Пока горят свечи

Такой предмет, как Защита от Темных искусств, по мнению Евы, давно стоило подвергнуть некоторым реформам, но то, что сотворила из него Амбридж, — это особый вид восхитительного абсурда. Ева в принципе всегда не особо понимала, почему эта дисциплина одновременно охватывает таких существ, как оборотни, гриндилоу, вампиры, тролли — в общем, тех, кто скорее урожденно или насильно подвержен магии своей сути, а не использует её целенаправленно, — и именно темномагическую практику, заклинания, тонкое и сложнейшее ремесло. Если так подумать, защита конкретно от темных искусств в Хогвартсе и не проходилась никогда, не считая прошлого курса, когда лжеГрюм обучал сопротивлению Непростительным проклятьям. В этом смысле ей, очевидно, куда больше нравился подход Дурмстранга. Там темные искусства — не абстрактное зло, которого стоит сторониться. Не враг для мага, да и не друг тоже. Условно говоря, возможный союзник. Ненадежный и переменчивый, если не уметь с ним совладать и если не знать о нем совсем ничего. Но несомненно могущественный. Его существование нельзя отрицать, нельзя от него отрекаться. Закидывать в пыльный ящик и считать чем-то далеким, тем, что тебя вряд ли коснется. А все эти местные запреты разве не искушают учеников больше? Дурмстранговцев учат не страху и неприятию, а ответственности. Наглядно препарируют науку о темной магии, показывают, что это и как она ощущается, каковы последствия. Как бы иронично то ни было, но из той школы темные маги выпускаются гораздо реже, чем из Хогвартса. Выпускаются, верно, с багажом противоречивых знаний, но не с желанием броситься в этот таинственный омут с головой. Случай Марты Грэм — скорее исключение, чем правило, в то время как с местного Слизерина, как бы Ева ни презирала стереотипы, темные маги выходят один за другим. В любом случае довольно забавно рассуждать об этом всем на занятии у Амбридж, когда всё занятие сводится к чтению параграфов «Основ защитной магии» с сухими замудренными определениями и удручающим отсутствием практики в принципе. И все же лучше рассуждать об этом, чем думать об одном конкретном слизеринце. О том, насколько сведущ был в темных искусствах он, особенно если учесть его милую блэковскую обитель, напичканную битком загадочными артефактами и устрашающими элементами декора. О том, что в итоге наставило его на путь истинный и как там поживает найденный им крестраж — отдан ли уже Дамблдору? Уничтожен ли? Совершенное неведение — одна из сквернейших пыток. А Еве не узнать ведь никак. Пока не вступит в Орден Феникса после школы — а может, и тогда тоже, — большая часть сведений по течению войны от неё сокрыта. Её единственным преимуществом было общение с мертвым, и это даже пьянило, в немалой мере, ведь это попросту уму непостижимо, иметь такой исключительный источник знаний. И возвыситься так сильно в своих способностях и преимуществах, чтобы теперь разбиться снова об обычную незначительность своего существования… что ж, пожалуй, неприятно. Мягко говоря. Но идти снова на такой безрассудный шаг и повторять свой успех, только чтобы потешить свое эго, конечно, было бы верхом неслыханного слабоумия. *** Ноябрь не поскупился на хоть и серые, но сухие и довольно-таки теплые деньки, в которые большая часть учеников проводила послеурочное время за прогулками на свежем воздухе. Ева же — как обычно. В излюбленной клетке книжных стеллажей библиотеки. Читала что-то, только чтобы заполонить голову любой информацией, отвлечься, не думать. Как назло, взгляд так и тянуло к окну. На шумные компании, на пары людей, на всех этих не-одиночек. Ева редко тяготилась одиночеством, ей комфортно одной, но, бывало, накатывали подобные периоды, когда она задумывалась, а что она делает со своей жизнью вообще. Вязнет в учебе, в обязательствах старосты. Для чего? Что ей это даст? Нацелена она была на Министерство, на работу Невыразимцем, но это ведь было далеким будущим, неизвестно насколько исполнимым в условиях войны. Поэтому было у нее часто смутное чувство, будто жизнь проходит мимо нее. Никаких ярких событий и воспоминаний в зыбучей рутине, никаких эмоций, никаких привязанностей к сокурсникам. Самым близким для нее человеком была мать, с которой она была все равно что подругами, совмещая это, конечно, и с классическим авторитетом материнской фигуры при всей её нередкой безрассудности. Абсолютное доверие друг к другу, абсолютное взаимопонимание. С того дня, как мама оказалась в больнице, из существования как весомый кусок жизни вырвали, и он кровил, не заживая. Да и как он заживет, если невозможно ничем заглушить неиссякаемые мысли о том, как же Еве её не хватает? Писем, затяжных бесед о чем угодно. Шуток, усмешек, беззлобных издевок. Даже неофициальное наступление войны не выбило из маминого характера примесь здоровой иронии в любой ситуации, долю цинизма и мнимого наплевательства с налетом беспечности, позволяющей разряжать обстановку. Что бы она сказала, узнав, во что Ева ввязалась? Иногда так хотелось выговориться. Рассказать, каких немыслимых высот в одной из сложнейших темномагических наук она достигла. Понятно, что похвалы бы она не услышала, совсем наоборот, но всяко легче было бы, если бы она разделила с кем-то это неподъемное бремя безусловной тайны. А разделять не с кем совершенно. Ева вполне могла пообщаться по мелочи с однокурсниками, но именно близких друзей у нее никогда особо не было. То ли сама прежде не нуждалась, то ли к ней не слишком тянулись — она не обладала присущими матери харизмой и стержнем, что привлекали других людей и располагали к себе. В то время как Марта запросто выстраивала приятельские отношения со многими в Ордене, хотя и встревала нередко в пылкие дискуссии по многочисленным поводам, её дочь всегда держалась отстраненно. Вынуждена была теперь сносить последствия своей прежней абстрагированности, закованная в беспросветное одиночество. Может, это главная её ошибка. Может, если бы у нее был человек, которому она могла бы всецело довериться, с которым можно обсудить всё, что на душе и на уме, да и просто как угодно провести время, она не сидела бы сейчас одна в библиотеке, крутя в пальцах серебряное, отмеченное ее же давно засохшей кровью кольцо, пока под черепной коробкой вяло шевелились притянутые себе же оправдания. Причины. Доводы. Может, этот несуществующий некто всего-навсего отговорил бы её от погружения обратно в этот непроглядный омут. Может быть. Но у неё, увы, никого не было. *** — Так ты еще и гриффиндорка. Он продолжал её обескураживать. Ева ожидала удивления, непонимания, вопросов, на кой черт она призвала его снова. А его первая реплика — констатация очевидного факта, сделанная, пока он, стоя привычно в центре нарисованной пентаграммы, рассматривал отмеченную алым цветом и гербом мантию, которую не видел в предыдущие два раза. — Хотя о чем это я? — возразил он себе же, все еще насмешки не скрывая. — Кто бы еще сумасбродно полез в царство мертвых во благо мира во всем мире и так далее… — О, да ладно? Ты развешиваешь ярлыки? Слизеринец, в одиночку отправившийся на погибель, чтоб мир спасти? — Туше. Уголок его губ был приподнят, и в это всё поверить сложно. Они болтали, почти пререкались невсерьез, как самые обычные школьники. Не мертвец и некромант, а так, всего-навсего два представителя разных факультетов… — Так, чем могу помочь? — театрально-услужливо поинтересовался он, заведя руки за спину. — Снова. Это «снова» слегка полоснуло по её решительности, у которой и так были только жалкие крупицы. Ева взглянула на рану на своей ладони — она уже даже не затягивалась. Понятно, что прошло слишком мало времени с прошлого раза, но все же не было похоже, что та вообще планирует затягиваться. Как будто застыла в одном своем виде и не обратится шрамом. Зато Еве не надо было снова вспарывать руку. Да ей и в тот предыдущий, второй раз было не нужно — сам факт засохших капель крови на серебряном ободке уже был как проводником для связи душ живого и мертвого. — Я много размышляла, — призналась она, так и не поднимая на него глаза. — И знание о крестраже — конечно, наиболее значимо… но вряд ли же твои знания заканчиваются на нем. Ты пробыл Пожирателем Смерти пару лет. Любая информация может пригодиться. — И какой именно информации ты от меня ждешь? — Всё, что можешь рассказать. Имена известных тебе Пожирателей. Старые места собраний. Всё, что могло бы помочь в ходе войны. Не исключено, большую часть этой информации мог передать уже и Снейп, раз уж он внезапно оказался двойным агентом, но лучше сведения будут повторяться, чем не попытаться ничего не узнать вообще. Если Регулус вовсе согласится. А он особо воодушевленным не выглядел. Всё та же некоторая насмешливость, холодность, не исчезающая даже после той благодарности и откровенности в конце прошлого призыва. — Надо же, какие запросы, — протянул он, потянув вместе с тем и край губ в сторону. — И как я не разглядел в тебе гриффиндорку в прошлые разы? Такая самонадеянность. — Ева глаза возвела к потолку. Не ждать от него язвительности было бы наивно. — Но знаешь, в чем проблема, Грэм? Если я хочу уничтожить Лорда, это не то чтобы значит, что я горю желанием подставлять тех, с кем сражался бок о бок. Очевидно, ее фантастическая полоса везения подходила к своему закономерному завершению, но Ева не собиралась так нелепо-просто сдаваться. — Разве не ты говорил, что мы не на разных сторонах? — Опять же — против Лорда. Однако, если ты думаешь, что я преисполнился в своем новом мировоззрении настолько, чтобы во всем способствовать вашему Ордену, ты слегка заблуждаешься. Блэк не говорил всё это презрительно, ядовито — нет, в нем эмоций ни грамма, ни крошки, само спокойствие во плоти, будто соткан он весь из чистого холода и непроницаемых теней, тех же, что окружали их за пределами расставленных свечей. Невозмутимость Евы тоже не колыхнулась нисколько. Последовал только её медленный задумчивый кивок, пока она размышляла. Выстраивала в уме нужные слова, плела незамысловатую речь: — Даже восхищает такая преданность, честно говоря, — призналась она без намека на лесть, которую не слишком любила. — Но кому ты предан? Кому из тех, чья судьба тебе небезразлична, могли бы навредить твои слова? Регулус промолчал, как будто попросту и не стал бы отвечать ни на какие провокации, не желал вступать в пустую для него дискуссию. Только наблюдал за ней с некоторым интересом. — Я могу перечислить тебе фамилии тех, кто уже в Азкабане, если тебе интересно, — произнесла Ева нарочито небрежно, прохаживаясь немного по пространству, чтобы не стоять неподвижно двумя статуями. Снова никакого ответа. Только легкий прищур. И невзирая на все это его видимое спокойствие, подернутое равнодушием, чувствовалось все же в его силуэте какое-то напряжение. Как будто он в какой-то степени готовил себя к тому, что может услышать. К потоку информации, который у Евы-то был давным-давно уложен в голове, выцарапан шилом чрезмерной заинтересованности, но вот для Регулуса это всё — неожиданные и, очевидно, сквернейшие вести: — Мальсибер. Долохов. Лестрейнджи, включая твою кузину. Каркарова амнистировали за то, что он выдал своих. Уилкис мертв. Розье — тоже. Об Эйвери и Малфое нам известно, хотя от Азкабана они уклонились. Снейп на нашей стороне. — Брови Регулуса чуть приподнялись. — Младшего Крауча в прошлом году приговорили к поцелую дементора. Последнее — решающий пункт. Запретный ход даже. Все другие упомянутые имена были просто тыканьем наугад, но Ева знала, что именно с Краучем они точно были в какой-то мере близки. Узнавала ведь о Регулусе как можно больше, прежде чем призывать. Может, просто приятели, а может — близкие друзья. Но так или иначе его незавидная судьба должна была быть Блэку далеко не безразлична. В соответствии с этим на последнем факте его лицо, кажется, чуть помрачнело как будто, но, опять же, — как быть уверенной в том, что она верно истолковывает его реакцию, а не является это все игрой трепещущих теней и её притянутых домыслов? — Если ты молчишь, чтобы прикрыть кого-то из них, то им уже хуже не сделать, — подытожила она. — Зато остались наверняка на свободе другие, о ком ничего не известно. Те, кто упивается сейчас вновь обретенной вседозволенностью. Всё это его невыносимое молчание убивало. Как наказание за излишнюю самоуверенность. Заставляющее лишь смотреть на его бесстрастные черты, на отчужденные кварцевые глаза, и гадать, думать, не сказала ли она что-то не так, не выглядит ли совсем уж идиоткой, заигравшейся, не знающей сама, что творит. Пробраться бы ему в голову, да только как… почему существуют ритуалы призыва мертвых, но не существует магии, что позволила бы вскрыть их разум? Оставалось только, вздохнув, тянуть и тянуть свою мысль дальше: — В прошлом году по прихоти Волан-де-Морта школьник умер. Чистокровный, если это важно. И еще неизвестно сколько умрет, просто потому что так кому-то захотелось. Я понимаю, что тебе до этого уже дела нет. — Ева прикусила губу, тщательно подбирая слова, чувствуя, будто ходит по минному полю. — Но что тебе стоит?.. Хотя бы немного приблизить магическое общество к тому, чтобы это безумие прекратилось. Это всё свелось к такой прямой, смехотворно неискусной попытке в лоб, что Еве самой было почти смешно со своих тщетных стараний. И она не удивилась нисколько, когда после нескольких долгих мгновений тишины прозвучало ожидаемое, пропитанное насмешливостью: — Признаюсь, это было неплохо. Вся эта тирада… Конечно, он издевался над ней. Ева вздохнула, отводя глаза, качая головой, как будто не веря. Всё — зря. Зачем вообще… — У меня условие, — внезапно произнес он, оборвав её мысли, заставив её вернуть тотчас к нему взгляд. — Если ты взамен расскажешь всё, что я пропустил. Последние годы первой магической, падение Лорда, подробности его воскрешения. Что стало с моей семьей, в том числе непутевым братцем. И всё прочее. У нее даже сердце зашлось разом быстрее, отбивая по ребрам сплошное неверие, настолько её застало врасплох. Ева даже усомнилась невольно, правильно ли она всё поняла, обрабатывала все эти слова заторможенно. Только рассеянно кивнула, соглашаясь. И тогда Регулус бросил: — Записывай. *** В этот раз они просидели до той поры, пока не прогорели до конца сами свечи. Их даже не пришлось тушить магией. Ева записала все имена, адреса, бывшие какие-то наброски планов Волан-де-Морта. Оставшееся же время аккуратно переписывала всё то же уже на другой лист пергамента, нарочно измененным почерком. Параллельно рассказывала всё, что призрак запросил. Об известных ей смертях — кто от чьей руки, — о Поттерах и об обвинении Блэка в их убийстве. Регулус уже по обыкновению никак не реагировал, слушал всё безэмоционально совсем, ничто по нему не прочтешь. Только на моменте, когда Ева упоминала о том, как Сириус сразу направился к руинам дома своих друзей, чем и обрек себя впоследствии на узничество, Регулус пробормотал едва слышно «придурок». Про родителей Блэка она совсем ничего не знала, и, наверное, оно и к лучшему — с ними всё было явно более чем трагично, и ей не хотелось быть тем, кто погрузит их сына во все безрадостные подробности. Однако вместо этого внезапно он спросил о её семье. — Почему я ничего не слышал о твоей матери? — поинтересовался он, сидя на полу, разместив расслабленно локти на согнутых коленях. Ева сидела неподалеку, за белой меловой чертой круга, сложив по-турецки ноги. — Она была неактивным членом Ордена? — Да нет, наоборот. Очень даже активным. — Даже слишком, пожалуй. — Но в первую магическую она была еще с фамилией Шелл, не Грэм. Регулус на секунду задержал взгляд на одной точке, будто шерстил память. И, видимо, выудил оттуда все же: — Не та Шелл, которая Уилкису руку основательно спалила? — Та, — неохотно ответила Ева и все еще не вполне понимала, как относиться к тому, что её мать по молодости проклятьем сожгла кому-то руку едва не до кости, чтобы тот с помощью Черной метки не смог вызвать себе подмогу в лице других Пожирателей. Её после этого временно отстранили от операций, но в итоге заступился затем Грюм, возвращая её в дело. Хотя чувство некоторой гордости у Евы определенно было, отрицать сложно. Но так дико все еще осознавать, что Регулус, даже если только косвенно, знал её мать. Еще молодую, юную совсем, ей двадцать с лишним было, когда он умер. А Ева, выходит, родилась только в тот год… И вот он перед ней, выглядящий всё таким же семнадцатилетним, как будто в этом всем не было ничего странного отнюдь. Атмосфера так и вовсе казалась почти будничной. Если убрать из внимания оккультный антураж, включающий в себя испещренную символами звезду в круге на полу — будто посиделки двух школьников после занятий. Беседуя о войне, Ева царапала пером по пергаменту, точно всего-навсего делала домашнюю работу, а не переписывала имена и потенциальные логова Пожирателей Смерти. А свечи колыхались все сильнее, уже практически догорая, бросая на пергамент дрожащие тени, чем отвлекали еще больше. Из всех мыслей её вытянул неожиданный вопрос, продолжающий тему: — И как она сейчас? Я пусть и наслышан отчасти о её похождениях, но неужели она так спокойно дала своей дочери благословение на беседы с мертвыми? Рука Евы на пергаменте замерла, как и взгляд — остановился на одной точке. Ей надо было срочно что-то сказать, увести куда-нибудь тему, потому что обсуждать мамино состояние сейчас было последним, что ей хотелось бы. Но Регулус уже и так раздражающе точно истолковал её реакцию. Помолчав немного, проницательно произнес: — Она не давала, да? Ответить Ева не успела, даже если бы захотела. Крайне вовремя пламя в огарках свечей с тихим шипением соприкоснулось с плавленым воском, одно за другим угасая по кругу. Всего едва уловимый миг — и комната окунулась во мрак, поглощая бесследно и призрака. С которым Ева снова не попрощалась, но сейчас не слишком об этом беспокоилась, так и смотря в одну точку, пока ум все так же терзали зацепленные чужим любопытством мысли о матери. *** Всё переписанное непохожим на её собственный почерком — практически печатным — Ева аккуратно подложила на письменный стол гриффиндорского декана, когда вместе с другими старостами решались стандартные вопросы по дежурству, сопровождаемые различной волокитой. Был риск, что среди прочих пергаментов этот листок мог бы затеряться, но все-таки Макгонагалл не из тех, кто безответственно относится к бумагам и может выбросить любой хлам, не изучив досконально. Думать о том, сколько вопросов у профессора возникнет, не хотелось. Что это, откуда это, стоило ли этому верить. Ева даже не была уверена, полезна ли эта информация или все сведения уже известны благодаря Снейпу. Её задачей было просто передать и не попасться, с чем она и справилась чудом. Это было хотя бы временным спасением от вечно зудящего в мышцах и под черепной коробкой желания что-то делать. Помогать. Не сидеть на месте. Конечно, иным, куда более безопасным и приемлемым способом оставался Отряд Дамблдора, но при всей полезности уроков Поттера, во всех этих совместных сборах Ева чувствовала себя не слишком комфортно. Более того, снова воспользоваться запретным знанием было… приятно. Потрясающе, если говорить совсем честно. Чем-то исключительным, тем, что подвластно среди её окружения пока только ей. При её-то юных годах. Слегка чесало самолюбие, нельзя не признать. Но как чаще всего и бывает, в жизни должен быть баланс. Если повезло в чем-то одном, разваливается по частям другое. Прошла всего пара дней, за которую Ева даже не успела еще отвязаться от мыслей о том, что беседовать с Регулусом было интересно чересчур, интереснее, чем с любыми из сверстников, с любыми из живых, как свалилась на неё бетонной плитой новая проблема. Вернее, проблема прежняя. Только вес увеличился. Письмо из Мунго, от лечащего колдоврача её матери. Ей хуже. Значительно. И так долгое время была на довольно тревожной грани, теперь же состояние еще более шаткое. Проклятье, наложенное ей же на себя в результате осечки магии, всё продолжает пожирать ее изнутри. *** Этот запах стерильности, болезни и лекарств, витающий в слепяще белых стенах, — худшее, что есть в атмосфере больниц. Давящей, расстилающейся по коридорам и палатам, будто хранящей в себе историю всех тех, кто когда-либо находился здесь. В палате еще хуже. За дверьми хотя бы идет вечно какое-то движение — снуют туда-сюда колдомедики в светло-зеленых халатах, переговариваются посетители, ждущие кого-нибудь. Звуки, голоса. Жизнь. Здесь, в палате её матери, мертвенная тишина. Непроницаемая, как будто на стены наложены глушащие заклятья. Тихо и сумрачно — никакой яркости, лишь тусклый свет от грозди хрусталя под потолком и мерцания висящих над койкой заклятий, контролирующих состояние пациента. Ева ненавидела сюда приходить. Доводилось не слишком уж часто, но каждый раз — как кара непонятно за что. Видеть маму, некогда настолько полную сил, несокрушимую, теперь же настолько истощенную… Как будто истончались кости, мышцы, кожа — побледневшая, почти прозрачная, позволяющая оттого увидеть синеватые нити вен. Острые скулы, бескровные губы и неизменно закрытые глаза. Мама напоминала полую фарфоровую куклу, чей создатель перестарался с высечением хрупкости в тонких чертах. Непонятно, зачем Ева вообще приехала. Отпросилась у директора на выходные, спустя пару часов после прочтения письма, проведенных в тяжких раздумьях. Знала, что помочь ничем не может, что ее присутствие не излечит маму чудотворным образом, но это выгрызающее её изнутри опасение, что любая встреча может оказаться последней, не позволяло просто оставить где-то это ужасное письмо и существовать дальше как ни в чем не бывало. Ева сидела еще немало времени у постели матери, касаясь прохладной руки, костяшки которой слишком выпирали. Размышляла, насколько вероятен благоприятный исход. Целители не предрекают однозначно скорбный, но легкие Еве все равно сжимало беспрестанно закономерным опасением. Как будто смерть подобралась уже слишком близко и самолично давила на грудь, намекая, настраивая, истязая заранее. И как же мерзостна эта ирония. Пока Ева играется с запретной магией, только бы как угодно пересечься с самой смертью, та и так маячит где-то на пороге, выжидая подходящего часа, чтобы вторгнуться снова в ее жизнь. А ей остается только молиться, чтобы, если не получится отсрочить этот миг на «никогда», удалось бы задержать ту на как можно долгий срок. *** Раньше её не особо часто мучали кошмары. Вернее, как у всех — временами случалось без какой-либо особой связи. Стали намного чаще где-то с месяц назад. С начала или середины октября. Их не описать, не охарактеризовать словами, они мутные совсем. Расплывчатые, неуловимые. Попросту какой-то вязкий комок серых образов и вместе с ними — голоса. Непонятный шепот. Очень-очень редко — крики, но как будто далекие, притупленные, приглушенные толщей ваты. В эту ночь ей снилось что-то чуть более конкретное, хотя и все равно не отчетливо запомнившееся. Сразу после возвращения в Хогвартс из Мунго. Ева вскочила в постели, чувствуя, как колотится сердце, и дрожащие руки жались к груди, и перед глазами стоял мертвенный образ матери, хотя никакой логики во сне не было, сюжета, смысла. Просто мутные как у мертвецов глаза, смотрящие Еве куда-то в самую уязвимую, разодранную страхами глубину. Очень незамысловатый кошмар, но встряхнул её так, что она выбралась из постели и возвращаться не желала. Через какое-то время она так и вовсе спустилась в гостиную, сидя в грузной тишине, которую не мог спасти даже всегда уютно и успокаивающе потрескивающий камин. Сидя в кресле, Ева могла лишь мысленно молить о том, чтобы хоть кому-нибудь тоже не спалось, чтобы можно было поговорить о чем угодно, отвлечься, ведь книги отвлечь разум не помогали — строки расплывались, ускользали из внимания. Нет. Вся башня, как ей назло, спала крепким сном. Поэтому искушение росло стремительно. Разрасталось и вилось в уме плющом, сорняком, ядовитым и неконтролируемым. Ева уже вмешалась ведь в естественный порядок вещей, не единожды, не дважды даже, так разве будет что-то от одного лишнего раза?.. Но невзирая на эти сомнительные попытки себя же успокоить, скребла все же когтями тревога. Ева понимала все же, что ей это аукнется. И все-таки остановить себя не могла. Как будто лунатила. Накинула мантию поверх коротких штанов и майки, преодолела ползамка напряженным шагом, добрела до восьмого этажа, опасаясь, как бы не столкнуться с преподавателями, ведь дежурством уже не оправдаться. Обошлось, к счастью. Снова выручай-комната — как какая-то западня, в которую, хочешь или нет, раз за разом попадаешься. Снова этот круг на полу, который и рисовать не было нужды, он сохранился с первого же ритуала, всё уже было готово, только заклинание произнести. Снова чужое серебряное кольцо в центре и снова слова на вымершем языке, читаемые уже даже неосознанно, как автоматически, ей не нужно было следить за каждым своим словом, выцепляя по одному из памяти. Губы шепотом складывали заклинание сами, рука с палочкой двигалась в воздухе сама. Открывая опять настежь дверь в загробный мир. Являя оттуда привычно насмешливый образ. — Мне начинает казаться, что ты вызываешь меня сугубо из глубокой личной симпатии. Сходу — издевка, разумеется, но почему-то в этот момент это показалось глотком свежего воздуха. — А ты очень против выбираться из своего мирка? — поднимаясь с пола на ноги, спросила она слишком спокойно для той, кого еще совсем недавно лихорадило после кошмара. — Ты только скажи, потушу свечи. На это ответить Регулусу было нечего — он только хмыкнул, расслабленно скрещивая руки на груди. Обвел Еву внимательным взглядом, от которого поежиться хотелось. Подметил, поверх чего именно накинута ало-черная мантия. — Мило. Очень. Ева фыркнула, абсолютно не смущенная своим внешним видом. Еще она призраков не смущалась. Но Регулус посерьезнел почему-то. Выждал долгое мгновение тишины, лишая свой взгляд и выражение лица даже намека на насмешливость, и неожиданно спросил: — Что случилось? Её брови дрогнули — Ева почти нахмурилась. Спросить бы, с чего он решил, что что-то случилось, но к своему же неудовольствию она понимала, как это всё выглядит. Мертвых среди ночи впопыхах просто так не вызывают. Можно бы переключить на что угодно тему, она имеет ведь полное право не объясняться. Но она помолчала, а затем зачем-то все же произнесла: — Марта в больнице. — Еще чуть помедлив, неохотно и тихо добавила: — Уже давно. Но ей стало хуже недавно. Непонятно, с чего вдруг ему должно быть до этого дело. Во-первых, он ведь с этим не сделает ничего. Во-вторых, он Еву-то видел всего в четвертый раз в своей смерти. Их недавние затянувшиеся на несколько часов посиделки разве на что-то влияли? А он все равно уточнил: — Из-за чего? — Сама себя прокляла… Из-за темных искусств. Это уже становилось привычным — то, как застилает пространство плотная тишина, которую колышет только треск фитилей. Неуютная и умиротворяющая парадоксально в равной мере. — И даже видя наглядный пример последствий использования темной магии, ты все равно продолжаешь развлекаться? — Кто бы меня попрекал. — Ева прислонилась устало спиной к стене. — Я видела твою уютную светлую обитель. — Я не упрекаю. Только пытаюсь понять, чем ты руководствуешься. Понять бы сперва самой. Можно было разбудить однокурсниц, с которыми она делила спальню, поговорить с ними. Наверное, это не слишком правильно, лишать их сна из-за своих проблем, но с другой стороны — разве вторгаться снова в покой мертвого решение сильно лучше? Почему её так тянет сюда? Почему тянет снова окунуться в ледяную прорубь, тянет поговорить с покойником? Не с каким-то случайным. Именно с Регулусом Блэком, который ей никто. Как и она ему. Так почему тогда в его взгляде такая… настороженность? Соответствующая последовавшему вопросу: — Ты уверена, что тебе наши встречи не вредят? Выбранное им слово — «встречи» — что-то в клубке её без того путаных мыслей задело, зацепилось и осталось там в этой трясине. Озадачило против воли. Не ритуал, не призыв, не что-то, что указывало бы на паранормальность происходящего. Всего-навсего встреча — как с любым из живых. Но нет. Ева не уверена нисколько. Хотя, к счастью, кровь из носа у нее больше не шла, больше не кружило голову сразу после того, как гаснут свечи. Её состояние было обычным вполне, не считая легкой головной боли временами, но это можно списать на переменчивую осеннюю погоду. Так что: — Всё в порядке, — мотнула она слегка головой. Настораживала разве что рана на ладони. Всё ещё не рубцевалась. Не затягивалась, не зудела, как обычно происходит при заживлении. Ныла иногда, но совсем не так, как саднят подживающие порезы. — К слову… — решила она вывернуть разговор в куда более полезное русло, чем напрасные тревоги. — Со всей этой твоей осведомленностью… ты не знаешь никаких заклинаний, зелий или ритуалов, которые могли бы… ей помочь? Ещё прежде чем он ответил, она, подняв свинцовую от дум голову, пересекшись с ним взглядом неуверенно, поняла всё по его глазам, которые выражали не то снисхождение, не то дымчатое, едва уловимое сожаление. — Грэм, темная магия никогда не помогает и не спасает. Не лечит. Никогда не используется во благо и никогда — безвозмездно. Её разрушения не имеют обратимого эффекта. С тем, что не используется во благо, она бы поспорила. Сколько раз её маме удавалось сравнять силы с Пожирателями Смерти на вылазках Ордена благодаря не самым светлым заклятьям? А весь этот чокнутый поступок Евы? Разве то, что она узнала о крестраже, — не благо? Но с остальным и вправду не поспоришь. — Должен тебе признаться, — неожиданно продолжил он. — Ты в прошлый раз говорила, что я отправился на погибель, чтобы мир спасти. Это не совсем так. Ребра стиснуло какое-то ощутимое напряжение. Недоумение. Ева смотрела на него, ожидая продолжения, пока он думал о чем-то. Говорил негромко, медленно, с расстановкой, как будто уже даже в процессе всё ещё не был уверен, стоит ли: — Я выступил против Лорда, когда узнал о крестражах не потому, что это что-то для меня немыслимое и непростительно мерзкое. А потому что догадываюсь, насколько раскол души поглощает рассудок. Раз Лорд ступил на эту тропу, дальше было бы только хуже. — Регулус выдержал паузу, смотря ей в глаза. — Я могу принять жестокого правителя. Того, кто целью оправдывает любые средства. Вполне. Но не теряющего разум сумасброда, зациклившегося на себе и своих сумасшедших грезах о вечной жизни. Ева сперва не поняла даже, к чему это всё. Удивительно искреннее заявление, позволяющее хотя бы на ничтожную долю заглянуть в его ум. А затем начало доходить нежеланное осознание, и она прикрыла обессиленно глаза, пока Регулус продолжением своего монолога подтвердил её мысли: — Наверное, правильным было бы отговорить тебя от всех этих призывов. — Это «наверное» сбило слегка с толку, а затем еще хуже: — Но, боюсь, я слишком эгоист, чтобы отказаться от возможности выбираться с того света. Быть здесь. Беседовать с тобой. В какой-то мере это должно было подействовать отрезвляюще. Возможно, Регулус как раз нарочно и говорил так прямо о том, что эти призывы выгодны лишь ему, — чтобы вызвать в ней протест, подтолкнуть к пониманию ситуации и желанию все оборвать. Не вызвало. — Но раскол души и общение с мертвыми — разное, — напомнила она, сама неуверенная в том, что говорит. — И разный эффект оказывает. Хотя если вспомнить предостережения из древних фолиантов… как ни посмотри, везде говорится о безумии. Везде прорастет, обоймет, с какой бы стороны ты бы к черной магии ни подходил. Регулус же повел плечом — мол, «ладно, тоже верно». Настаивать на своей позиции не стал. Но обсуждение темных искусств продолжилось. На целые часы. Каким-то образом слово за слово цеплялись. Вился разговор непонятно из чего. Ева бы даже не сумела вычленить главную суть их обсуждений, они просто болтали об использовании темных искусств, об их влиянии. Затем так и вовсе соскочила незаметно тема на то, как Регулус сам увлекался их изучением. А Ева в свою очередь делилась тем, как изучала их в детстве она. Говорить можно было еще долго, да только свечи истлели, нежеланно обрывая беседу. Поэтому на следующую ночь Ева призвала его снова. Еле высидев уроки, еле дождавшись ночи, все время возвращаясь мыслями к их разговору, который с наступлением темени она наконец возобновила, будто тот и не обрывался вовсе. И еще через день. Ева сама не смогла бы себе объяснить, почему её так тянуло поговорить с Регулусом еще и еще. Может, ключевым фактором было именно это бесцеремонное заглядывание за завесу смерти. А может — дело в самом Регулусе. В его манере говорить, в эрудированности, в язвительности, перемешивающейся с деликатностью, в этом вселенском спокойствии, которое как будто заражало. Даже когда они обсуждали темные искусства, прямую причину того, что губило её мать, это действовало как болеутоляющее. Будто жизнь со всеми её бедами ставят на паузу, и за пределами Выручай-комнаты ничего нет. А затем она неизбежно выныривает и снова вынуждена вариться в проблемах реальности. Ещё сильнее утяжеленные из-за её побегов в загробный мир. Утяжеляются размышления неминуемо — стоит взглянуть на обычных хогвартских призраков, и сразу она окунается в мысли о Регулусе, теряя любую концентрацию. Стоит взглянуть на других волшебников, живущих обычной жизнью, имеющих обычных приятелей, и она задается вопросом, что с ней не так. Вопросом, который и Регулус поднимал единожды тоже. — Я не понимаю, — сказал он тогда неожиданно, смотря на нее, причем по обыкновению копал куда-то вглубь, никогда не проходился по ней поверхностными взглядами. — Ты умна. Талантлива бесспорно. Да, поехавшая «самую малость», но, я бы сказал, это даже придает остроты общению. Так почему твой единственный регулярный собеседник — мертвец? Его как будто это собственное покойническое положение не смущало нисколько, так спокойно он об этом рассуждал. Но как же ей хотелось бы возразить. Спросить — с чего он вообще решил, что единственный? Наверное, всё слишком очевидно. — У меня не вполне сходятся интересы со сверстниками, — ответила она, перелистывая страницу тетради: теперь уже взаправду параллельно разговорам всего-навсего делала домашнюю работу. — Мы с тобой тоже все равно что сверстники. Не в возрасте дело. «Все равно что сверстники». Если бы. Как ей вообще к этому относиться? С одной стороны, грызла её мысль, что по году рождения он старше её вдвое. А с другой — он ведь все эти семнадцать лет провел в бездонной черноте, превращающей десятилетия в секунду. Никакой жизненный опыт не копился, никак его характер не менялся, его просто не было. — Но другие мои сверстники не росли в окружении темной магии, — ответила она и на том закончила тему, потому что знала, насколько её ответ несущественен. Обсуждали ведь они уже не только темную магию. Что угодно. Как самые обычные школьники — литературу, преподавателей, сравнивали Хогвартс семнадцатилетней давности и нынешний. В какой-то момент так и вовсе у нее в голове что-то переклинило. Всё больше и больше усугубляя положение в своей ненормальности. Ева сидела тогда в гриффиндорской гостиной, наблюдала, как парни с её курса играют в волшебные шахматы. И вместо того, чтобы всего-навсего попробовать вклиниться, спросить, может ли она тоже с ними сыграть… — Да ладно, Грэм? — рассмеялся Регулус, когда она, только-только его призвав, принялась расставлять на доске фигуры. — Мне интересно, будут ли шахматы слушаться призрака. — Часто ведь особо своевольные фигуры даже живых хозяев посылают… — Считай, это исследовательский интерес. — Как скажешь. Очевидно по его ироническому тону — он её оправданию не поверил нисколько. Но все-таки сел у доски по другую сторону от начерченной мелом линии пентаграммы. Все-таки склонил в задумчивости голову в сторону, внимательно рассматривая фигуры. — Пешка на С4. Долгое мгновение ничего не происходило. Изящные фигуры стояли неподвижно, поблескивая на свету колышущихся рядом свечей. Ева уже задумалась, что, может быть, ей придется самой сдвигать фигуры, если Регулусу захочется сыграть вопреки тому, что шахматы мертвых, видимо, не слушаются. Одновременно с этой мыслью сдвинулась все-таки пешка сама по себе с места, проезжаясь с тихим звуком на две клетки по полю вперед. Улыбку сдержать не удалось. Ева почувствовала себя невольно ребенком даже, впервые увидевшим волшебство. Неспособная нацепить на себя прежнюю маску невозмутимости, подняла только глаза на Регулуса, чтобы увидеть его реакцию. Его губ тоже коснулась легкая улыбка, но смотрел он не на доску. Наблюдал за ней. Между ребер екнуло что-то от такого внимания, и Ева даже чуть стушевалась, опустила обратно глаза, хотя прежде прямые зрительные контакты с ним её не смущали. Немного прокашлялась. Скомандовала затем своей пешке, куда ходить, всего-навсего продолжая таким образом партию с духом. *** — Увлекался шахматами раньше? — поинтересовалась она, когда счет уже стал 4:2 не в её пользу, слегка задевая ее честолюбие, взращенное годами игр с матерью, которую вполне удавалось обыгрывать без особых усилий. — В детстве часто играл со старшим братцем. — И как, выигрывал? Ева еле сдержала безобидную усмешку, представив маленьких братьев Блэков, похожих как две капли воды, только с разницей в два года, сидящих за доской с жуткими фигурками из какой-нибудь старинной родительской коллекции. — Очень даже. Хотя не удивлюсь, если эта благородная душа мне банально поддавалась. Спорное заявление. Насколько Ева могла судить, у Регулуса куда более стратегический склад ума, чем у его старшего брата. — Знаешь, интригующий выходит образ, — озвучила она эти мысли. — Слизеринец-стратег из древнего рода, практикующего темную магию. Странно, что ты свою Пожирательскую карьеру еще в школе не начал, тебя бы и здесь не поймали. Ходил бы по Хогвартсу, маглорожденных развлечения ради убивал. Ева знала, что его эта мрачная издевка не заденет — потихоньку училась понимать его. Меж ними и так уже был проложен этот крепкий мост, выстроенный на сарказме и насмешках, поэтому, конечно, и в этот раз он её слова всерьез не воспринял, только усмехнулся: — Если бы не выпускные экзамены, обязательно бы взялся. Вроде бы очередной обмен иронией, а Ева вдруг в капкан собственноручно затронутой темы попалась. Одно только упоминание выпускных экзаменов напомнило ей, что она ведет беспечно беседы с тем, у кого будущего уже нет. А он учился ведь усердно, годами был прилежным учеником, тоже старостой, еще и ловцом квиддичной команды. Готовился к экзаменам, к окончанию Хогвартса, к работе в Министерстве. Чтобы все так быстро и душедробительно закончилось. Всё — зря, по сути. Только один героический поступок, и все его копившиеся годами стремления, все планы на будущее перечеркнуты и обращены в прах. Это так сложно было уложить с тем фактом, что для нее он наоборот становился все живее и живее с каждой встречей. Его образ становился всё глубже с каждым днем. Обрастал деталями, оттенками, мелочами, выдающими в нем обычного человека, противоречивого, но настоящего. Уже не какой-то эфемерный дух, явившийся чтобы помочь с крестражем. Учитывая, как много они общались, какие темы они обсуждали, Регулус становился ей уже почти что другом. Притом каждой встречи с ним она ждала даже не как ждут обычно встреч друзья — со стороны она, вероятно, могла бы показаться влюбленной идиоткой. Всегда воодушевленная перед каждым призывом, всегда огорченная необходимостью в какой-то момент обрывать встречу. Искала знакомые черты в чужих лицах, посвящала большую часть мыслей тому, кого уже давно нет. Ева не совсем уж бестолково наивна, понимала, что всё это не должно заходить слишком далеко. Но, кажется, зашло уже. А она упустила этот момент, ту грань, которую переступила, позволив себе худшее. Привязанность. Она действительно не заметила, как допустила подобное. Но зарождение привязанности проглядывалось в пустяках, на которые не обращаешь внимание, пока не рухнет на тебя лавиной осознание, как глубоко ты уже увяз. Ночь за ночью, колкость за колкостью, откровенность за откровенностью. Как паутина, в которой путаешься все больше. Будешь пытаться выкарабкаться или застынешь, бездействуя, — уже никакой разницы. Это даже не худшее. Помимо самой трагичности ситуации, что привязалась она к давно погибшему юноше, еще и должны были себя рано или поздно явить последствия куда более весомые. Ева даже их не страшилась. Ждала, но смиренно. Не стала бы мчаться от них прочь, пугаться и прекращать всё разом. Зря, возможно. Ключом всех опасений всё еще была незаживающая рана, и в какой-то момент та не преминула о себе напомнить. Дым валил из котлов на очередном практическом занятии по зельеварению. У Евы редко были трудности с учебной программой, поэтому и в этот раз без каких-либо проблем готовила зелье, как полагается. Отправилась за недостающими ингредиентами. Взяла из кладовки сразу весь небольшой, но увесистый ящик. Неудачно взяла, может быть. Еле донесла до стола — левую ладонь ошпарило болью, как бывает, когда бередишь старую рану. У стола ящик так и вовсе едва не соскочил, рухнул на парту чуть громче, чем хотелось бы, заставляя некоторых учеников рядом подскочить. Но Еву не это волновало: её вниманием завладела целиком её же ладонь, привычно скрытая темной тканью митенки. Та пропитывалась сейчас кровью — этого из-за цвета ткани не увидеть, но чувствовалось очень даже. И боль, и горячая влага. Пришлось отпроситься у Снейпа, выслушав ради этого классическую порцию сарказма-недовольства. Но в конечном счете Ева выбралась все же из класса, направилась быстрым шагом в уборную. Там, сцепив зубы, стянула с руки перчатку. Дело было плохо. Очень. Рана не только слегка кровила. Кровь текла обильно, пачкая бледную кожу ладони, пальцев, стекая к запястью и капая на белый мрамор раковины. Ничего не оставалось, кроме как включить ледяную воду в кране и сунуть руку под струю, чтобы хотя бы приглушить шпарящую боль. А сердце колотилось от тревоги. Абсолютного непонимания, с чего вдруг рана вскрылась. От перенапряжения? Ящик увесистый был… стоило бы лучше его поднять магией, а не возиться самой. У раковины Ева стояла так долго, пока ладонь практически не онемела — то ли от кровопотери, то ли от холода, покалывающего в кончиках пальцев. Но кровь остановилась все же в конечном счете, и тогда Ева поднесла ладонь к глазам, всматриваясь в рану. Ничего необычного совершенно. Как если бы только-только сделала надрез, рассекающий кожу, и вокруг него образовалось легкое воспаление. Так показалось сперва. Но затем Ева разглядела в сердцевине раны что-то… темное как будто. Беда была в том, что у нее не было никаких познаний в медицине абсолютно. Может, так должно быть, таков процесс заживления. Может, наоборот, из-за отсутствия должного ухода порез гноился… Ева не знала, но после этого рассудила обзавестись бадьяном в лазарете у мадам Помфри, что удалось, пожалуй, только из-за безукоризненной репутации старосты школы — обошлось благодаря этому почти без вопросов, зачем ей. Да только бадьян все равно не смог рану излечить, хотя был ведь способен лечить всё, даже глубочайшие ранения. Убрал только воспаление и боль. Но не затянул кожу, не избавил от непонятной черноты. Если бы Ева верила в высшие силы, рассудила бы даже, что это было намеком от самой вселенной — прекратить играться. Остановиться, оборвать всё. Пока еще есть шанс. *** — Ты сегодня мрачнее обычного. Ева только улыбнулась уголками губ, не собираясь выдавать ни крупицы груза, душившего её своей тяжестью. — Устала. Это было недалеко от правды, в самом деле. Обыкновенно устала. Если отбросить всю эту воодушевленность от общения с Блэком, физически это выматывало. Происходило ведь чаще всего поздним вечером, ночью. Ева не высыпалась. Когда все же спала — страдала от пустых непонятных кошмаров. Днем училась, бегала по делам старостата, посещала занятия Поттера… а вечером опять в Выручай-комнату. Но ни за что она бы от такого распорядка не отказалась. Не променяла бы общение с Регулусом на здоровый сон и адекватное существование. Прежде чем он в очередной раз напомнит ей о том, что она могла бы высыпаться, а не играть в темного мага, Ева задала давно интересующий её вопрос, отдаленно уместно ложащийся в общую канву разговора. — Вы с Сириусом были близки? Ей не понять ведь совершенно. Сириус твердил Гарри, что терпеть не может всю свою семью. Регулус тоже отзывался о брате не слишком лестно. Но почти первым же делом спросил именно о нем. В этот раз же только усмехнулся. Показалось даже, что не ответит. Насколько уже он ей доверяет, чтобы открывать ей душу? Если так посмотреть, уже несколько недель она для него — единственный возможный собеседник. Та, кто вытягивала снова и снова в мир живых из беспросветного мрака. Он относился к ней вполне хорошо, это понятно, но никак подробнее, глубже и отчетливее это «хорошо» не истолковать. — У нас были… сложные отношения, — ответил он все же. Дернул уголком губ. — Разные взгляды на долг, ценность семьи. Ему было важнее выпячить всем напоказ свою самостоятельность. То, что он на нас не похож. — И вы всю жизнь конфликтовали? — Не всю. В детстве были дружны в какой-то мере, как ты понимаешь. Пока он не поступил на Гриффиндор, не сдружился с Поттером. Увидел другую жизнь и наплевал на прежнюю. Стоит сказать, до знакомства с Регулусом ей и в голову не приходило взглянуть на случайно узнанную когда-то историю иначе, под другим углом. Кто бы подумал, что тот, с кем она и пересечься-то физически никогда не должна была, станет ей ближе и понятнее, чем действительно знакомый ей, живший с ней под одной крышей человек… — А перед тем как отправиться в пещеру, ты не думал о том, чтобы встретиться с ним?.. Возможно, она ступала уже на запретную территорию. То, что затрагивать не стоило бы. Ева по его реакции не понимала совсем, может ли она копаться в этой теме, может ли спрашивать, смотрела на него, стараясь отмечать любые детали, любые эмоции, но так и не различала ничего в сидевшем напротив нее парне, упиравшемся ладонями в пол чуть позади себя в расслабленной позе. Только отвел взгляд, небрежно отвечая: — Может быть. — Но все-таки не стал… Жалеешь? — Что за допрос, Грэм? — не выдержал он, и его челюсть слегка сжалась, ограняя сильнее черты лица. — Я просто интересуюсь. Просто пытаюсь понять… тебя. У нее, наверное, и права на это не было. Но Ева не могла ничего с собой поделать. Ей хотелось узнавать его. Разбираться в его уме и его чувствах. Он ведь тоже это делал — спрашивал у нее многое, спрашивал о матери, об отце, они обсуждали регулярно вещи безумно для нее личные, потому что с ним хотелось это обсуждать, куда проще было делиться переживаниями с тем, кого узнал совсем недавно, почти-незнакомцем, ставшим вдруг невероятно в её жизни важным. А кем была для него она? По меньшей мере, единственной, с кем он мог это обсуждать в принципе. Обсуждать что-либо вообще. Возможно, именно поэтому серые радужки, от её напористости на секунду будто похолодевшие, обратно растопило. — Даже если жалею. Что теперь? Назад не вернуться, а я предпочитаю не забивать голову тем, что по определению невозможно. «Невозможно», конечно, понятие размытое чрезмерно, и что-то в её уме в тот момент пошевелилось, но она рассудила за это не цепляться, не вытаскивать на свет. Наверное, стоило теперь переменить тему. А еще лучше было не затрагивать эту вообще. Ева глядела молча на Регулуса, загруженного, еще более задумчивого, чем обычно, выглядящего оттого статуей. Линия плеч, всегда изящная, как будто была слегка отяжелена. У неё не было никаких оправданий тому, что она сделала далее. Вероятно, это был единственный хорошо знакомый ей способ поддержки, вероятно, так она хотела извиниться… протянула над белой чертой руку, чтобы коснуться неосязаемой ладони. Сознавала, что пальцы пройдут насквозь, и они прошли, разумеется, коснувшись не руки, а пола. Но хотя бы был какой-никакой жест участия… Регулус же окаменел. Смотрел на её ладонь нечитаемым взглядом, и Ева, почувствовав себя неловко, уже подумывала убрать. Но он сам — неожиданно для нее — приподнял ладонь. Так, чтобы будто самому коснуться её пальцев. У неё аж дыхание перехватило, застряло где-то тяжелым камнем в груди. Ева не моргала, не дышала, не двигалась больше, только смотрела, как в воздухе словно касаются их пальцы, у обоих тонкие и бледные, не понять даже, кто из них больше призрак. Завораживающе. Как пересечение двух вселенных, которые пересечься не могут по умолчанию. Соприкосновение живого и мертвого мира. От этого не-касания веяло прохладой. Воздух, где находилась призрачная рука, был значительно холоднее и этим неестественным контрастом одаривал мурашками кожу. Ева не сдержала любопытство: — Ты что-нибудь чувствуешь?.. Регулус ответил не сразу, задумчиво скользя бесплотными пальцами по её собственным, сам как будто не до конца осознавая, что делает, что именно сейчас происходит. Ей представить сложно, что творилось сейчас в его уме. — Что-то вроде тепла. То ли улыбнуться хотелось, то ли заскулить от того, как рвалось по швам сердце, терзаемое желанием коснуться по-настоящему. Коснуться теплой осязаемой кожи, дотронуться до него — навсегда недостижимого. Блэк же перевел свой взгляд с их рук на неё, отчего стиснуло сильнее ребра. Оттого, как он изучал черты её лица. Всегда смотрел столь же внимательно, но в этот раз иначе совсем, и она не могла объяснить, что именно иного чудилось ей в этом взгляде. Только засмотрелась невольно на то, как языки пламени отражаются в этом чистом хрустале чужих глубоких глаз. Но спустя миг задумчивости он качнул головой, как отгоняя какие-то нежеланные мысли. Убрал руку, к её глупой досаде. Взглянул на настенные часы. — Не думаешь, что тебе лучше все же больше отдыхать? С неё как спало наваждение. Мозг, до этого будто на миг отключенный, заработал снова. Ева лишь усмехнулась невесело, спрашивая: — Это намек, чтобы я отстала от тебя? — Это намек, что мне небезразлично твое состояние. Если бы я не хотел, чтобы ты приходила, я бы так и сказал. Всю эту встречу заносило куда-то не туда, и Ева не понимала, как реагировать. Что вообще чувствовать в отношении его о ней беспокойства. Всего происходящего. По итогу не нашлось варианта лучше, кроме как действительно на сегодня закончить. Взглянуть на все еще отрешенного, как будто даже слегка подверженного непонятной меланхолии призрака. И потушить свечи палочкой, загоняя себя во тьму. Которая привычна уже невероятно. Ева даже сама не заметила, как пристрастилась уже к темноте, этому уютному полумраку. Был в нем какой-то покой. Затишье, в котором можно спрятаться от всех бед, слишком явных при свете дня. *** Может, высшие силы и впрямь существуют. Может, тот факт, что Ева не вняла наставлению в виде кровоточащей руки и призвала Регулуса вновь практически как в знак бунта, стал отправной точкой к самому дну какой-то бездны. А она даже не успела приготовиться к этому падению, настолько внезапно и больно оно на нее свалилось. Её состояние стало ухудшаться стремительно. Кошмары, прежде блеклые, густели, превращались в сплошное черноватое месиво, все так же сплетенное из голосов, шепотов, заледенелого отчаяния неизвестно кого. С этим еще можно примириться вполне. Кого не мучили кошмары? Еве нужно только потерпеть некоторое время полубессонных ночей, а после на грядущих зимних каникулах она посетит Косую Аллею и купит себе зелье сна без сновидений или сама попробует сварить, если получится. Это совсем не было проблемой, если сравнивать. Настоящей проблемой была рана. Настоящей, ужасной и нерешаемой проблемой. На первое утро после крайнего с Регулусом общения Ева обнаружила некоторые почернения уже не внутри раны, а снаружи. Будто окаймляющие, тянущиеся вдоль пореза. Стараясь гнать прочь объявшую её панику, она только обработала порез основательно, обильно полила настойкой бадьяна и забинтовала. Осмелилась взглянуть на свою руку она уже лишь под вечер. Сидя на своей постели под укрытием плотного балдахина, затаив дыхание, размотала бинт. Почернение разрослось по ладони. Если прежде кожа вокруг раны была чуть покрасневшей, то теперь — темной. Как будто обугливаемой. Страх от этого зрелища пробрался под черепную коробку и ребра окончательно. Поселился там безвылазно. Наиболее разумным показалось прекратить заниматься некромантией — хотя бы временно. Но это всё так или иначе всё равно пошатнуло неизбежно её существование. Как будто до этого Ева удерживала немыслимый баланс, шаткую грань, в которой могли сосуществовать и темномагическая сторона ее жизни, и совершенно обычная. А теперь посыпалось всё. Не выходило сосредоточиться на уроках. На домашней работе, на занятиях. Все мысли занимал вопрос, что с ней происходит, что с её рукой и как вообще поступить. Не стоит ли ей рассказать кому-то… Но кому? Так и запечатала в себе снова свои же страхи, выедающие её изнутри. Ей стали делать замечания на уроках из-за рассеянности. У неё из рук всё валилось. Дела в старостате не ладились. И даже не выговориться Регулусу, как она делала прежде. Без него в днях так и вовсе стало окончательно пусто. Как будто он был пластом, на котором все держалось, а стоило ей испугаться, самой себе выбив эту почву из-под ног, и смысла уже ни в чем не виделось совсем. А лучше ей не становилось, главное. Как и не прекращала встречи. Только хуже и хуже. Тени расстилались по ладони все больше с каждым днем, а может и с каждым часом. Это не было безболезненно — сопровождалось вечной болью в ладони, иногда тянущей, иногда режущей. И головные боли, и слабость, и все та же изможденность от недосыпа, кошмаров… Доходило до того, что в глазах темнело при слишком резких перемещениях, и хотелось надеяться, что это не дойдет до обморока. Ева нередко стала ловить себя на этой опасной грани, почти насильно удерживая сознание. Жизнь катилась куда-то кубарем, и в какой-то момент Ева сама не поняла как обнаружила себя одну на Астрономической башне в компании разве что бутылки огневиски, конфискованной у шестикурсников. Её ликвидировать стоило бы, а Ева в какой-то момент рассудила хоть в чем-то утопить нескончаемый гул мыслей. Поэтому сейчас, никогда прежде особо не выпивавшая, она сидела в открытой части башни, обжигала глотку крепким напитком и рассматривала звездное небо. Что будет, если она просто расскажет обо всем, например, Дамблдору? Или для начала хотя бы Макгонагалл. Помфри. Кому угодно, кто мог бы помочь. А разве они могут? Её сошлют в Мунго, вероятно. Будет делить с матерью один и тот же отдел больницы. Пожинать плоды собственного безрассудства, пока целители будут носиться над её рукой, наверняка сами не представляя, как хотя бы просто остановить разрастание скверны по ладони — выпущенная со страниц фолиантов магия же была древней до сумасшествия. Ампутируют ей просто руку, что ли… Еще один глоток. Ева вздохнула морозный зимний воздух, наравне со спиртным обжигающим грудь. Запрокинув голову, глядела на звезды. Взгляд, как намагниченный, цеплялся за особо яркую звезду в созвездии Льва. «Регул». Рассмеяться захотелось, и у неё правда вырвался смешок, пока она глядела на это ярчайшее в черном полотне неба вкрапление. Такая это всё бесовщина. Нескончаемая, жуткая и подталкивающая её всё дальше к пропасти, всё глубже в бездну. Разумеется, Ева сходила с ума, в этом уже не было никакого сомнения. Но может, раз ей одинаково паршиво как с Регулусом, так и без него, и временный перерыв в призывах никак на её самочувствии положительно не сказался, а наоборот только… Долго думать она не стала. Уже через какое-то время была в Выручай-комнате. Отогрела руки сперва, хотя палочка все равно еле слушалась оттого, что тело отзывалось на команды опьяненного мозга с перебоями. Наверное, ей должно польстить, что она набила руку в призывах уже настолько, что удалось справиться со своенравной магией, даже будучи не весьма трезвой. В глазах только потемнело снова — но временно. Это не помешало Еве промочить снова горло жидкостью, походящей на кислоту, настолько та жгла в груди. — Признаюсь, это уже неожиданно, — рассек удручающую тишину привычный голос. И привычный вопрос: — Что случилось? Ева усмехнулась горько. Как это можно объяснить? Не рассказывая ему, что у нее все равно что гниет рука из-за того, что дали о себе наконец знать последствия её жажды запретных знаний? — Всё просто… плохо. Отвратительно. Гадко. Невыносимо. Всех слов мира не хватит, чтобы описать, как ей тошно от самой себя, от всей этой неразрешимой ситуации, от своего физического состояния. И душевного, конечно, — там и вовсе страшнейший разлад. — Учеба. Мама. Всё это… — еще одна её невеселая усмешка, пока она обводила взглядом уже привычную, природнившуюся ей ведьминскую обитель, служащую мастерской её безумства. — Что именно с учебой? — уточнил Регулус, и это вполне резонный вопрос, если учесть, что в их встречи он же порой и помогал ей с чем-нибудь, разъяснял темы, которые даже ей, отличнице, могли даваться с трудом. Ева прикусила губу, чувствуя уже практически въевшийся в слизистую ужасно-горький привкус алкоголя. Наверное, хотела бы сдержаться. Но полилось из нее все же: — Я не могу сосредоточиться. Я не понимаю ничего. Я только и могу, что думать о темной магии. О тебе. Регулус вскинул брови — может, подобное заявление застало врасплох. Но он не посмеялся с нее, не насмехался над ней. Лишь задумался о чем-то на долгий миг, который Ева использовала на то, чтобы залить сказанное еще одним глотком, мутящим рассудок. Без этого сложно было бы вынести то, что прозвучало следом. — Если я причина твоих бед, может, тебе стоит отпустить меня. Вздрогнуть бы, но Ева, наверное, и не удивилась его словам вовсе. Только смотрела на него, не моргая. Разбито. Будто жизнь все продолжала идти трещинами, как хрупкое стекло, а Еве только и оставалось, что наблюдать за этим отрешенно. А Регулус продолжал: — Вернешься в прежнюю колею. Будешь учиться, как прежде. Закончишь Хогвартс, вступишь в Орден, как и хотела, пойдешь работать в Министерство. Будешь вспоминать обо мне как о страшном сне. Да Ева попыталась ведь… Временное ограничение своей к загробному миру тяги ни к чему не привело. Мысль о том, чтобы ограничить это на значительно больший срок, буквально навсегда, приводила в абсолютный ужас. Её привязанность росла же стремительно, как разрастается хворь. Так же прорастает и отравляет все системы организма, пуская корни. Их вырезать будет больно так, что ей и представлять не хотелось. — Но если я не могу тебя отпустить? — её голос почти дрожал. Унизительно. Отвратная из нее выходила гриффиндорка. Регулус не ответил ей, да она и вряд ли могла бы продолжать разговор. Пространство шаталось все больше, комкалось в пятна. Трудно понять, в глазах темно из-за полумрака или темень сгущается от помутнения рассудка. Во рту сухо до катастрофы, но в очередной раз смочить горло огневиски стало, пожалуй, не лучшей идеей. — Боюсь, тебе уже хватит, — прозвучал предостерегающий голос одновременно с отголоском внутреннего голоса разума. Но в любом случае было поздно. И тот, и другой звучали как из-под десятка слоев ваты. Опьянение наслаивалось на уже привычно скверное состояние, на дробящую череп головную боль, на слабость в теле. Её мутило уже, и в ушах шумело, и немели конечности. Настолько, что пальцы выпустили бутылку, упавшую на пол и расплескавшую содержимое. А вместе с тем расплескалась перед глазами и абсолютная чернота. «Ева», — последнее, что она расслышала. Непривычное, будто обеспокоенно-испуганное, хотя она не могла быть уверена, не было ли это происками её сумасшествия. По имени ведь он её никогда не называл… *** Тело тяжелое. Как напихали камней и в грудную клетку — заполонили ту до краев, тесня ребра, — и в череп, делая голову чугунной. Ева с трудом подняла хотя бы свинцовые веки, как будто попросту не желала просыпаться сама. Но что-то царапало неустанно на изнанке сознания, и пришлось все же. Едва ли могла разглядеть что-то через мутную неясную пелену: все размывалось по-прежнему небрежными мазками темных красок. По-прежнему тошнило, по-прежнему распиливало болью череп. Но она увидела все-таки. Регулус. Сидел рядом, и сидел он так, наверное, уже очень давно. Всё это время?.. Совсем близко, потому что упала она в предел круга, лишь чудом не задев телом расставленные по периметру горящие свечи. Увидев, что она в сознании, он прикрыл на секунду глаза. Вздохнул тяжело, устало. Возможно, хотел сказать что-то. Не стал. Вместо этого посмотрел на нее как-то словно сочувственно — не осуждающе совсем, хотя Ева ждала. И язвительности, и упреков. Чего угодно. Нет, Регулус лишь протянул руку — как будто чтобы коснуться. Чтобы убрать заботливо прядь волос, упавшую на лицо. Но, очевидно, пальцы прошли сквозь, лишь повеяло знакомой прохладой, и в груди оттого что-то пребольно крошилось. Ей хотелось извиниться. За свое поведение, за то, что ему пришлось сидеть здесь запертым в кругу с ее бессознательным телом. Хотелось сказать что угодно. Хотелось поднять ватную руку и коснуться в ответ, даже зная, что касания этого не почувствует. Не успела ничего из этого. Неизвестно, сколько она провела в забытье, но за это время воск исплавился весь. Догорели свечи — и Регулус растворился дымкой в воздухе, стоило только приподняться все-таки, чтобы коснуться его неосязаемой руки. Исчез в ту же секунду. Как будто именно её касание рассеяло его призрачную фигуру во мраке. Ева стиснула зубы, еле терпя эту боль в груди. Не сдержала задушенного всхлипа. Обессилев снова, перевернулась на спину, ощущая жесткий пол каждым позвонком, и закрыла ладонью рот, пока слезы заливали глаза.