует против его Лорда? Выбора особо не было. Честность, вероятно, была единственным сейчас пригодным для нее способом хотя бы как-то завоевать его доверие. — Кольцо, которое на тебе, я взяла из твоего дома. Из твоей комнаты. Ваше родовое гнездо превратили в штаб-квартиру Ордена Феникса, и моя мать в нем состоит. — Регулус чуть вскинул брови, и спустя миг задумчивости линия его губ едва заметно искривилась, будто этим фактом он был предсказуемо не слишком доволен. — Может, мы с тобой на разных сторонах, но имеет ли смысл хранить тайны того, из-за кого ты умер? И снова воцарилось это давящее молчание, заставляющее думать, насколько Ева все испортила, сказала ли что-нибудь не то. Молчание это тревожили только потрескивающие свечи, в остальном тишина была почти могильной. Только бы это не было погребением её шатких несуразных планов… Ева смотрела на Регулуса, заведомо тщетно пытаясь понять, что в его голове. Неразрешимая загадка, таинство в каждом движении, взгляде, слове. Настолько юный. Умер её ровесником, но взгляд такой же, тяжелый и усталый, как и у его старшего брата, пережившего Азкабан. В них вовсе сходство было поразительное. Если попытаться представить Сириуса школьником, примерно такой, как Регулус, и возникнет в воображении — только куда более сдержанный, чопорный, заносчивый… — Мы не на разных сторонах. Эта фраза заставила практически вздрогнуть. Вынырнуть тут же из мыслей. Ева не поняла. Абсолютно. Нахмурилась, качнула головой. Регулус утомленно провел рукой по лицу, как будто действительно мог физически устать. — Сумасшедший дом, — тихо вздохнул он. С этим изречением Ева была более чем согласна, но ей все же хотелось бы чуть больше конкретики. Которая затем все же последовала, хотя говорил он будто и не ей вовсе, исключительно рассуждал вслух: — Выходит, я умер зря, и теперь единственная возможность все исправить — передать знания какой-то девчонке, чьего имени я даже не знаю, свято веря в то, что это как-то поможет? — Ева Грэм, — выпалила она тут же, как будто имя могло быть ключевым фактором, хотя это не так, очевидно, она понимала, поэтому следом добавила: — Я передам всё директору. Дамблдору. Не знаю, как ты к нему относишься, но если уж кто-то и способен противостоять Волан-де-морту, то только он. Регулус посмотрел на нее с сомнением. Легким пренебрежением, которое раздражало ужасно, но Еве было сейчас не до этого, у нее шестеренки в голове во всю крутились, скрежетали в лихорадочном темпе. «На одной стороне» и «Умер зря». Умер, сопротивляясь воле Волан-де-морта? О каких знаниях речь? — Слушай, времени не так много, — напомнила она. — Есть время, пока горят свечи, и, если ты действительно хочешь что-то исправить, я не могу часами ждать, пока ты решишься. А повторно тебя вызывать, не обессудь, я не планирую. — Ты так пытаешься сейчас мной манипулировать? — изогнул он бровь, настроенный заметно скептически. — Раз ты пошла на весь этот отчаянный шаг, ты явно не в самом выгодном положении. — Так и ты не в лучшем. Ева парировала, не подумав, затем тут же пожелав себя треснуть за глупость. Но последовала только его усмешка — как немое «и не поспоришь». И все же развивать этот диалог заточенный в ловушке пентаграммы призрак не особо планировал. — Я не пытаюсь манипулировать, — рассудила она слегка смягчить тон разговора. — Только констатирую факт. Поделиться сейчас со мной сведениями — единственный вариант. Вряд ли найдется любой другой внезапный некромант, куда больше подходящий как кандидатура для наследования твоих знаний. «Некромант» как будто слегка резануло ему слух. Или же это просто, может, так упала на его лицо тень от свеч — по нему не поймешь. Насколько дико ему вообще принимать факт, что он мертв? Даже Ева едва ли могла в полной мере в это вникнуть: говорить с ним было ровно так же, как говорить с любым другим живым волшебником, не удавалось по-настоящему пустить в голову мысль, что настоящее тело этого паренька находится сейчас неведомо где, давным-давно разложенное, изрядно гниющее. Регулус будто задумался о том же. Несколько секунд смотрел в одну точку, прежде чем неожиданно изрек: — У Лорда был крестраж. Ты знаешь, что это? Вопрос прозвучал довольно снисходительно, как будто он говорил с наивным несведущим ребенком, и это немало полоснуло по ее самолюбию. Тем не менее, было бы, наверное, неуместно сейчас кичиться своей осведомленностью в тайных знаниях и уточнять, что расщепление души — далеко не самый отвратительный вариант того, что можно отыскать в маминой коллекции. Ей не оставалось ничего, кроме как молча кивнуть. — Я нашел его. Передал своему домовику, чтобы тот его уничтожил. Но если Лорд вернулся — крестраж не уничтожен, или, может, он и не один вовсе, я не могу знать. Еве потребовалось довольно затянувшееся мгновение, чтобы это всё как-то воспринять, переварить. Уложить в голове неукладываемое. Крестраж. Этому Ева почему-то не слишком удивилась, как будто это то, чего от тирана, терроризировавшего магическую Британию невесть сколько лет, стоит ждать. Но Блэк?.. Располагал такими сведениями, сумел отыскать часть души его же кумира и, получается, раз «умер зря», если связать это с крестражем… — Ты погиб, чтобы остановить войну? — её голос неуверенный, словно она озвучивала самую вздорную догадку из возможных при всей её очевидности. Регулус не ответил. Но и отрицать не стал. Мерлин милостивый… Как будто провернули разом какой-то калейдоскоп, заменяя одного цвета стекла на совсем другие. Не то чтобы Ева вообще очень много думала о Регулусе Блэке, нет, до того, как она этим летом попала в дом семьи Блэков, её не особо-то интересовал в принципе факт существования какого-то там младшего братца у местного беглеца из Азкабана. Но все же она успела уже наслушаться рваных кусков разговоров, успела уже насмотреться на родословную Блэков в их гостиной, на их дом в принципе, на комнату Регулуса и все эти вырезки из газет. Укрепилась у нее в мыслях уже одна определенная картина. Которая посыпалась теперь прахом, а на месте прежнего образа, вполне себе однозначного и поверхностного, проступил иной. Глубокий, увитый загадками и… трагический? — А какая официальная версия? — вытащило блэковское любопытство Еву из этих размышлений, насквозь пропитанных шоком. Немного пересохло в горле, когда Ева подумала о контрасте вскрывшейся сейчас истины и того, что уже надумали оставшиеся жить. Нужно ли ему знать? Раз уж ему интересно… — Официальной нет, но твой брат считает, что с тобой расправился твой же Лорд. Что удивительно, особо оскорбленным Регулус не выглядел, только дернул уголком губ, как будто иного, по его мнению, от Сириуса ждать и не приходилось. А Ева тем временем раздумывала все еще. Что именно ей теперь делать со всем этим грузом знания, какой план действий выстраивать. Очевидно, все пути вели к проклятому домовику, но как ей?.. — Кикимер все еще на Гриммо? — после некоторого молчания спросил Регулус, как если бы мыслили они в одинаковом направлении. Ева посмотрела на него рассеянно. — Ты можешь привести его сюда? — Каким образом? — Уж придумай что-нибудь, — его фразу просквозило раздражением, легким, едва уловимым, но все равно Еву ущипнувшим. — Если так жаждешь помочь, что аж вмешалась в естественный порядок вещей, думаю, с этим уж как-то да справишься. Это единственный способ узнать, что с крестражем. Тебе Кикимер ничего не скажет. — А Сириусу? — Тоже. Я приказал ему ничего никому не рассказывать. Такой расклад ей не нравился совершенно. Не столько из-за того, что придется каким-то образом приволочь сюда Кикимера, контактировать с ним, сколько из-за внезапной нужды еще раз проводить ритуал. Ей спокойнее, когда все заранее спланировано, неоднократно обдумано и представлено в нескольких вариантах развития событий, а не меняется в непредсказуемом ключе по ходу пьесы. Но что ей оставалось? — Приведу. Есть еще что-нибудь, что ты хотел бы сказать? Ева спрашивала, потому что нуждалась ужасно в том, чтобы все это представление уже закончить. Осмыслить. Растягивать дальше эту беседу с мертвецом, может, и хотелось, но возможности не было — мысли неконтролируемо уносило не туда, а потому пользы в этом разговоре не будет никакой. Вероятно, если бы она была уверена в том, что это последняя встреча, она сама бы его задержала, спросила бы что-нибудь еще, однако раз уж и так придется призывать его снова… свечи лучше бы приберечь как раз для следующего раза, а сейчас вдоволь повариться в раздумьях. Не говоря уж о том, что завесу в мир мертвых лучше вообще надолго не открывать. Так — окунуться, как в ледяную прорубь, и сразу вынырнуть, чтобы не потонуть, не пойти ко дну. То ли сам это тоже понимая, то ли действительно не имея больше ничего, что можно бы сказать, Регулус лишь покачал головой. А Ева, не прощаясь, подняла палочку и вывела руну закрытия ритуала. Та зажглась ярко в воздухе и распространила от себя в разные стороны ледяными потоками все тот же сквозняк, пробирающий до костей и задувающий свечи. А вместе с их пламенем растворился в комнате и силуэт посреди круга, как будто здесь совсем не было никого. Исчез неуловимой иллюзией. Стало вновь в пространстве темно, тихо и как-то ужасающе пусто. Задуматься хоть о чем-нибудь Ева не успела. Сразу же как опустила палочку — пошатнулась от того, как сгустилась перед глазами темень еще больше, отнимая на секунду зрение, покачивая пространство, как на корабле. Сдавило виски тупой головной болью, ноги лишь немалыми усилиями не подогнулись. Мелочь. Временная слабость. Когда Ева призывала питомца, впервые обращаясь к искусству общения со смертью, у нее кровь хлынула из носа, что, впрочем, не помешало ей просидеть несколько часов с неосязаемым котом почти до утра, пока не истлели все свечи сами. Так что — в сравнении — сейчас всё было более чем в порядке. Может, чем больше практикуешься, тем легче это дается организму? Может, в третий раз тогда будет еще проще… *** «Я понимаю, насколько странно звучит эта просьба, и я пока не могу объяснить вам её причин, но это вопрос жизни и смерти. Вы не могли бы приказать одному очень ворчливому эльфу появиться в Хогвартсе второго ноября в десять часов на восьмом этаже? С уважением, Е. Грэм» Без обращения, без каких-либо имен, кроме её собственного. Знала, что любые письма могут перехватывать. Поттер так и вовсе пользовался какими-то кодовыми именами, но она рассудила, что недостаточно с Сириусом близка, чтобы переходить на подобные неформальности. Осталось только послать сову и ждать. Дату указала как можно более далекую, чтобы письмо успело дойти и чтобы выпало на период, когда у большинства конспираторов из Отряда Дамблдора проходят тренировки к школьному чемпионату по квиддичу, что ставило их собрания на весомую паузу. Но тем она только растянула себе время томления. Существовать в эти дни, размывавшиеся осенними дождями и слякотью, давящие своей неизменной пасмурностью, будто предостережением, было странно. Хранить в себе немыслимого масштаба тайну и продолжать жить, учиться, общаться со всеми как ни в чем не бывало, как если бы от её действий не зависел, возможно, ход целой войны. О течении которой большая часть школы еще даже и не знала в принципе — предпочитали обманываться мыслями, что Поттер бредит, Дамблдор ему подыгрывает, никакой темный маг не возвращался. А Ева тем временем задавалась вопросом все чаще, не бредит ли она сама и не был ли Регулус плодом ее воображения. В моменты сомнений она давила на подживающую рану на ладони, проходилась пальцами, болью этой оживляла воспоминания. Рисовала в воображении острые черты, холодноватый взгляд серых глаз, цеплялась за этот образ, только бы не утерять из памяти, как будто если тот исчезнет — опадет и мост между мирами. Связь с потусторонним, о которой Ева грезила с ранних лет. Когда настал намеченный день, она была взвинченной чрезмерно, то ли от перспективы, что Кикимер может не явиться — если Сириус отказал ей в просьбе, никак ее не оповестив, либо если письмо не дошло, либо если еще какие-нибудь обстоятельства могли воспрепятствовать, — то ли от параноидальной мысли, что кто-то мог прознать об её увлекательном досуге. Переживала также, что Кикимер появится все же, а у нее элементарно не получится повторить свой успех. Поэтому разумным показалось провести повторный ритуал заранее. Всё так же, как и в первый раз. И вот — перед ней уже стоял снова Регулус Блэк. Во второй раз видеть его было уже не настолько жутко и чуждо. Привыкаешь к присутствию призрака, как к чрезмерно горячей воде. Поначалу шпарит, но как к любым условиям адаптируется тело, так адаптировался и её разум, чтобы как-то существовать без этой бесконечной вереницы «какой же абсурд» в мыслях. Но это было слегка неловко, нельзя не признать. Стоять вот так, в ожидании Кикимера. Ева, прислонившись спиной к косяку дверного проема, посматривала в коридор, в то время как Регулус только думал о чем-то, сцепив руки замком за спиной, выдавая этим, возможно, и свое напряжение тоже. Казалось бы, столько вопросов ему можно задать… но Ева как возможности связно мыслить лишилась, только ждала и ждала этого проклятого домовика, точно всё её существование свелось к этому, к возможности разузнать о крестраже, о котором меньше месяца назад она и знать не знала. — Грэм, — прозвучало внезапно. И до того непривычно, неестественно было услышать свою фамилию из его уст — она была уверена, что он и не запомнил даже, ведь зачем ему? — что Ева не осознала сперва, что это именно призрак к ней обратился. Заторможенно, немного растерянно посмотрела на него, пересекаясь взглядами. — Мой брат… — неуверенно произнес он. — Как он? Всё страннее и страннее. У Евы перед глазами целый поток мыслей пронесся, образов, кусков истории Сириуса Блэка, что доносились до нее урывками, но все до единого были пропитаны немалой порцией отвратного кошмара наяву, которого врагу не пожелаешь. И что из этого рассказывать?.. Стоит ли вообще? — Ты о чем именно? Сыграть идиотку показалось ей единственным спасением. Может, если он уточнит, будет проще сориентироваться и выцепить определенные песчинки истории его брата, которые можно бы выдать… И Регулус вздохнул, как будто и правда хотел сказать. Но почему-то по итогу всё-таки не стал. Только качнул головой, отбрасывая эту тему: — Забудь. К счастью, этой неловкости оставалось недолго. Развязывая наконец в ее уме клубок сомнений и опасений, прозвучал хлопок, заставивший Еву метнуть полный надежд взгляд к коридору, где в ярдах так десяти от нее появилось наконец это морщинистое воплощение недовольства. Который, конечно, тут же что-то забормотал себе под нос. — Кикимер, — позвала она, привлекая внимание облаченного в тряпье эльфа. — Подойди сюда. О, было бы все так просто. Домовик только еще больше сморщился в неприязни. — Хозяин велел прийти, Кикимер выполнил приказ. Кикимер не обязан слушаться какую-то… — Кикимер. Пресекая презрительное бормотание. Заставляя домовика замереть, уставиться в одну точку, как будто не верил своим громадным ушам. Казалось, даже глубокие морщины маленького существа чуть разгладились, пока на него накатывало немыслимое осознание. Один только долгий миг промедления, а затем Кикимер, слишком резво для своих эльфовых лет, сорвался с места, почти бегом на голос своего хозяина. Когда домовик юркнул в помещение, Ева оглядела внимательно коридор, проверяя, не привлекли ли они чьего-либо внимания, и закрыла дверь, к которой затем устало прислонилась, вновь скрещивая руки на груди в излюбленной позе. Разумеется, сперва пришлось переждать ожидаемую истерику эльфа. А тот только разошелся в рыданиях еще больше, когда осознал, что перед ним всего лишь бесплотный дух, призрак, а не взаправду оживший наследник рода Блэков. Ева была уверена в том, что у нее нет ни малейшей симпатии к этому семейству, уж тем более к их эльфу, но саднило все же что-то в груди от вида такой преданности домовика своему хозяину. От такой величины горя и облегчения из-за возможности снова того увидеть. Это всё наводило на мысль о том, что Ева правильно поступила, рассудив не призывать призрак кого-либо из своих родственников, например. Не призывать отца, хотя её посещала подобная сумасшедшая и определенно чреватая идея. Понимала — чем дороже тебе умерший, тем больнее его видеть и сложнее отпустить. Лицезрела пример этого сейчас воочию и хотела бы наблюдать отстраненно, не слишком всю эту драму через себя пропускать, но выходило не особо успешно. К счастью, вскоре Регулус приказал эльфу успокоиться, и тому ничего не оставалось, кроме как замолчать. Только едва слышно поскуливал практически, сдерживая рыдания. — Послушай меня, — вкрадчиво говорил Блэк, присев на корточки перед домовиком, вызывая у Евы изумление. Разве такой сноб не должен стоять горделиво, возвышаясь над своим слугой… — Ты помнишь мой последний приказ? — Кикимер помнит… Кикимеру не удалось разрушить медальон, но Кикимер очень старался… — Где он сейчас? — В доме благороднейшего и древнейшего рода Блэк… — Ты должен принести его Альбусу Дамблдору. Брови Евы вскинулись, на этот раз не скрывая её удивления, но Регулус этот жест либо не заметил, либо нарочно проигнорировал. А Кикимер тоже смотрел недоумевающе, поэтому Блэку пришлось все же развернуть свой приказ: — Ты расскажешь ему всё. О том, что перед смертью я нашел крестраж Лорда и приказал тебе уничтожить. В домовике читались явные сомнения. Быть может, слишком крепко укоренился в нем старый приказ неукоснительно хранить тайну крестража, приказ еще живого хозяина, и неизвестно ведь, заложена ли в домовиках обязанность слушаться волшебников уже после их гибели. Учитывая, насколько редкий это случай вообще, насколько исключительно все происходящее. Да и не сочтет ли Кикимер, что всё это может быть каким-то обманом, попыткой заставить предать любимого хозяина… но, стало быть, поверил всё же. Только закивал часто, а впоследствии, получив следом приказание ни словом не упоминать об этой встрече с духом Регулуса, неохотно трансгрессировал, после непривычно мягкого блэковского «ступай». Исчез прямо из Выручай-комнаты, оставляя Еву снова одну наедине с его почившим хозяином. Тот поднялся на ноги. Взглянул на нее, как будто ожидая вопросов, которые не могли не последовать. — Решил передать крестраж Дамблдору без посредничества в моем лице, потому что не доверяешь? Что было бы в любом случае вполне разумно, безусловно. Ева бы тоже не доверяла. Но Мерлин, как же ей хотелось бы увидеть крестраж самолично, коснуться чего-то настолько немыслимого, отвратительно завораживающего в своей страшной сути… думать об этом теперь — пустое. Увидеть крестраж ей не светит. А Регулус тем временем её слегка удивил: усмехнулся и отмел её предположение. — Потому что рассудил, что тебе не очень хотелось бы объясняться, откуда у тебя вдруг взялся кусок души Темного Лорда. Вряд ли старик был бы очень рад узнать, что его ученики балуются на досуге черной магией. Ева об этом думала, конечно, но как будто не воспринимала всерьез необходимость объяснений из-за того, что все еще с большим трудом верила в реальность всего происходящего в принципе. Но Блэк был прав, разумеется. Лучше без лишних допросов. — Подумать только… — протянул он следом задумчиво. — Дамблдор — все еще директор. Он свой пост через пару столетий планирует сдать? Он вообще планирует? Такая непринужденность в голосе, что Ева опешила невольно, пусть и не выказывала. Только всматривалась в этого слизеринца, что еще недавно наводил на нее жуть одной лишь своей сущностью призрака, тем, что он полувоскресший покойник, еще и Пожиратель Смерти, преступник, некто неизвестный, загадочный и непредсказуемый. А теперь — будто не более чем ровесник. Все еще отстраненный, непознаваемый, но обычный юноша, с которым можно поболтать о директоре как ни в чем не бывало. Как если бы родился он на семнадцать лет позже или она — раньше. Как если бы не было никакой войны. Крестража — причем Ева не представляла даже, как ей теперь принять тот факт, насколько просто разрешилась вся эта проблема, — темнейшего волшебника её времени. Гибели Блэка. Ничего из этого. — Я не могу не спросить, — заговорила она, прежде чем успела бы подумать и себя остановить. — Что там, по ту сторону? Вопрос, волнующий её с детства. Всех. Никто ведь не заглядывал за ширму смерти. Кроме таких же умалишенных, кто прибегал к запретному общению с духами, но их знание оставалось всегда при них. — Ничего. Ева нахмурилась. Ничего?.. Как может быть… — Никакого загробного мирка, если ты об этом хочешь знать. Никакого пространства, по которому можно было бы свободно разгуливать. Никаких мер поощрения или наказания за прижизненные достижения и грехи. Просто ничего. Говорил об этом так свободно, словно его самого это никак не гложило. А Ева отклеилась наконец от двери, насторожилась, переспросила: — То есть Небытие? — Наверное. Или нет… Не совсем. Не знаю, — покачал он головой. Затем повел плечом, выражая будто равнодушие: — Я не уверен, как это описать. Не уверен, что ты поймешь — трудно понять, сам не испытывая. И всё же он точно позволил себе распечатать одну из тысячей замков, за которыми скрывал свои мысли, эмоции, чувства. Рассказывал ей — непонятно чем внезапно заслужившей такую искренность — то, что испытывал столько времени: — Ты вроде бы существуешь, но при этом бестелесно, да и бездушно тоже. Никаких мыслей или эмоций, — говорил задумчиво, как вспоминал: — Вокруг ничего нет, сплошь чернота. И время течет иначе. Я даже не осознавал, что прошло уже семнадцать лет. В какой-то мере это всё было крахом, на самом деле. С треском рушились все ее представления. Ева всегда относилась к смерти философски, не особо скорбела по умершим и сама своей гибели не боялась, предполагая, что это не конец, а только начало пути. Но выходит, там ничего не ждет?.. Забвение, абсолютное неведение? — И получается, там ты совсем не знаешь о том, что происходит здесь? Глупый вопрос, раз уж он спрашивал о войне, о брате. Но Ева цеплялась за последние крупицы надежды, которые все больше сыпались, ускользали от неё сквозь пальцы. — Совершенно. Разве что чувствуешь, когда умирает кто-то из твоих близких. Как бы ощущаешь его появление в том же мире, где существуешь ты. Но ни увидеть его, ни заговорить — никак. Ещё лучше. Великолепная картина, разбившая абсолютно все её домыслы, и Ева падала мыслями всё глубже и глубже в эту безнадегу, с трудом пребывая в разговоре. Но следующие слова не могла не услышать: — Так что спасибо, — внезапно произнес Регулус, и она растерялась заметно. Явно благодарности не ждала. — Выбраться оттуда хотя бы ненадолго… — он многозначительно не продолжил, только хмыкнул. — Не говоря уж о том, что ты помогла сделать ту абсурдную жертву не напрасной. Но в ней все равно засело премерзкой занозой ощущение, что этого недостаточно. Что она почти ничего и не сделала толком. Если так подумать, у нее весь мир несколько раз уже перевернулся, в то время как на деле этот мир стоит, как стоял, и в нем Регулус Блэк — всё тот же Пожиратель Смерти, фанатик, струсивший и скончавшийся от руки своего же кумира. — Мне стоит рассказать о твоем поступке? К её удивлению, он покачал головой: — Дамблдор расскажет, если посчитает нужным. Не впутывайся в это. Насчет некромантии вовсе помалкивай, иначе заберут в Мунго, если не в Азкабан. Ева и так это понимала, не глупая, но что это, неужели с его стороны это акт заботы? Как будто вторя ее мыслям, он с усмешкой добавил: — Хотя в Мунго тебе, может, полежать и не помешало бы. Уж извини, ты явно слегка поехавшая. — Слегка? — вырвалось смешком. — Самую малость, — улыбнулся он, и что-то непривычно щемило в ребрах от этой улыбки, отдающей тенью едва уловимой печали. Настоящие тени в этих стенах тем временем все шевелились от трещащих фитилей, и Регулус, глядя на истекающие воском свечи, задумался вновь о чем-то. — Что ж, полагаю, раз моя помощь больше не нужна… — взглянул он на нее снова, приподнял уголок губ, и даже в этой полуухмылке читалась какая-то тягостная тоска. — Прощай? А слово-то какое паршивое, «прощай». Ева никогда бы не подумала, что прощаться странно-тяжко даже с призраком практически незнакомца, которого она призвала-то всего на два недолгих раза. Не желая повторять это же слово вслух, не желая говорить ничего вовсе — даже слова благодарности за то, что он вообще доверился ей, подводили её, застряли в глотке, — Ева только опустила задумчивый взгляд. Осознавала — чем больше говорит с ним, тем меньше будет желания все это свернуть. Дело сделано ведь. Ева узнала главное и помогла разобраться. Незачем дальше заигрывать со смертью. Её рука с палочкой медленно поднялась и с той же чрезмерной медлительностью, будто нерешительностью и нежеланием, вычертила нужную руну, вновь гася разом все свечи потоком сухого ветра, завихрившегося по пространству. Пентаграмма опустела — только кольцо лежало одиноко в середине, напоминая о своем владельце. И Ева смотрела на него в какой-то прострации, пока постепенно, очень заторможенно, накатывало осознание. Неужели… это всё? Настолько быстро? Просто? Скомканно? Вся эта неправдоподобная история подошла к концу? Закончилась на двух встречах, длящихся от силы минут по десять. Разумеется, чего ведь еще стоило ожидать… Все так, как она и планировала. Призвать, извлечь из призрака хотя бы одну зацепку, чтобы как угодно помочь Ордену, и забыть обо всем как о немыслимом сне. Так почему тогда стояла она настолько потерянно и как будто разочарованно? Почему ныл в легких какой-то прескверный осадок?.. Как от незавершенности, обрывистости. Обрубили на самом начале причудливую историю, и обрезок этот саднил и кровоточил по краям. Ева не думала, что будет после ритуала. Или, вернее, думала, что это будет легко — отпустить то, во что впуталась, всего-навсего выпутаться обратно, прекратить слишком опасные игры с черной магией и вернуться к обычной жизни. Но после стольких месяцев, в которые яро горела внутри эта безумная навязчивая идея, толкая её вперед, являясь практически единственной целью существования, не чувствовать больше этой движущей силы оказалось вдруг не только горько. Сокрушительно.