Пока горят свечи

Иначе и быть не могло, последовавшие за вскрытием правды дни были каким-то особым сортом сумасшествия, хотя и, нельзя не признать, несколько более мягким, чем Ева ожидала. Ей-то представлялась заслуженная плаха в виде психиатрической лечебницы. Все дети Уизли — то есть близнецы, Джинни и Рон со своими друзьями — уехали в Хогвартс, потому что начинался новый семестр. Еву же их родители оставили с собой, на площади Гриммо. На удивление, её не скинули в Мунго, как непосильную и ненужную ношу, хотя это был главный её страх, наверное, на уровне фобии, что могла бы стать крайне лакомым кусочком для какого-нибудь боггарта. Разумеется, без отчитывания и пререканий не обошлось, вдобавок изъяли у нее все-таки всю её внушительную коллекцию чернокнижия, но вместо того, чтобы сослать её в лечебницу, не единожды вызывали целителей на дом — тех, кто подпольно сотрудничал с Орденом и уже не раз в штабе бывал, — и сохраняли таким образом некую секретность положения Евы. Секретность от общества в целом, но, судя по всему, не от самого Ордена в таком случае, и очень не хотелось представлять, насколько сильно могла расползтись уже эта паутина слухов о дочери Марты Грэм, пошедшей по той же зловещей тропе, что всегда была причиной ссор и прежде. Так или иначе, никого из Ордена кроме целителей Ева на Гриммо так пока и не видела. В какой-то момент уже начало рябить в глазах от всех этих диагностических чар, расстилающихся над ней мановением целительской палочки. Ева ничего в них не смыслила, вместо этого в тот или иной раз вглядывалась в лицо колдомедиков, всегда только многозначительно поджимавших губы. Меж чужих бровей практически не исчезала хмурая складка, пока из раза в раз в воздухе крутился результат диагностики, в слишком многих местах отмеченный темными штрихами. Играть в отрицание было бы уже глупо, поэтому приходилось выкладывать целителям настоящие сведения. Как давно Ева использует темную магию, как давно началось ухудшение здоровья и сколько все-таки раз она призывала покойника. На последний вопрос она ответить не могла. Не потому что не хотела — потому что не знала. Слишком часто. Пришлось обойтись очень размытым «несколько десятков», обозначив временной промежуток и периодичность. Что именно теперь с Евой будет, никто ей не говорил. Неизвестно, связывала ли колдомедикам руки какая-нибудь медицинская тайна и могли ли те рассказывать взрослым о нюансах состояния уже совершеннолетней Евы, особенно если это не мистер и миссис Уизли, условные её «опекуны», а некто посторонний, но так или иначе — Сириусу Ева рассудила сказать сама. Чересчур ожесточенно её изъедала совесть. Он и так понимал, очевидно, что она ему солгала как минимум насчет последствий темного колдовства, поэтому первое, что она, неловко стоя в дверном проеме из коридора в гостиную, произнесла — это «мне правда жаль». — Ты очень часто повторяешь эти слова, — усмехнулся Сириус, сидящий на диване, наклонившись в этот момент к кофейному столику, чтобы потушить сигарету. — От этого они, бывает, теряют смысл. Справедливо, наверное, но в её случае сожаления было так много, что утопиться можно. Несколькими фразами его не исчерпать. — Вы сочли бы меня ненормальной, если бы я сказала правду. — Я и так счел. Значит, счел бы еще больше. — Сколько всего раз ты его призывала? — повторил он недавний вопрос, откинувшись на спинку, и Ева значительно помедлила, как собираясь с духом, чтобы затем признаться: — Я сбилась со счета. — Потрясающе. Его тон был не то чтобы откровенно укоряющим — все же не ему осуждать её за безрассудство и опрометчивость поступков… хотя за ложь она порицания заслуживала вполне. Нет, Сириус как будто все еще пребывал в состоянии замешательства, неверия во весь этот абсурд, сопровождаемого оттого легким налетом раздражения. Закинув руку на спинку дивана в видимой расслабленности, он отвел взгляд, размышляя о чем-то, и вскоре эти размышления озвучил: — Мне стоило догадаться. — Его взгляд снова вернулся к ней, давя ей ребра ощущением неловкости. Слегка склонил голову вбок, как будто изучая её. — Отдам тебе должное — врала ты уверенно, но все-таки мой всегда высокомерный братец, каким бы внезапно героем ни оказался, не столь человеколюбив, чтобы так вступаться за кого-то, кто ему, в общем-то, безразличен. А уж за три встречи добиться подобного его расположения?.. — Сириус усмехнулся еще раз, покачав головой. — Чувствую себя идиотом. Довольно неприятное чувство, Грэм. Ева понимала это прекрасно — по правде, она себя идиоткой уже который месяц чувствует, — но не знала, что сказать и как еще извиниться, кроме как повторять это вечное «мне жаль, мне жаль, мне жаль» до хрипоты. Вместо этого она немного смущенно напомнила: — Но вы все равно там, в столовой, озвучили тогда все за меня… — Ева все еще этот поступок не понимала, если уж он был зол на нее, зачем: — Позволили мне уйти, сами выслушав несправедливые обвинения. Сириус только дернул уголком губ, явно относясь к своему же поступку пренебрежительно, сам чем-то серьезным не считая абсолютно. — Вполне себе справедливые, стоило рассказать все сразу же. Да изменилось бы разве что-нибудь? Целители ей так и не говорят, как остановить прогрессирующее проклятье. Если бы это было так просто, не было бы причин молчать. Несколько дней сохранения тайны никакой роли не сыграли. — Я только не понимаю — зачем тебе это всё? — внезапно спросил он, вгоняя ее в еще большую потерянность. — Что ты нашла в моем брате такого, чтобы так упрямо загонять себя в могилу? Насколько я могу судить, ты о нем ничего и не знала, когда призывала впервые. К такому вопросу она точно была не готова, и все мысли разбрелись, исчезли из головы напрочь, вынуждая только чуть отрешенно смотреть на Сириуса, пока он продолжал: — Вокруг тебя столько людей. Да одна только ребятня Уизли — что тебе мешало общаться с близнецами? Что мешало?.. Что она в нем нашла? Всё, чего ей не хватало, и это словами не объяснить. Сколько вокруг неё спокойных, рассудительных, начитанных людей? Но она тянулась именно к его мыслям, его словам, заполняя ими какую-то изорванность внутри себя. Если уж признаваться хотя бы себе, она была им заворожена. Его голосом, его умом. Его чертами лица, и не банально скулами или глазами, а чем-то неуловимым в мимике, в линиях профиля, когда он погружался в свои мысли. Ева все бы отдала, чтобы мягко коснуться его лица в момент его тяжелой задумчивости и сгладить эту чрезмерную для юности резкость черт, или убрать падающие на лоб черные пряди, или хотя бы наконец дотронуться по-настоящему до его изящных пальцев. Ей всегда приходилось делать над собой усилие, чтобы не засматриваться на него слишком сильно в момент разговора — знала, он заметит. От нее ведь он тоже почему-то взгляд почти не отводил. Ева знала, что все эти мысли звучат легкомысленно по-девичьи, тем более для взрослого мужчины, ждущего от нее ответа, поэтому только: — Честно говоря… я сама не знаю. Ей пришло вдруг на ум, что это как спросить любого «почему ты любишь именно его», в то время как на деле никогда нельзя объяснить никак свои эмоции, чувства, порывы совершенно рационально, но это сравнение ей определенно не понравилось. Уж точно ей не хотелось рационализировать, кто для неё Регулус и какова природа её к нему чрезмерной привязанности. Впору ожидать после такого заявления насмешки, издевки, но не последовало ни того, ни другого — Сириус только посмотрел на нее, сам пребывая в каких-то своих зыбучих мыслях, а затем усмехнулся тихо, качнул головой, быть может, осознавая всю безнадегу её положения. Наконец, поднялся на ноги, на этом, судя по всему, решив закончить разговор, что было бы для нее значительным облегчением. Однако, проходя мимо неё в дверях, он все же остановился. Немного подумал, как будто размышляя, стоит ли говорить. А после все-таки решил: — Тебе сейчас может показаться, что все настроены против тебя. Это не так. Взглянешь шире своего какого-то надуманного мирка и увидишь, что о тебе пекутся очень многие. Сердце неприятно сжало, и Ева только и смогла, что опустить глаза. Сначала не знала даже, стоит ли отвечать что-то вовсе, а после все-таки мрачновато хмыкнула: — Несчастье для них, если учесть, насколько плохи дела. У неё все еще были дичайшие проблемы со сном, с питанием, с существованием в принципе. Даже сейчас она уже даже банально устала стоять, хотя пришла в гостиную не так давно, — силы как будто стремительно растворялись от любого действия, чересчур много их затрачивалось на простой разговор или передвижение по дому. Целители, когда приходили, давали ей разного рода зелья, в том числе и те, на которых она выживала прежде, но это как будто было тыканьем наугад — они явно не представляли, что должно ей помочь, и пичкали всем, что хотя бы отдаленно могло бы. Этот вкус зелий уже в слизистую намертво въелся, а результата никакого. Проще уже, чтобы с ней перестали носиться. Какой толк, если надежд никаких? Сириус, кажется, не был с этим согласен — несколько долгих секунд он вглядывался в её лицо, а после заявил: — Ты выкарабкаешься, если направишь в это сейчас все свое гриффиндорское упрямство, вместо того чтобы и дальше его использовать лишь чтобы отгораживаться от всех и отстаивать свое. Ева подняла на него несмелый, почти робкий взгляд. Все чаще чувствовала себя не более чем заплутавшим в дремучем лесу ребенком. — Думаете, у меня есть еще шанс выкарабкаться?.. — Врать не буду, думаю, зависит от того, в каких все-таки цифрах исчисляется это твое «сбилась со счета». — И прежде чем покинуть все же гостиную, поставил на разговоре классическую для их факультета точку: — Но всегда лучше продолжать пытаться, чем сразу опустить руки. Но слова, что должны бы подействовать воодушевляюще, ещё больше сковали скверными чувствами от простого мысленного вопроса. Пытаться что? Выжить? Такое неестественное, дикое слово. Отдающее металлическим привкусом, что сопровождал её каждый раз при кашле. Знала бы Ева еще в сентябре, что всего через несколько месяцев будет так остро стоять вопрос о том, доживет ли она хотя бы до конца учебного года. *** Целители продолжали посещать Гриммо, как будто в каждый следующий раз могло что-то измениться. Иногда по одному, иногда по двое — обсуждали что-то своими медицинскими терминами, которые Ева не понимала. Порой по их простой бесцветной сосредоточенности казалось, будто она для них не более чем кладезь новых сведений, что-то вроде подопытной мыши, носителя исключительного в своем роде вируса, которого занятно попробовать излечить, но не более. Хотя бы крупицы какой-либо информации Ева сумела добиться только при наиболее неожиданном раскладе — когда на Гриммо появился уже хорошо знакомый ей знаток темных искусств, которого она увидеть здесь во время начала нового семестра точно не ожидала. Холодные черные глаза внимательно изучали не диаграмму, как целители, а руку. От этого прикосновения, пусть и обезличенного, вынужденного, ей было слегка не по себе, пока он поворачивал её руку, осматривая разросшиеся по предплечью тени. Но она терпела и молчала, до тех пор, пока не вынесла все-таки гнетущей неизвестности. — Профессор, — начала она. — Что будет, если просто отрезать её по локоть? Вариант тоже не самый прельщающий, но, если уж выбирать — руку или жизнь, — выбор её очевиден. Да и колдовская медицина же не стоит на месте… может, выдумают какой-нибудь относительно удобный для существования протез… Снейп поднял на неё взгляд, такой, каким он одаривал любого ученика все семь лет обучения, что Ева помнила. Равнодушный, безмерно пренебрежительный. — Почернение — не более чем наружное отображение того, что происходит внутри. Отрежете, и скверна всего лишь явит себя на любой другой части тела. Отвечал, как объяснял материал на уроках — сухо, бесцветно, с легким оттенком надменности. Стараясь не сосредотачиваться на том, как закровило от этого безрадостного ответа внутри, Ева не унималась: — Но можно ли еще что-либо сделать?.. — Стоило бы озаботиться этим вопросом ранее. И это всё, что удалось узнать. На том Снейп ушел, как уходили все целители. Но в этот раз Ева хотя бы выяснила, что ампутация в любом случае не помогла бы, а значит, можно перестать терзать себя хоть одной из миллиона мыслей, теряясь в предположениях, решилась бы она. А на следующий день дом на Гриммо встретил еще одного неожиданного гостя. Во всяком случае, неожиданного для Евы. Её утро началось значительно раньше обычного, с того, что её разбудила миссис Уизли. Только-только проснувшись, Ева вгляделась сонно в глаза женщины и к своему же стыду разглядела в них легкую красноту, которую оставляют обычно слезы после продолжительного плача. — Милая, тебе нужно пойти в кабинет. С тобой хотят поговорить. Мозг окончательно включился, пусть и со скрежетом, отгоняя остатки сна, но Ева все равно не могла понять, что происходит, малосвязным вихрем прокручивались в голове самые скверные варианты. У неё даже слегка тряслись руки, пока она приводила себя в порядок, прежде чем отправиться вниз. Как бы её ни тянуло разобраться уже, в чем дело, перед дверью в кабинет Ева застыла, в давящей тишине смотря перед собой, как будто её мог бы там поджидать боггарт. Стояла недвижно так долго, что начали уже шептаться за её спиной сварливые портреты. Оттягивать — глупо. Вздохнула, постучала и вошла. Увидев, кто ожидал её у книжных полок, Ева только немалым усилием переборола желание развернуться и сбежать, как нашкодивший ребенок, не готовый сознаваться в своей вине. Так и стояла в дверях, старалась свыкнуться с этой странной картиной — видеть его здесь непривычно, заставала в этом доме она его только несколько раз, когда он приходил на собрания. Куда привычнее видеть его преимущественно за высокой стойкой в Большом зале. Наверное, где-то в закромах рассудка она сознавала, что этого разговора не избежать, но надеялась всё же, что он личность слишком занятая и значимая, чтобы тратить время на какую-то заигравшуюся школьницу, пока в магическом мире течет рекой негласная война. — Здравствуй, Ева, — произнес он, глядя на нее через свои очки-полумесяцы. — Присядь, пожалуйста. А ей как будто передвигаться стало не по силам вовсе. На едва гнущихся ногах она медленно прошла глубже в кабинет, с такой опасливостью, как будто директор мог бы хоть сколько-нибудь ей угрожать, и заняла одно из двух ветхих кресел рядом с дубовым письменным столом. — Для начала я хотел бы тебя заверить, что я пришел не чтобы отчитывать тебя, — сообщил он своим привычно мягким, против воли всегда успокаивающим голосом, проходя тоже к столу. Разместился он не в кресле Ориона Блэка, а во второе кресло у стола, повернутое в сторону Евы. Возможно, счел неуважением занимать место давно почившего хозяина дома, возможно, не желал, чтобы их при таком разговоре разделял стол: слегка сглаживал таким образом разность их положений, относительно уравнивая как собеседников. Еве всегда казалось, что Дамблдор точно должен быть очень искусен в использовании подобных условно-манипуляторских деталей, служащих для расположения. — В первую очередь — чтобы выразить личную благодарность, — продолжал он. — Не сомневаюсь, ты и сама понимаешь, что твоя помощь Ордену неоценима. Её не покидало ощущение, что должно последовать какое-нибудь «но». Эта помощь неоценима, но это не помешает Дамблдору отчислить её из Хогвартса, или отправить в Мунго, или прямиком под суд. В какой-то мере Ева понимала, что эти мысли — плод паранойи, паразиты, кишащие в больном уме. Если бы Дамблдор был намерен отправить её под суд за использование запретной магии, сделал бы это сразу. Ева все равно неуверенно уточнила: — Разве вы не порицаете использование темных искусств? Великий волшебник, уже которое десятилетие борющийся с темнейшими из магов. Должно ли это привить неприязнь к любому проявлению темной магии? А Дамблдор как будто нарочно, чтобы не смущать её, не одаривал никаким вниманием её левую руку, будто окунутую в емкость с чернилами, — ярчайший след, заслуживающий презрения. Перчатки Ева не носила с момента, как все вскрылось, хотя поначалу и было дико до ужаса: за целые месяцы эта ткань стала для неё практически второй кожей. Теперь же она держала оголенные, бледные и ставшие чересчур худыми руки на коленях, еле перебарывая желание терзать пальцами край юбки, выдавая нервность. — Я разделяю мнение, что порой в критических ситуациях приходится жертвовать собственными моральными убеждениями. — Дамблдор внимательно посмотрел на неё. — Хотя и осмелюсь предположить, что тобою двигало не исключительно желание помочь Ордену. Что под тем подразумевалось? Жажда запретного знания? Одиночество? Взросшая в ней слишком быстро привязанность? Ева не сомневалась — уж он мог прочесть в ней все причины. Однако, немного помолчав, он озвучил только одну из них, вероятно, пощадив её, не став копошиться в причинах более личных: — Интерес к смерти естественен. Веками человеческий разум тянулся к непостижимому. Беда лишь в том, что каждый, кому хватает амбиций раздвинуть границы возможного, по итогу сталкивается с необходимостью платы. Это слово — плата, или цена, — скоро будет свербеть у неё на изнанке черепной коробки. Рябить в глазах от количества раз, в которые Ева видела его на страницах фолианта, и гудеть в ушах от того, как часто она это слышит. Но, очевидно, сейчас это было не более чем подведением темы к сути. — Признаюсь тебе, это я попросил ни целителей, ни профессора Снейпа не сообщать тебе подробностей твоего состояния. За это время я изучал материал, которым ты пользовалась. — Ева еле удержалась, чтобы не поерзать на месте, настолько некомфортно ей от этого заявления стало. — Также я провел и некоторые сторонние исследования. Увы, опасность любых древнейших отраслей магии — не только в их категорической неизученности, но и в том, что в связи с этим невозможно точно разграничить, что является частью магической науки, а что не более чем суевериями далеких предков. Поэтому, к сожалению, невозможно заявлять с абсолютной достоверностью, что именно происходит с твоим телом. Вот теперь интуиция её точно не подводила, даже сам тон сквозил тем, что должно на этот раз последовать «но». И последовало. — Однако мы с профессором Снейпом сошлись все же в одном наиболее правдоподобном предположении. Вместе с тревогой, плотоядно поедающей её изнутри уже долгое время, её жег сейчас еще и стыд, пуще прежнего. Сколько чужого времени она потратила? Или она вызывает столько внимания только за счет интереса к случаю, возможно, беспрецедентному? — Кровь в ритуалах — крайне сильный и опасный ингредиент, не сомневаюсь, тебе это известно. В книге сказано, что кровь нужна для установления связи между мертвецом и некромантом, вследствие чего последний выступает своего рода якорем для призрака в мире живых. — Ева все это читала, разумеется. Знала практически наизусть, столько раз она прочитывала одни и те же страницы, прежде чем взяться за практику. Но то, что прозвучало далее, было для нее уже ново: — Тем не менее в книгах умалчивается, что, судя по всему, служа якорем, ты отдаешь призраку собственные жизненные силы. Удерживая умершего в живом мире на некоторый промежуток времени, ты черпаешь силу из своей крови, своей жизни, и в каком-то смысле передаешь эту силу ему. Себя таким образом каждый раз подводя ближе к черте его мира. Ей всё ещё было, пожалуй, слишком тяжело вникнуть в происходящее и услышанное, чтобы что-то по этому поводу испытывать. Легкие, верно, налились тяжестью, но Ева не могла быть уверена, что это именно эмоция, а не реальное ощущение изможденного тела. Все последние недели она казалась сама себе многолетним курильщиком, неспособным выскрести всю эту боль разложения из грудной клетки. — То есть, иными словами… я буквально платила своими годами жизни? — Можно считать и так. А ей думалось всегда, что её состояние — не более чем следствие разрушительного действия ритуалов. Простая схема: используешь темную магию — страдаешь. У нее и мысли не было, что все сложнее и что годы жизни могут быть все равно что валютой. Прежде чем она, начисто оглушенная, успела бы спросить, сколько тогда у неё осталось в запасе нерастраченных на ритуалы лет, Дамблдор уже продолжил: — Профессор Снейп почти закончил работать над созданием эликсира, который мог бы замедлить эту скоротечность ухудшения твоего состояния. Опять же — материал книг слишком туманен для гарантированного результата, однако я склонен доверять профессионализму Северуса как зельевара. В том случае, если ты будешь принимать подобное зелье регулярно и исключишь любое дальнейшее использование темной магии, есть все шансы выкрасть для тебя большее количество лет. Пусть Ева и настраивала себя на то, что, вероятно, не удастся дожить и до конца месяца, это «большее количество лет» всё равно неприятно полоснуло по слуху, пуская холодок по коже. — Я так понимаю, сказать точно, сколько лет, нельзя?.. — Я не хочу обнадежить тебя или, напротив, заведомо лишить надежды, в зависимости от того, какие предположения ты уже успела выстроить. Однако на данный момент целители — крайне приблизительно — прогнозируют от пяти до семи лет с тем учетом, если эликсир взаправду будет иметь успех. Локтем опираясь на подлокотник, Ева коснулась губ, как будто желая спрятать неуместную улыбку, появившуюся на лице из-за сплошной изломленности мозга, уже не знающего, как реагировать. «От пяти до семи лет» — раскаленной иглой выгравировалось где-то в разуме, припекая. Не слишком честный размен, за несколько месяцев общения с призраком отстегнуть невесть сколько десятков своих лет. Но всегда стоило понимать, насколько темная магия алчна. Наивно искать в ней справедливость. Наблюдая за её реакцией, Дамблдор дополнил: — Я напомню, что, пусть магическое общество развивается не столь быстро, однако за пять или семь лет вполне может найтись решение. — Решение? Вернуть уже растраченные на ритуалы годы? — Не ты ли своим примером продемонстрировала, что всё на первый взгляд невозможное стоит подвергать сомнению? Уже второй человек твердит ей не опускать руки, но Еве от этого наоборот становится только хуже. Ради чего пытаться? Весь смысл она сама же на клочки разорвала, лишая себя шанса на нормальную жизнь. Жить, отсчитывая, отмеряя в календарике оставшиеся годы? Может, её мысли насквозь неблагодарны, истекают капризностью. Всё же пять или семь лет — не год. Лучшее, что ей могут дать, после её же провалов. Еще вчера она и на месяц не надеялась. Но любая попытка разума отыскать во всей ситуации облегчение и надежду разбивалось о зловещие числа, впечатанные в мозг. Умереть в двадцать два или в двадцать четыре. Сейчас это пока еще казалось чем-то отдаленно большим, совсем не близким, но что эти числа значат в волшебном мире, где доживают до ста? Дамблдор молчал, милосердно даруя ей возможность обдумать все и найти силы, чтобы попытаться не впасть при нем в истерику. Для этого она цеплялась в первые же попавшиеся на ум блеклые мысли, бездумно озвучивая: — Если от эликсира мне станет легче, я могу вернуться в школу? Непонятно зачем. Доучиваться и сдавать экзамены, зная, что карьерная лестница для нее заведомо будет лишена большинства ступеней. Ева принесла в жертву одни амбиции во славу иных, отнявших у неё всё. Но это лучше, чем покрываться плесенью в одиночестве старого дома. — Разумеется. Однако, я полагаю, мне придется снять с тебя дополнительную нагрузку в виде обязанностей старосты. Звучало как простое проявление заботы об ученице, но нельзя быть уверенным, что директор рассудил забрать у нее значок старосты школы не из обыкновенного сомнения в её адекватности и способности нести за кого-то ответственность. Пусть Ева и сама томила в уме эти мысли — что она элементарно не справится теперь со своими обязанностями, — всё равно задело за живое. Одно дело нагнетать самой, другое — когда ставят перед фактом. Ей стоило бы, наверное, все равно поблагодарить, учитывая, что с ней не обязаны были возиться в принципе, но ком в горле уже тому препятствовал, мысли не складывались, были какой-то одной вязкой массой. Весь разум зациклился на том, чтобы убраться уже поскорее из этого кабинета и тихонько умереть под тяжестью всего услышанного. — Могу я идти? Директор кивнул — всё уже было сказано. Кое-как она наскребла силы подняться и направиться к двери, пока стены шатались от разрушения какого-то её выстраиваемого годами мирка, планов, глупых чаяний. Но у двери она замерла. За несколько шагов каким-то образом хаотичный разброс мыслей перестроился так, что показалась среди них иная, прежде задвинутая всем остальным, однако слишком для неё важная, чтобы так просто от нее отказаться. — Профессор, — медленно повернулась она снова к директору. — Я правильно понимаю — даже с учетом эликсира, если я еще раз прибегну к темной магии, это значительно сократит названный срок? После такого вопроса впору бы её всё же сдать в лечебницу для душевнобольных. Дамблдор посмотрел на неё внимательно, как будто видя насквозь, зная, для чего она спрашивает. Но вместо того, чтобы укорить её, только предупредил словами, что еще долго впоследствии не покидали её голову. — Боюсь, есть все основания полагать, что любое её использование, даже кратчайшее, вполне может обернуться для тебя последним. *** Два следующих дня — на абсолютную разбитость, сгибающую пополам, опустошение, которое уже даже слезы исключало, так как к горлу подкатывала тошнота, стоило возникнуть хоть мысли о жалости к себе; на пустые взгляды в стену и абсолютное молчание, как бы мистер и миссис Уизли ни пытались с ней заговорить. На третий день появился Снейп, и тогда уже пришлось высечь из себя что-то пригодное для разговора вместо бесформенного крошева безнадежности. По правде, казалось сомнительным, что за пару недель можно сотворить с нуля новое зелье, которое воспрепятствовало бы воздействию древнейшей магии на уже и так донельзя уязвленный организм, но не было никакого варианта, кроме как довериться. Либо же принять этот эликсир из рук Снейпа, уповая на то, что оно подействует как быстрый яд, и это бы тоже было неплохой перспективой. Эффект, если и был, явно не моментальный — Ева ничего не почувствовала, кроме такой прогорклости, что пришлось сдерживаться, чтобы не закашляться. Кое-как проглотила все-таки, взглянула на опустевший пузырек. Не смогла не поинтересоваться: — Могу я спросить, что в эликсире? — Вы всегда спрашиваете, что пьете, уже после того, как выпили? На привычно-холодную издевку хотелось разве что глаза возвести к потолку, но Ева лишь, закрывая склянку, не поднимая на профессора взгляд, уточнила: — Я не из недоверия… А он, очевидно, и так запросто догадался, что у неё на уме: — По меньшей мере он состоит из скорлупы Оккамия, корня таутомогории и крови ре’ема. — Насколько Ева знала, первый — довольно редкий — ингредиент использовался в Феликс Фелицис, второй до некоторого времени считался растением мифическим, а о третьем она вообще впервые слышала. — Если все это есть у вас в свободном доступе — я непременно сообщу вам рецепт. Иными словами, идея варить эликсир самой, чтобы избежать унизительной зависимости от кого-либо, сыпалась прахом, да и не факт, что хватило бы ее зельеварских умений, как бы ни пьянил успех всех созданных ею прежде, весьма сложных тоже снадобий. Но мысль, что Снейп взаправду будет тратить на нее редкие ингредиенты, тратить время, притом регулярно, немалый срок, если полуоптимистический прогноз целителей сбудется… — Спасибо вам, — произнесла она все-таки слегка скованно. Снейп только посмотрел на нее каким-то непонятным, как всегда нечитаемым взглядом. Ничего не ответил, но и насмехаться не стал. *** В течение всей последующей недели в доме ежедневно появлялись всё те же целители, досконально изучая диаграмму вновь и вновь создаваемых над ней диагностических чар, от вида которых уже мутило. На седьмой день вынесли все же вердикт. Эликсир работает. У неё и так уже начало складываться это овеянное смутными надеждами понимание ещё за несколько дней. Кашель из тяжелого, болезненно грудного, заставляющего выворачивать легкие кровью, смягчился, стал поверхностным и больше приносящим простое неудобство, нежели поистине ужасающим. Про вернувшийся аппетит говорить сложно, потому что неважно, хочет Ева этого или нет, миссис Уизли заставляет её есть много раз на дню, сетуя вечно, как сильно она осунулась. А избавиться от кошмаров и бессонницы она даже и мечтать не стала бы: это уже что-то перманентно вшитое в разум. Всё это относительное выравнивание хотя бы физического состояния, прежде шаткого и подводящего к могиле каждым невыносимым днем, — и так больше, чем она заслуживала. На Гриммо её ещё на некоторое время задержали, до конца января, чтобы убедиться в стабильности её состояния, достижение которой еще совсем недавно казалось чем-то из разряда фантастики. И это условное «чудо» подействовало на нее даже как-то отрезвляюще. Как пощечина при угасании сознания, как глоток свежего воздуха в легких утопающего, которого тина невероятно долго тянула ко дну, и как бы ни смотрел вверх — только непроглядная темнота. Но успех эликсира пинком толкнул к поверхности. Ева задалась целью сделать вверенный ей чужими руками срок оставшейся жизни хотя бы немного полезным. Хотя, нельзя не признать, отчасти это было и потакание собственному эго. Если уж создать семью или выстроить блистательную карьеру не суждено… Как-то остаться в магической истории — хотелось, до зуда под кожей. Внести свой вклад, раз уж и так разыгрались амбиции, когда она полезла в то, во что не следовало бы. В Хогвартс она вернулась, перед этим основательно запасшись книгами. Всё того же рода, что привели её к краху. Теперь она хранила робкую надежду, что они сумеют и вывести её по уже протоптанной тропе обратно на свет. Во-первых, нужно было попытаться отыскать в них хотя бы намек на существующее «решение», о котором говорил Дамблдор. Во-вторых, попросту перечитать всё уже вдоль и поперек прочитанное и изучить всё неизученное. Чтобы слепить из этого наглядную историю болезни, которая позволила бы иным не повторять её ошибок. Заполнить, насколько возможно, все пробелы в некромагической науке, расписать в деталях, что и как воздействовало на тело и рассудок. Пусть уйдет она из жизни раньше, чем большинство волшебников, да даже раньше большинства маглов, но зато она сотворила то, что может далеко не каждый, и хоть в учебниках по истории об этом исключительном случае не написали бы, чтобы не соблазнять юные умы опрометчивыми поступками, но где-то да это должно остаться, и это уже слегка утешало вечно беспокойную душу. Ева направила в это всё своё стремление впадать в крайности. Тем отчасти заглушала гул мыслей и гул шепота, не покидающего голову. Тем отвлекалась от взглядов Уизли, бросаемых на нее иногда украдкой в гостиной — с ними так это всё и не обсуждалось; от вида подростков, счастливых и беззаботных, у которых вся жизнь впереди. Шерстила книги, переводила с древних языков, переписывала на английский, чередуя с абзацами, посвященными документированию её сомнительного успеха в ритуалах. Не писала ничего о Регулусе, вовсе его имени не упоминала, да и рука не поднималась вывести ворошащие сердце буквы, только писала о своих ощущениях во время практики, о действиях и последствиях, структурируя все это безумие. Так удавалось существовать месяцами. Эликсир — который она пила еженедельно, задерживаясь по средам в кабинете зельеварения после урока, где Снейп молча передавал ей очередную склянку — вернул её к более-менее сносному существованию, а Ева вдобавок старалась максимально не гробить больше свой организм. Заставляла себя спать, даже когда было страшно ложиться в эту обитель кошмаров и ледяного шепота. Большую часть времени проводила на улице, что позволяло значительно проредить частоту приступов кашля. Из-за того, что с нее сняли обязанности старосты, она больше не страдала чрезмерным переутомлением, к экзаменам почти не готовилась, ведь смысла уже в них никакого, вдобавок не ходила больше на собрания Отряда Дамблдора. Последнее было уже проявлением слабости её духа скорее. Выше её сил — приходить в Выручай-комнату, вспоминая все те разы, что она приходила сюда ночью, и понимая, что ей не увидеться больше никогда с тем, по кому так тосковало изрядно саднящее сердце. Понимая, что у нее нет права попрощаться — любая попытка станет фатальной. Иногда её искушали мысли, что, может, Дамблдор говорил о том «может обернуться для тебя последним», исключительно в момент, когда она уже и так была в шаге от могилы. А сейчас ведь она ожила в какой-то мере. Сейчас по ней ударило бы, наверное, не так уж сильно. Приходилось вычищать все эти мысли из головы бескомпромиссно. Напоминать себе об этом «от пяти до семи лет», которые могут испариться по щелчку пальцев лишь из-за её легкомысленности. Оживлять в голове это Сириусово «выкарабкаешься», принимая его практически как горькое зелье. Ева должна выкарабкаться — хотя бы чтобы не проигрывать всепобеждающей Смерти, в существование которой уже не так уж и не верилось. *** Очередным поздним вечером Ева сидела в постели, закрывшись тканевыми стенами балдахина, пока соседки уже дремали, и копалась в книгах. Люмосом подсвечивала себе раскрытые, едва не крошащиеся от времени рукописи, вчитывалась в начертанные рунами слова, перекладывала некоторые выпавшие из переплетов листы с места на место. Голова слегка ныла, и стоило бы ложиться спать, но она решила, что еще полчаса, и ляжет. Всё, как и месяцы до этого — сидя в библиотеке, в гостиной, на улице, ворошила темномагическую науку в поисках ответов. Ничего необычного и ничего предвещающего. Ещё один листок в руке напоминал цветом чернил и пергамента тот фолиант, из которого она брала информацию о ритуале призыва и пробел в котором прежде не замечала. Но в этот момент, слегка сонная, она переводила его без задней мысли. Пока взгляд не зацепился за определенные строки. Ева нахмурилась, перечитала снова. Сверилась с учебником по Древним рунам — не единожды. Снова и снова, и с каждым перечитыванием что-то внутри начинало скрежетать, как просыпались из-под ржавчины какие-то механизмы. Накатывающее осознание. Заползающее змеей в разум и отравляющее. Обесценивая подчистую все эти месяцы. Всего за одну секунду Ева почувствовала, будто снова где-то на краю искушающей шагнуть вперед пропасти, и ей стоило бы просто одернуть себя. Все равно что за шкирку оттащить от этой бездны. Скомкать листок в своей руке, будто не видела его вовсе, либо себя уверить, что это совсем не то, о чем она думала. Такое пугающее сходство с давним летним днем, когда Ева переводила древние книги в надежде спасти маму из уз темной магии, но сама же угодила в ту же западню, всего-навсего наткнувшись на злополучный ритуал. Сейчас — все то же. Один в один. Ева ведь это понимала. Знала, что не должна повторять той же ошибки. Нет ничего глупее, чем раз за разом наступать на одни и те же грабли, которые еще и грозят самой что ни на есть буквальной гибелью. Ева все так и держала этот несчастный листок, хранящий информацию, которую она не видела прежде, но которая меняла все. Смотрела в одну точку. Понимая, что обречена. Поздно уже. Раз единожды эта мысль проскользнула в ум, назад не повернуть, как бы она ни обманывала себя ближайшие, может, несколько дней, в которые будет ходить и насмехаться над несуразностью прочитанного. Но Ева слишком хорошо уже себя знала, знала свои слабости, знала, к чему это все приведет. Все прошедшие месяцы всего за миг показались вдруг пустышкой. Чем-то искусственным, какой-то хлипкой оберткой, фальшивой попыткой делать вид, что все в порядке, рожденной из отчаяния. Из понимания — что выбора иного нет. Либо так, борясь за свое существование, либо умереть бессмысленно и бесславно, давясь кровью где-нибудь в страшном одиночестве. Но она тогда ведь просто не подозревала, что есть и иной вариант. *** Как назло — тут же в будни вклинилась вереница событий. Распад Отряда Дамблдора, становление Амбридж на пост директора, а в один из дней близнецы так и вовсе решили взорвать фейерверки прямо в коридорах, чтобы насолить новоявленной директрисе. Вечером как раз шумно отмечали в гостиной этот яркий успех их неизменного дурачества. На таких сборищах Ева присутствовала раньше, чтобы как старосте проследить за тем, чтобы никто не покалечился, последние месяцы же держалась в стороне, не слишком в подобном заинтересованная, но сейчас — наблюдала. Сидела в кресле, смотрела, как кипит жизнь в отмеченных алым цветом стенах, и щемило в груди от мысли, что она сама же себя вновь от этого буйства красок отрезает. Может, потому и решила понаблюдать — неосознанная попытка образумиться. Очнуться. Всё, что у нее оставалось, прежде чем нырнуть снова в ледяную прорубь. Последняя нить надежды, связующая её с благоразумием. Как и стандартный усевшегося рядом Фреда: — Как ты? Спрашивал это на протяжении месяцев. Ева не знала, интересуется он искренне или его миссис Уизли попросила присматривать за ней. По правде, она не сомневалась, что кто-нибудь точно их надоумил за ней приглядывать — каждый раз, стоило ей вечером выйти куда-то из гостиной, чудом вырастал из земли кто-нибудь из детей Уизли и интересовался, куда она. Явно следили, чтобы она не пошла снова прыгать в омут с головой, но со временем, кажется, поняли, что она все-таки свернула окончательно на путь реабилитации, и таких случаев стало меньше, хотя вопрос ей этот задавали с прежней периодичностью. На стандартный сейчас вопрос — не стандартный для нее обычно ответ. Обычно: «в норме». Сейчас: — Всё отлично. Уголок губ дрогнул нервно. Ей казалось, что все в ней кричит о том, что не отлично и не в норме, но она понимала, что кричит это всё внутри, так, что впору бы оглохнуть, а снаружи — настораживающая тишь. И Ева смотрела Фреду в глаза, надеясь, что его такая крайность ответа наоборот озадачит, и он переспросит, и тогда она выдаст всё, как на духу. Признается в задуманном, позволит ему включить ей мозг. Ева нуждалась в этом отчаянно. Чтобы просто кто-то из этого мира, из этого живого мирка, встряхнул её, назвал несносной идиоткой и удержал. Пожалуйста, уточни, — молила она мысленно. Пожалуйста. Я не в порядке. Всё не отлично, всё очень-очень-очень плохо. Спаси меня от этой бесовщины, пока не поздно. Образумь. Переспроси. И он переспросил. — Точно? У нее в груди что-то надорвалось. Еще не до конца — держалось на последних облезших нитках. В легкие практически судорожным вздохом влился воздух, чтобы заговорить наконец. Ворвавшийся в их отдаленное от остальных пространство Ли Джордан её опередил. Уже изрядно нетрезвый, заговорил что-то Фреду, а тот на него отвлекся, бросил Еве редко-вежливое: — Сейчас, секунду, — чтобы выслушать, что несет Джордан, после чего он, вероятно, планировал возобновить разговор. Но когда он повернулся к ней снова — и трех минут не прошло, — Евы в кресле уже не было. Шла в свою комнату, не оглядываясь. *** Апрельские каникулы в честь Пасхи — слишком короткие, чтобы в эту горстку выходных возвращаться домой. Обычно в это время уезжают их Хогвартса те, кто слишком уж тоскует по дому, остальные же воротят нос от мысли тратить так много времени на дорогу туда и обратно. Ева обычно в прошлые годы тоже не ездила. Оставалась в замке, отдыхала от учебы. В этот раз — это было единственным шансом уйти так, чтобы её исчезновение не бросилось в глаза сразу. Пока прочие ученики, тоже отправляющиеся домой, по пути на платформу в повозках обсуждали дела насущные, Ева смотрела беспрестанно на все отдаляющийся замок, чувствуя, как поедает сердце язва скорби по месту, где она отучилась так долго и куда не вернется больше. Каждым взглядом, каждой мыслью — прощалась с этими местами. Еще в начале года тяготилась осознанием, что седьмой курс — последний, и в конце придется расстаться с замком навсегда, но не подозревала, что этот момент наступит чересчур скоро и по её же воле. Так же и в купе поезда, катящего все дальше от Хогвартса, не могла отвести меланхолического взгляда от окна, за которым пятнами размывались знакомые пейзажи. Не замолкала навязчивая мысль — а что, если сбежать просто так? Без этой идиотской цели? Отправиться, куда душе угодно, доживать оставшиеся годы так, как хочется ей. Но сколько она проживет без эликсира? Ева в прямой от Снейпа зависимости, порой он снабжал ее некоторыми дозами наперед, но их не хватит на слишком долгий срок. Поэтому от своих планов она не отступилась. С вокзала Кингс-кросс она отправилась, очевидно, не в Нору и не на Гриммо. Первым делом — в свой родной дом. Выгребла оттуда оставшиеся материалы из маминой библиотеки, которые могли бы пригодиться, а также все хранящиеся в кладовой полезные ингредиенты для зелий. Действовала бездумно, практически автоматически, чтобы ни зацепиться ни за какой угол дома непрошеной ностальгией, скорбью еще и по этому месту, которое придется оставить. Когда мистер и миссис Уизли узнают, что Ева не в замке, но и к ним не явилась, вероятно, сразу же нагрянут именно сюда. Так себе убежище. Ей пришлось снять что-то вроде квартирки — хотя честнее назвать это самым что ни на есть обычным чердаком — в одном магловском доме в черте города. Отчасти это удобно и тем, что Мунго не так далеко. Это было вторым пунктом назначения, куда ей надо было пойти. Ничего в этой палате не менялось месяцами, казалось, все застыло и вид свой не переменит. Всё те же белые стены, всё те же диагностические чары, которые Ева уже успела испытать на себе. Все та же лишенная всяких сил мама, не открывающая глаза и не отвечающая, сколько бы Ева с ней ни говорила тихим надломленным тоном, сидя у койки. В какой-то мере иронично даже. Осенью Ева была так отчаянно и безнадежно убеждена, что необратимое случится совсем скоро, но по итогу у мамы оказалось куда больше сил, чтобы держаться, чем у неё самой. Плакать в этой ситуации было бы кощунством, учитывая, что Ева сознательно себя же обрекает на это очередное безумие, но все равно её голос срывался, когда она, держа холодную мамину руку, шепотом произносила: — Прости меня. *** Коморка, которую Ева снимала, была полностью промерзшей даже весной, и если бы не магия, ткущая тепло согревающими чарами, по ночам приходилось бы спать под несколькими одеялами. Её возраст в принципе был значительным преимуществом — всю эту затею в ином случае свернула бы простая неспособность колдовать вне замка, пришлось бы делать все в Выручай-комнате, что принесло бы еще больше неудобств. А нынешние неудобства можно вполне пережить, пусть само жилище и было скверное по всем стандартам. Ева была почти уверена, что в тишине помимо уже привычного неразборчивого шепота голосов она слышит и писк крыс где-то под скрипучими досками. Но это было большее, на что хватило бы её денег. Дни она здесь посвящала попыткам воплотить в жизнь зелье, рецепт которого был выцарапан резкими гранями рун на выпавшем из злополучного фолианта листке. У неё ничего не получалось, зелье все никак не обретало нужный оттенок, а когда было «почти», от любого неверного шага оно взрывалось, так что приходилось еще и глушить все звуки от маглов. Всё это — нескончаемый дурдом, в который она сама себя и загнала, и утешало только то, что зелье для ритуала призыва духа летом тоже вышло у нее не сразу, попыток было немерено… Только теперь её нервная система была еще больше изодрана, и любая неудача подталкивала к срыву. В момент особого отчаяния Ева доставала колдографию, стащенную еще давным-давно. Обессилевшая, уставшая до невозможности, тревожащаяся от того, что у нее ничего не выйдет или что Уизли её все-таки как-нибудь найдут в этих трущобах, она испытывала хотя бы каплю облегчения, смотря на знакомые черты. Если бы не это — свихнулась бы еще в первые же дни. *** Когда у неё получилось, Ева была уже настолько вымотана, что не осталось никаких сил ни на облегчение, ни на выгрызание себе нервной системы тревогами, неуверенностью и глупой жалостью к себе. Слишком долго она томилась в скверных чувствах, чтобы теперь медлить, сомневаться, передумывать. Единственным опасением было, что за эти месяцы она разучилась тому, что выходило у неё так просто в прошлом году. Но нет — это практически как летать на метле: единожды научившись, тело запомнит навсегда. Ева привычно расчертила мелом пентаграмму на деревянных досках, полила символы заранее приготовленным зельем — пока еще прежним, не тем, над которым она так долго страдала, — расставила свечи, но в этот раз на значительно большее расстояние от белой линии. На всякий случай. Кто знает, куда завернет эта встреча… Даже печально, что всё это — не в Выручай-комнате. Ева хотела бы по ней побродить. Как по музейной выставке, хранящей историю её умопомешательства: травы, книги, множество свеч и шахматная доска… здесь, в этом убежище, все иное. Сухое, обезличенное. Скверное завершение истории. И в груди — странная пустота. Странная тем, что парадоксально будто густая, материальная, затапливающая полость под ребрами, как дегтем. Всё та же тьма, которой перманентно отмечена давным-давно её рука. Обращение к древнему магическому искусству было сродни встрече с давним другом. Этот скользящий по жилам холод был нездорово приятен, остужал разгоряченное от взволнованно забившегося сердца тело. Сколько бы месяцев ни прошло, рука помнила, какое движение выводить палочкой, пока губы складывали слова, которые также не забыть. Воздух насытился знакомой промозглостью, ни с чем не сравнимым запахом темной магии, отдающим смолой и медью, магии, что неуловимо потрескивала в пространстве, как и всегда, изуверски обещая могущество, пусть Ева уже и научилась, что этому искушению верить нельзя: магия отберет больше, чем даст. Все равно хотелось вдохнуть, впустить в себя как можно глубже этот концентрат тьмы, делающий зависимым похлеще опиума. Но вспыхнули свечи, и стоило взглядом выцепить в полумраке знакомую, близкую, нужную до беспамятства фигуру — и весь этот воздух покинул легкие, как и сердце, мысли, всё, всё застыло, оставляя внутри наконец все-таки это невыносимое облегчение. Не без дегтя, разумеется. Не без тоски и горечи. Страха — перед грядущим. А пока Ева только обводила взглядом черты, по которым так скучала, пока он непонимающе рассматривал незнакомое пространство. В уме была заранее выцарапана заготовленная фраза, которую стоило сказать, но пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы взаправду, одолеваемой роем чувств, выдать совершенно спокойное: — Как прошла ваша встреча? Для неё пусть прошли месяцы, но для него ведь — ничего. Песчинка времени. Такой невыносимо-долгожданный миг, такая желанная встреча с Регулусом, после всех этих ужасных месяцев убежденности, что она его больше никогда не увидит, а он об этом даже не подозревал. И не нужно. Если он и планировал выразить возмущение за тот случай в январе, то её спокойный, непринужденный, даже несколько усталый тон, может, сбил его с толку. Он только вздохнул и качнул головой. Отвечая так же спокойно: — Не сказать, что обошлось без выяснения отношений, но закончили мы на мирной ноте. Так что спасибо. Ева не знала, как отвечать на благодарность, потому что пресловутое «не за что», «не стоит» или «обращайся» першили в груди зарождающимся смехом от несуразности. Озвучить подобное она точно не смогла бы даже в качестве иронии. — В тебе что-то изменилось, — констатировал Регулус после того, как привычно изучил её взглядом, разрушая её надежды на то, что удастся утаить разрыв между крайней встречей и этой. — Волосы стали ещё длиннее? И больше не выглядишь нездоровой. У неё губы дрогнули улыбкой. Состояние у неё и правда было довольно сносное — никаких признаков того зловещего «…обернется для тебя последним». Как если бы она снова была только на самом начале своего некромантского пути. — Да, наверное, стали, — произнесла она бессмысленно, подцепив пальцами длинную темноватую прядку. — Какой сейчас месяц? Вот так прямо. Рвал один за другим её нервы, практически ничего для того не делая. Ей куда проще было бы просто сделать, что задумала, без предисловий, без разговоров, но вместо этого она все равно продолжала тянуть все это лирическое отступление. Не стала лгать: — Апрель. Его брови чуть нахмурились. Регулус помолчал, явно обдумывая этот ответ со всех сторон, и решил подойти к разъяснению ситуации сперва с наиболее простой её грани: — Почему тогда ты не в замке? — Сейчас каникулы. Смешно почти, какой же выходил у них безобидный, неуместно-спокойный разговор, пока у неё по венам циркулировала обреченность. Надежда и ужас. Целое месиво эмоций, объятое главной связующей цепью: напряжением. — Я не понимаю, — смотрел на нее Регулус во все том же недоумении. — Если тебе все-таки удалось вернуться в колею, зачем ты снова?.. Снова в ту же прорубь. Снова — прямым шагом в гроб. Спустя столько времени обычной жизни. Под красочной оберткой нормальности, в то время как в этой «колее» были уже изломаны почти все спицы. Ева слегка повела плечами, глядя в сторону, на стены, укрытые темнотой неосвещенного свечами пространства. Смотреть Регулусу в глаза было выше её сил. — Не люблю не заканчивать начатое. В короткой фразе заложена тонна смысла, но он различил лишь ту её малую часть, которая была наиболее разумна. С сомнением, с каким-то полуневерием-полуопасением, настороженно уточнил: — Ты пришла попрощаться? — Не совсем. Или да… Наверное. В каком-то смысле. Ева почти физически чувствовала, как иссякает её терпение, позволяющее беседовать как ни в чем не бывало. Это для нее чересчур. Всё — чересчур, и ей нужно было уже с этим покончить, пока раздрай в мыслях не стал еще более громким. На секунду она прикрыла глаза, уже привычно собираясь вновь с духом. Пересохшие губы лишь практически шепотом смогли озвучить искреннее, чистейшее сожаление: — Прости. Прости, что придется делать все это при тебе. Я бы правда хотела, чтобы ты этого не видел. Но выбора нет. В фолианте все было написано отчетливо. Инструкция, от которой не отступить ни на шаг. Непонимание в серых глазах только возросло, затопило радужку со зрачками в этом полном вопросов взгляде, но Ева в подобном непонимании тонула уже черт знает сколько. Лучше уже поставить на этом всем точку. — О чем ты говоришь? Его голос только сбивал с нужного настроя, хотя должен бы наоборот — подталкивать. Все дальше к безумию. Не отвечая, Ева прошла к столу, заваленному посудой, использованной для долгих приготовлений зелья. Можно бы и палочкой всего лишь, как тогда, в самый первый раз, но трогать новой раной обугленную руку было бы чересчур, а колдовать ею, чтобы Редукто высечь рану на правой, она бы не сумела точно — все-таки правша. Стоя к Регулусу спиной, лезвием она надрезала предплечье, сжимая зубы от острой боли раскраивания кожи. И сразу же — к кругу, не медля. Присела, пальцами левой руки касаясь собственной раны, как макая в краску, которой затем она стала повторять белый контур символов. На Регулуса она нарочно не смотрела, чтобы не растерять смелости. Но по тому, что он даже больше не говорил ничего, вполне можно было судить о том масштабе его растерянности, при котором и дар речи исчезает напрочь. Только когда Ева уже перешла ко второму символу, для чего пришлось надрезать руку чуть сильнее для большего количества крови, он спросил: — Что ты делаешь? Едва не вырвалось обычное шуточное «ты меня убьешь, если я скажу», но ведь это в любом случае произойдет, так что вряд ли он оценит по достоинству сейчас черный юмор. — Слегка видоизменяю ритуал, которым обычно удерживаю тебя в мире живых. Отвечала она спокойно, и в голове старалась навести такой же порядок. Старалась не пускать в ум никаких мыслей. Делать всё без всяких сомнений, как контролируемая кем-то иным. Может, так оно и было, может, ею управляла всё та же непостижимая сила, паразитирующая внутри неё. Или, может, ей только хотелось — это ведь было проще — так считать. Весь ум она сосредоточила на том, чтобы сделать всё правильно, не ошибиться, ведь на этот раз в случае ошибки пострадает не она одна. У Регулуса тем временем явно мозг работал в лихорадочном темпе. Как будто дойдя наконец до какой-то не слишком радостной для него догадки, он усмехнулся неверяще, закачал головой. — Только не говори, что ты вздумала… — Вздумала. — Да брось. Это невозможно. Ева шумно вздохнула. Какая же это всё ужасная пытка… — В истории это уже случалось. — В детских сказках. А хоть один подтвержденный случай?.. Закончив заполнять меловые линии оттенком красного, Ева поднялась на ноги, вернулась к столу, откуда взяла бинт, чтобы перемотать кровоточащую руку. — Много ли ты знаешь подтвержденных случаев, когда вызывали осознанный дух покойника? — отвечала она. — И тем не менее — вот он ты, стоишь передо мной. — Даже если так. Даже если в теории это возможно. Разве для подобного уровня не требуется какое-нибудь там жертвопринош… — он осекся. Только в этот момент, очевидно, на его чересчур смятенный происходящим разум свалилось осознание. — Грэм, нет. Такой твердый, жестковатый тон. Всё переменилось разом — и голос, и взгляд, которым он её обжег, как будто надеялся прожечь до изнанки и прочесть в пепелище доказательство тому, что это всё не то, о чем он подумал. Но, разумеется, то. То, о чем он думал. О чем она думала всегда, но не верила, что подобное хотя бы отдаленно возможно. И мысли не допускала, что взаправду есть шанс на успех. — Ты же только что не верил, что это возможно. — Я не очень-то хочу проверять, — голос сбился на злость. — Но жить ты ведь хочешь. — Не такой ценой. — Да кто тебя спрашивает… Её же голос устал до невозможности. Бесцветен. Все последние дни, недели обдумывания этой затеи её истощили. На препирательства у неё точно сил нет. Дожить бы до конца ритуала, чтобы всё это не было напрасно. — Скажи мне, что ты шутишь. — Тон все больше оборачивался льдом. Ни разу, даже при первой встрече, Ева не слышала, чтобы он говорил подобным образом. — Скажи, что это всё — какая-то херовая затянувшаяся шутка. Затянувшаяся — точно. Тянется еще с октября. Ева же и так уже отдавала ему все это время свои жизненные силы, как назвал это директор. Оставалось всего-то довести дело до конца. Хотя и нельзя все еще сказать, что она в полной мере понимает, как это все работает: опиралась исключительно на расписанное в книгах, каким бы несбыточным оно ни казалось. Всегда ведь представлялось, что для оживления мертвеца нужен сам мертвец, тело, хотя бы кость, прах, что угодно. Но книга отчетливо гласила — «обретет плоть и дух без останков». Успокаивало в том числе летнее воспоминание четырехлетней давности: Грэмы снова в гостях Уизли, Ева снова в комнате с одиннадцатилетней Джинни — и та просыпается от кошмаров, слишком частых в тот период времени. И выдает успокаивающей её Еве всё, что недавно пережила. В том числе о том, как Реддл, прежде неосязаемый, безо всякого тела все больше оживал по мере того, как Джинни теряла сознание. Разумеется, это не то же самое, что творила сейчас Ева. Никакого крестража, только несчастное кольцо, как связующее звено. Но суть отдаленно та же. Вместо ответа Регулусу в этот момент Ева только откупорила склянку с наконец приготовленным накануне многострадальным зельем. Его содержимое во многом походило на то же, каким она поливала символы, только включало теперь несколько еще более редких ингредиентов. Было среди них и довольно распространенное — цветок Anemone. Что иронично, по древнегреческой легенде, он произрастает из слез Афродиты по мертвому возлюбленному Адонису. На этот раз зельем нужно не круг обливать, а заливать внутрь себя. Глотая отвратительное варево, растекающееся по организму, как паутина инея на стекле. До последней капли. — Осталось заклинание, — сообщила она, закрывая склянку. Чтобы Регулус, наблюдающий за её действиями в жуткой оторопи и незнании, что делать, не счел, будто она свалится в небытие уже сейчас, как от поражающего тела яда. А он провел рукой по лицу. Как Сириус в январе, только-только увидев в ужасе живого мертвеца. Ни тогда, ни сейчас наваждение согнать не удалось. — Грэм, это уже край, — цедил он, и злость в его тоне множилась с каждой секундой. — Останови этот дурдом, пока не поздно. Ева промолчала, явно не намереваясь менять планы, а отчаяние Регулуса, всегда непоколебимого, казалось почти осязаемым. Сбавив накал, он куда менее холодным тоном напоминал ей, сыпля напрасными попытками достучаться: — Ты же прожила без меня четыре месяца, я не нужен тебе, а уж миру тем более. Меня не нужно воскрешать, не сдался я здесь. Зачем ты это делаешь? — Миру? Не сдался? — фыркнула она. — Ты нашел крестраж Волан-де-морта, а я что? Ты явно привнес бы в войне куда больше пользы. Хотя и если решишь сбежать от этого всего подальше, я тоже пойму. Теперь на вершине его эмоций — как если бы это было каким-то безостановочно крутящимся колесом, и Ева разделяла эти чувства — вновь растерянность. Регулус смотрел на нее застывшим взглядом, не моргая. Всем телом застыл, и голос — такой же. Такой же вопрос: — Ты в своем уме? Это не относилось к последней реплике явно, это относилось ко всей этой чертовщине, и невеселый смех слабо колыхнул ей легкие. — Нет. Не особо. Бинт, перетягивающий надрезанную руку, уже пропитывался кровью, и Ева рассудила, что лучше бы ей продолжить ритуал, пока боль не достигла той степени, когда неизбежно отрезвляет. Видя, как она взялась за палочку, Регулус вернулся к торопливой, но твердой речи: — Тебе еще жить и жить, тебе всего семнадцать, почему ты так просто отказываешься от этого? Ради меня? Ты знаешь меня не больше года, зачем тебе это все? Знал бы он, что попыткой воззвать к ее здравомыслию он только протоптался еще больше по едва зажившим рубцам. Объяснить бы, но легкие сжало, как стянуло впивающимся в ребра прутом. Поэтому Ева просто медленно стянула с левой руки перчатку. Наверное, это паршивое решение — давать ему увидеть, как сказывались на ней все эти встречи с ним. Но так он хотя бы будет знать, что отказывается она не от многого. Его взгляд впился в будто обугленную кожу ладони, запястья, предплечья. Причина для все новых и новых оттенков шока в его глазах. Столько времени Ева тяготилась тем, что не может по нему ничего прочесть, а теперь — такое раздолье чувств в его взгляде… — Со мной и так уже понятно всё, — озвучила она все-таки, тоже глядя на свою опутанную чернотой руку. — Лет семь в лучшем случае. И я не знаю, передастся ли тебе этот же срок или, может, достаточно самого факта принесения жертвы, чтобы ты жил без каких-либо ограничений… или, может, свое сыграет тот факт, что я и так отдавала встречам целые свои годы… я не знаю, правда не знаю. Но я не могу не попытаться. Регулус уже даже ничего не отвечал, как будто был слишком для того потрясен. Тем лучше. Ей лучше не сбиваться, пока она будет читать заклинание, чтобы не облажаться и не сделать еще хуже. С первым же словом на древнем языке палочка ответила легким гудением, ощутимым даже через бинт, обвивающий кисть. Тревога сжала внутренности — сила, которую выпускала в мир Ева теперь, еще норовистее. Казалось уже, что Ева привыкла с темной магией управляться, но в этот момент закралось опасение, а справится ли она вообще... Но это холодящее чувство внутри, поселившееся благодаря зелью, как будто подталкивало, успокаивало. Как будто эта сила, угнездившаяся внутри, и сила, призываемая каждый плавным движением палочки, каждым словом, тянулись друг к другу, и Ева — лишь их проводник. Это помогало сосредоточиться всецело на заклинании. Регулус что-то заговорил все же на фоне — Ева не слушала. Не вслушивалась в собственные слова, как будто не она их произносила. Слышала режущий слух скрежет — скосив зрение, она увидела, что стекло в маленьких грязных оконцах пошло протяжными трещинами. Регулус все продолжал что-то ей говорить, но Ева сама замолчала только на последних словах заклинания, когда треск внутри палочки, прежде едва слышный, стал оглушительно громким. Ломающим древко на щепки прямо в руке. Сердце провалилось куда-то вниз. Ева понимала, что ей палочка и не пригодится больше. Но видеть, как то, чем она колдовала годами, неотъемлемая часть дней, жизни, мигнуло последний раз светом и померкло, став не более чем остатками древесины… будто ребра вместе с этим надкололо, и сколы их впивались в легкие. — Это значит, ритуал не состоялся?.. — после долгой паузы нагнетающего безмолвия уточнил Регулус. — Не знаю, — ответила Ева еще более апатично, чем прежде, сжимая пальцами обломки. — Я успела договорить. Остается ждать, когда догорят свечи — узнаем. — Но если потушить их раньше времени?.. — Думаю, ты просто исчезнешь. Ритуал ведь не будет закончен. В его глазах — проблеск чего-то, недотягивающего до облегчения, и чего-то более омраченного, чем надежда, когда он вцепился в эту возможность: — Я прошу тебя. — Не сводя с нее взгляда, с медленной расстановкой выделяя каждое слово. — Потуши их. — Боюсь, мне больше нечем, — констатировала она, безразлично роняя обломки на пол. — Значит туши руками, Грэм. Задуй их, да пни ногой в конце концов. Как угодно. Прекрати это. — Регулус смотрел на нее немигающим взглядом. — Ты не можешь решать, кто больше заслуживает жить. — Да нет, выходит, что как раз-таки могу. Что-то отчасти черствое проступало в её тоне, и её саму же это настораживало. Как будто сама тьма, поглотившая уже давно её конечность, теперь поглощала и разум, вцепилась когтями в глотку и говорила вместо неё. Вела её, как жестокий кукловод. — Не подумай, что я в крайность легкомысленна, — сев на табуретку у стены и оправив юбку, уточнила Ева. — Я не могу, разумеется, представить в полной мере, однако отчасти понимаю, как тяжело тебе будет. Я понимаю. Но ты хотя бы будешь жить. У тебя будет Сириус. И учитывая твои заслуги перед обществом — уверена, Дамблдор тоже окажет помощь. Не легче, наверное, будет и груз того, что Регулус наверняка будет испытывать вину за чужую смерть, хоть и не виноват. Но Ева надеялась, что это продержится недолго. Несколько месяцев, может. Потом вольется в жизнь… забудет о ней. Сам же сказал — они знают друг друга не больше года. Ей хотелось бы рассмеяться от мысли, как далеко все зашло. Они вовсе не должны были пересечься, их жизни — даже не параллельные прямые, одна закончилась, другая началась, меж ними бездна. Но перепутались эти две нити невозможным образом, странным замысловатым узлом, так, что одна из нитей теперь себя дотла сжигает, чтобы дать свободу другой. Регулуса это не устраивало, очевидно. Весь он — напряжение. Не унимался все еще, без устали и жалости наступал и наступал на язвы внутри неё: — А что будет, когда очнется твоя мать? Почему ты не думаешь о ней? — Скоро год будет, как она без сознания. — Ева прислонилась затылком к стене, как будто — а может, взаправду — силы уже начали ее покидать. В горле сохло ужасно, но она продолжала говорить: — И я не хочу застать момент, когда целители решат, что все бесполезно. Ты можешь меня в трусости обвинить, я и правда трушу, и я, наверное, просто всего-навсего эгоистка, я все это понимаю. — Каждое слово давалось тяжело: мысли путались, она не готова была ни к каким предсмертным монологам. — Но я так жить не хочу. Зачем мне растрачивать свою жизнь, продолжать висеть у всех на шее бременем, когда я могу сделать хоть что-то полезное и дать шанс тебе? В чем-то Ева неприкрыто лукавила. Она не хотела умирать. Мерлин — свидетель, не хотела. Не хотела снова становиться причиной чьих-то слез, не хотела взваливать на кого-то ношу собственных похорон, не хотела оставлять маму, и если бы та была в сознании — Ева не стала бы все это устраивать, абсолютно точно не стала бы. Но в первую очередь всего-навсего не хотела именно умирать: её изнутри всю выворачивало тисками ужаса, особенно после слов Регулуса о том, что ждет за чертой. Ни-че-го, ничего не ждет, сплошная чернота, за которой никто её не встретит. Но этот поступок, эта справедливая жертва после всего, что она наворотила, — всё это казалось ей единственно правильным. Закончить бы уже это все, но свечи как назло плавились целую вечность, предоставляя Регулусу как можно больше времени пытать её стараниями убедить одуматься. Интересно, останься у нее палочка — на призрака возможно было бы наложить Силенцио?.. Хотя это было бы чересчур, безусловно. Пусть пытается, путь бранит, пусть выплескивает на нее эмоции — Ева заслужила. Сама она тем временем, превозмогая все более накатывающую на нее слабость, поднялась все-таки и теперь беспечно прибирала свое убежище, размышляя, додумается ли Регулус после всего убрать всю эту жуткую атрибутику в виде пентаграммы и огарков свеч, чтобы не довести бедных маглов, у которых она снимала помещение, до остановки сердца. Что будет с ней самой — лучше к этим мыслям за милю не приближаться. А ритуал действовал все же, Ева в этом уже не сомневалась. Шепот, давно задвинутый на дальний план и особо прежде не беспокоящий, становился громче. По мере того, как утекали рассыпчатым песком силы, гул под черепной коробкой стервенел. Настолько, что в какой-то момент по громкости они были на уровне с Регулусом, если не громче. Понимая, что Ева его все равно не слушает, в какой-то момент Регулус уже даже перешел к попыткам сделать что-то с кругом. Тщетным, очевидно. Боковым зрением она видела даже, что по меньшей мере дважды в бессильной злобе он саданул рукой по своей незримой клетке, и все по-прежнему напрасно. Когда же догорят эти проклятые свечи… Ева сама себе уже казалась всего лишь истлевающей свечой, так стремительно её затапливало бессилие. Хотелось ровно так же — просто растечься воском. Не шевелиться. Лечь и лежать. Может, стоило бы. Но когда стало уже темнеть в глазах и Ева предприняла все же попытку, обходя круг, двинуться обратно к табуретке, чернота сгустилась не мерно, а рывком. Пол ушел из-под ног, как когда-то. За долю секунды Ева успела увериться, что столкнется с полом. Ввалится, как зимой, в круг, и Регулусу придется сидеть до самого конца с ее бессознательным телом. Столкновения не случилось. Уже в черте круга — её поддержали чужие руки, удерживая за локти. Ошеломило обоих. Начисто, повергло в парализующее изумление. Ева распахнула шире глаза, перед которыми шок даже разогнал накрапывающую темень. Когда она только начала падать, Регулус, казалось, дернулся к ней не более чем рефлекторно, уверенный, знающий, что его рука все равно пройдет насквозь, Ева все равно упадет. Теперь же — замер, замерли оба, все еще не до конца веря. Ей и не снилось подобное. Просто коснуться. Как завороженная, она смотрела на его пальцы, сомкнутые на её руках. Сама же — провела дрожащей рукой по его предплечью, по локтю, по плечу, вела впервые осязаемое прикосновение, довольствуясь хотя бы этим кратким мигом, всегда отнятой у них возможностью. Регулус позволял. Не сводил взгляда с её лица, следил за каждой эмоцией, каждым действием, но не отстранялся. Кто из них сейчас, интересно, живее? В ком жизни больше? Или это ровно середина? Сошлись на границе двух миров, и каждый скоро разойдется снова по разным сторонам, в этот раз иным. Он — в её мир, она — в его. А у Евы ноги все больше подкашивались, неспособные удержать тело, стремительно слабеющее, как от какой-нибудь кровопотери. Конечности немели, и внутренности, облитые холодом зелья, продолжали индеветь. Регулус перехватил её удобнее, поддерживая теперь рукой за талию, становясь для нее опорой, пока сама она вцепилась пальцами в его плечи, чтобы держаться, хоть как-то, пожалуйста, ей нужно было продержаться как можно дольше, она молить была готова, чтобы время замерло, и они так и остались на этой границе, в этом миге. Другой рукой Регулус коснулся бережно её лица, и Ева готова была умереть еще тысячу раз лишь за одно это дерущее душу настоящее прикосновение. За ощущение кончиков пальцев, нежно проводящих по коже. Еще совсем недавно ей было стыдно до ужаса смотреть ему в глаза, но теперь она не отводила взгляда, как бы ни кружило пятнами голову — ни за что бы не отвела. Тонула в знакомых серых радужках, смотрящих на нее с такой горечью, что так и хотелось утешить, будь у нее на это право, будь возможность сделать это как угодно еще, кроме как отказаться от своих намерений. Вместо этого — она лишь все больше утверждалась в звании ужасной эгоистки. Глаза она все же закрыла, потому что их начало печь, и под опущенными веками собирались слезы, которые хотелось спрятать. А с сухих губ, вопреки кому в горле, сорвался, дрогнув, наивный вопрос: — Это будет совсем жестоко, если я попрошу тебя меня поцеловать? Узнать, каково это. Целовать кого-то, кто занимает столько пространства в уме, в легких, в жизни, что одна только мысль о подобном перемалывала все внутри. Ева поймет, если он откажет, если как-нибудь посмеется над ней, глупой, глупо влюбленной, заплутавшей в жизни настолько, чтобы привязаться к мертвецу. Но стоило ей спросить, он промедлил, может быть, одну мучительную секунду, а после рука его переместилась дальше, запуталась в её волосах, притягивая её к себе ближе, сам к ней склоняясь, прижимаясь губами к губам. Все то же жгущее, выламывающее кости отчаяние в этом прикосновении, в этом её всхлипе в чужие губы, к которым она прильнула в ответ. Всего несколько осторожных, почти невинных касаний с привкусом безнадежности и её слезами, стекающими по лицу, задевая чужую кожу. — Ева, я прошу тебя, — тихой мольбой в немеющие губы. — Останови это всё. Регулус был так близко, но голос пробирался будто через несколько слоев ваты, все, абсолютно все воспринималось через мутную пленку. Ева только положила тяжелеющую голову ему на плечо, уже неспособная сама ее держать. Вся как будто истончалась, каждая кость теряла твердость, заставляя беспомощно цепляться за единственную опору, за его плечи, пока он на ухо продолжал, молил: — Пожалуйста… — Холодно, — в каком-то полубреду прошептала она, уткнувшись ему в шею, ища тепло в том, кто всегда дарил только призрачную прохладу. И пока её сознание еще не угасло окончательно, мелькнула у неё безрадостная мысль, что, может, она катастрофически ошибалась. Может, существует все же Смерть из старых сказок. Не дарует артефакты буквально, однако потворствует безумцам вроде Евы, чтобы в конечном счете все равно всегда забрать свое. — Ева, свечи скоро догорят, — донесся встревоженный голос сквозь мрачные мысли и жуткую густую черноту. — Ева? Никакого ответа взамен. Её тело, при всей истощенности, уже в крайность отяжелело — рухнуло бы, если бы не его рука, держащая её за талию, крепко прижимая к себе. — Ева?.. Попытавшись заглянуть в её лицо, он аккуратно скользнул рукой к её подбородку, чтобы приподнять голову. Но та оттого не приподнялась — откинулась назад. Так неестественно, что на секунду показалось, будто шея переломится, и его рука тут же легла на её затылок, придерживая. При тусклом колеблющемся свете догорающих свечей её кожа казалась практически серой. Коснуться бы пальцами шеи, чтобы нащупать пульс, убедиться в неправильности первой скользнувшей ледяным ужасом в сознание мысли. Убедиться, что это пока еще только обморок, очередной, ещё обратимый. Но догорели в ту же секунду свечи, окуная пространство во тьму. Не ту бездонную, что ждет всегда в забытье — пространство все еще тускло затапливал лунный свет сквозь треснутые магией стекла. Освещая все еще две фигуры в кругу: Регулус не исчез, как это было всегда — так и стоял среди комнаты в страшном оцепенении, не в силах выпустить из рук девушку, напоминающую теперь не более чем куклу. Сломанную и совершенно безжизненную.