Пока горят свечи

На потертых деревянных полках были расставлены ровными рядами склянки с переливающимся разноцветным содержимым. Ева выбирала долго. К кассе по итогу подошла с полными флаконов руками, осторожно выставляя выбранное на стойку. Пожилой зельевар через пенсне взглянул на этот представший перед ним натюрморт с видимой озадаченностью. Но не прокомментировал никак, только мотнул головой и принялся подсчитывать стоимость на древнего вида арифмометре. Ева тем временем вернулась все-таки к полкам и взяла оттуда ещё на всякий случай умиротворяющий бальзам, чтобы хоть им смазать начинающую ржаветь и лязгать нервную систему. Лишним не будет — в дополнение к животворящему эликсиру, укрепляющему раствору, летейской мази, бодроперцовому зелью… Настойку растопырника и рябиновый отвар Ева приготовила сама, да и некоторые из сейчас покупаемых могла бы тоже, но ингредиенты для тех были куда более денежно затратны. Проще приобрести готовое. — Мисс, я понимаю, что это не мое дело, — все-таки произнес немного сконфуженно владелец хогсмидского филиала «Зелий Джея Пепина», — но, если это всё вам, может быть, стоит обратиться к целителю? Ева подняла на кассира отяжеленный накопившейся усталью взгляд, ничего не отвечая. Тот поджал губы. — Как знаете. Общая стоимость вышла, безусловно, баснословной, поглотив немалый запас прибереженных на крайний случай монет, но это и был случай определенно крайний — выживать без этих зелий дальше не представлялось возможным. Еве хватило недавнего обморока. Повторять не хотелось. Расплатившись, она вышла на улицу, и после тусклого освещения яркость воскресного полудня, еще и вкупе со слепяще белым снегом, ударила по глазам, щедро осыпая сетчатку пятнами, из-за которых пришлось, поморщившись, часто заморгать. Каменная стена небольшого магазина послужила опорой уставшим костям и мышцам, пока Ева доставала обратно из сумки одну из приобретенных только что склянок. Откупорила животворящий эликсир и сделала несколько глотков. Терпковатая жидкость с привкусом мяты и полыни прокатилась вниз по горлу, мягко снимая ломоту, которая обычно сопровождает высокую температуру, хотя у Евы она последнее время всегда изрядно понижена. Вечно ноющая голова избавилась на йоту от некоторой мутности, и Ева вздохнула морозный воздух с подобием облегчения. Можно возвращаться в замок теперь. Захаживала она сюда на выходных только по необходимости, либо же помогая преподавателям сопровождать особо взбалмошных третьекурсников. Гулять бесцельно по магазинам и кафе ей не с кем. Как под стать этой мысли — взгляд зацепился за появившуюся в этом укромном закутке парочку. Девушка бодро тянула парня за руку куда-то, тот ворчал, но все равно следовал за ней, безуспешно стараясь скрыть улыбку. Остановились те уже только у входа в местную чайную. Прежде чем войти, парень задержал девушку, притянул к себе, обвивая руками талию. Ева отвела тотчас глаза, когда эти двое столкнулись в невинном подростковом поцелуе. Как ни в чем не бывало закупорила свое спасительное зелье и, убрав в сумку к остальным, побрела по заснеженным тропам. Одна из них вывела её на основную дорогу, которую не назвать столь же уединенной, как та, где притаился магазинчик с зельями, — здесь уже кипела жизнь. Бродили кучки друзей, кто-то швырялся снегом, не слишком церемонно закидывая его дружкам за шиворот, кто-то наконец пользовался возможностью громко посетовать на устроенный произвол Амбридж, кто-то воодушевленно обсуждал грядущие зимние каникулы. А Еву всё увиденное, начиная с той приторной парочки, загоняло всё больше в тоску. Тиранически и безапелляционно — не давая жизнелюбиво радоваться тому, что у нее есть. Кров над головой, еда, образование… всё то, что вспоминается, когда накатывает это классические ощущение того, что у тебя ничего нет. Но как бы она себя ни приободряла… то, что у нее все-таки есть и что действительно имеет вес, призрачно. В буквальном смысле. Единственный ей близкий сейчас человек — покойник. Узник загробного мира, узник Выручай-комнаты, узник пентаграммы. С ним не прогуляться по окрестностям даже в ночи, его не взять за руку дружески, его не обнять, уткнувшись лицом в плечо. А увиденная у чайной сцена пихала в явно нездоровое воображение ещё и иные картины, но от них Ева открещивалась, не принимая. Ещё ей не хватало обречь себя на подобные чувства. Но каково это было бы? Будь они в одном мире и в одном поколении? Будь они, оба живые, так же близки? Мог бы ли он… посмотреть на неё подобным образом? Да они и приятелями вряд ли бы стали. Разные факультеты, разный круг общения, разное воспитание. Регулус общается с ней, потому что вынужден. Потому что выбора у него иного нет. Обратил бы он на нее внимание в других реалиях? Только такие рассуждения и держали её на ненадежном плаву. Держали подальше от призывов, хотя прошло всего несколько дней с предыдущего, а её уже тянуло. Невозможно сильно, невозможно больно — болела душа опрометчивым желанием окунуться в омут, забыться. Увидеть его. Задумчивые серые глаза, привычную усмешку, кривящую аккуратную линию губ. Но едва слышно гремящие в сумке склянки, служащие единственной надеждой элементарно не умереть от игр со смертью, были всем этим мыслям преградой. Напоминали: нельзя. *** Возвращение на Гриммо — как прихоть злого рока. И в какой-то мере, совсем ненормальной, — как возвращение домой. Теперь все ведь здесь воспринималось иначе. Это уже не просто старый страшный дом, который интересно исследовать как музей артефактов темной магии. Это родная обитель призрака, ставшего ей кем-то важным. Все равно что гостить у друга. В его отсутствие. Здесь явно было лучше, во всяком случае, чем в мертвенной тишине собственного дома, пустующего без матери. Лучше, чем в тесном причудливом домишке Уизли, куда она и должна была вернуться изначально, но Артур внезапно оказался в больнице и вместе с ним соответственно оказалась и вся его семья в ближайшем к Мунго убежище. А где семейство Уизли — там и Ева, поэтому… Не то чтобы она была расстроена, очевидно. Ева взглянула на завораживающе жуткую обитель кардинально по-новому. Сидя в столовой, представляла, как Регулус трапезничал здесь со своими родителями. В гостиной — как играл на фортепиано для гостей, подобно истинному представителю снобизма аристократии. Еще одним весомым плюсом возвращения на Гриммо было и то, что здесь ведь был Кикимер. — Ты же передал? — шепотом спросила Ева у него однажды, оставшись наедине. — Два месяца назад… У нее ведь так и не было никакой возможности узнать. Кикимер в ответ непривычно пылко залепетал, что передал, конечно, да в этом и сомневаться не приходилось, Регулус же приказал. Но и не спросить она не могла — её снедала эта невозможность хоть с кем-нибудь говорить о том мире, который она для себя открыла. О том, что удалось свершить благодаря этому. О нем. Иногда хотелось даже с Сириусом просто заговорить внезапно. Стоит сказать, смотреть на него в принципе было теперь особенно странно. Теперь это не просто крестный отец Гарри Поттера, владелец её временного летнего места жительства и своего рода преступная знаменитость из-за моря сенсационных газетных выпусков в позапрошлом году. Теперь еще один на нем маркер — старший брат её призрачного приятеля. Так и тянуло хоть словом обмолвиться… Приходилось себя осекать. Всё осекать — и желание с Кикимером поговорить о Регулусе, и желание с Сириусом пообщаться, который из-за всей этой вереницы событий, к счастью, так и вовсе не упоминал о её осеннем письме и просьбе, ничего не спрашивал; и желание спальню Регулуса снова посетить, как летом… С последним она не совладала всё же. В какой-то момент пробралась повторно в его спальню — первый раз был как будто вечность назад, столько успело произойти за считанные месяцы. Та жизнь уже казалась какой-то далекой, другой, ещё относительно безмятежной, не замаранной кошмарами, скверной на ладони, тяжестью существования, что Ева влекла изо дня в день непосильным грузом. Как и весь дом, его спальня в её глазах теперь будто ожила. Все еще пыльная и заброшенная, налилась оттенками. Легко было вообразить, как Регулус садился за этот письменный стол и сидел часами над магическими науками, чтобы быть лучшим на курсе и соответствовать ожиданиям семьи; как лежал бессонными ночами и смотрел на эти вырезки газет, уже перекручивая в голове все прежние установки, глядя по-новому, но все еще не срывая коллаж со стены. Здесь её искушение возросло в миллионы раз. Вновь его увидеть… Это была, наверное, и не зависимость от соприкосновения к загробным миром. Ева обыкновенно скучала. Даже по издевкам, полным сарказма пикировкам, по окутывающему нередко пространство молчанию. Но не считая того, что ей как минимум не стоит частить с призывами из-за физического состояния, было еще две причины, почему она не слишком рвалась загонять себя дальше в могилу. Первая — ей элементарно стыдно. За свое нетрезвое состояние, за «думаю о тебе», за обморок, вынудивший Регулуса сидеть рядом с ней в тишине невесть сколько. Вторая — у Евы усилилась паранойя насчет своей возможной неосмотрительности. Не покидало чувство, будто все знают, чем она занимается на досуге, хотя она понимала, что если бы знали — не молчали бы. Но единожды подошел к ней внезапно Поттер, еще до того, как они снова оказались на Гриммо именно из-за его внезапного дара провидца. Подошел во время встречи Отряда и неловко спросил, для чего она ходит регулярно вечерами сюда, на восьмой этаж. На неё тогда растерянность целой глыбой свалилась. Ева только и могла, что смотреть на него, не моргая. Не понимая, откуда ему знать. — При всем уважении, но если ты, оказывается, тоже шастаешь после отбоя по коридорам, я как староста школы имею полное право снять с тебя баллы. То есть снять с Гриффиндора, что было бы нелепостью полнейшей, но это было единственное, что Еве нашлось сказать, да и сработало действительно — Поттер возразил тут же, сказал, что не шастает. А на вопрос, с чего он тогда это взял, не ответил. — Я тренироваться хожу, — по итогу солгала она. — Отдельно от остальных. Мне так спокойнее. Поттер кивнул понимающе. Только сказал ей, чтобы была осторожна — эта несуразная инспекционная бригада во главе с Амбридж бдит неустанно. Но Ева и так это знала, и так сохраняла осторожность, всегда следила за тем, какие коридоры она выбирает, вплоть до того, есть ли там даже портреты или хогвартские призраки. Иными словами, Поттер не то чтобы её прямо-таки в чем-то подозревал — она для того и не давала поводов, — но с тех пор скребла её вечно эта тревога, будто любой её шаг приведет к разоблачению. Остановило ли это её по итогу от того, чтобы поддаться однажды искушению? Справедливости ради, её просто гложило, что их крайняя встреча была настолько отвратительной. Не то чтобы её должно волновать, что о ней думает мертвец, учитывая, что, по его словам, там в загробном мире вовсе и нет никаких мыслей, эмоций и всего прочего, но ей самой было не по себе. Не хотелось, чтобы в собственной памяти, стоило подумать о Регулусе, всплывала именно картина его размытого лица, пока она глотала огневиски, выговаривая что-то про то, как у нее все плохо. К тому же — закупленные в Хогсмиде зелья действительно помогали ей чувствовать себя лучше. Темное пятно продолжало постепенно поглощать ладонь, но Ева хотя бы не ловила полуобморочное состояние от любых резких движений. Поэтому незадолго до Рождества — которое не отзывалось в Еве совершенно никаким праздничным духом, а только сверлило мозг мыслью, что впервые этот день будет отмечаться без матери — она выбралась снова из Гриммо с полным рюкзаком вещей. Чтобы подобрать подходящий день, ей пришлось даже обратиться к школьной дисциплине, которую она не то чтобы воспринимала всерьез, но которая была порой все же несомненно полезна, — Прорицаниям. Масть пентаклей ей помогла подгадать вечер, когда не будет осадков и ветра, чтобы свечи не задуло раньше времени. И вот, оказавшись снова за городом в окружении укрывающих её со всех сторон деревьев, Ева расчистила магией от снега пространство, нарисовала заново пентаграмму и символы в ней, разлила на них заранее сваренное зелье, отчего, казалось даже, чуть задрожала под ногами земля, но нельзя быть уверенной в том, не сходит ли Ева просто с ума. Затем она, сперва чуть помедлив, положила в центр привычное кольцо. И не только его. Надеясь, что на такой вздорный фокус у нее хватит сил. Пока читала заклинание, сердце зачастило — как если бы она элементарно волновалась. Или, может, она и впрямь волновалась. Стоило свечам наконец вспыхнуть, Еву окатило внушительной волной слабости, такой, что пришлось отойти и сесть на ближайшее сваленное, уже вросшее в землю полено, потому что колени подкашивало. Честно, лучше было на снегу растянуться, но полежать вдоволь она и в постели могла. Сюда, в холодный вечерний лес, еще туже затягивая на шее невидимую петлю, она явилась ради иного. Ради него. Регулус стоял уже в центре круга. В кои-то веки слегка растерянный. Озирался, внимательно рассматривая пространство — укромную полянку, темные стволы деревьев, змеящиеся между ними тропинки, густую поросль кустарников. И наконец — задрав голову, можно было разглядеть сквозь кроны мерцающие на чистом небе звезды. — Завтра уже Рождество… так что я вернулась к тебе домой, — объяснилась Ева, — но дом как всегда полон. Поэтому только так. Её и так давно — еще во время регулярных встреч — посещала идея выбраться куда-нибудь из Выручай-комнаты, вытащить Регулуса хотя бы так из стальных прутьев незримой клетки, даже пусть за пределы круга он всё ещё выйти не способен. В каком-то роде это даже как… подарок на Рождество? И как извинение за прошлый раз. Да и не только это. Так и не успев еще даже ничего ответить, Регулус крупно вздрогнул, когда его ногу что-то тронуло. Вполне возможно, он вовсе отвык от ощущения реального соприкосновения с чем-то. Но уронив тут же вниз изумленный взгляд — замерев на секунду, подняв в недоумении брови, — он затем выдохнул усмешкой и присел на корточки. Изящной рукой провел по черной шерсти ластящегося к нему призрачного кота. От его улыбки даже подотпустило в груди болезненное натяжение нервов. — Как его зовут? — Морт, — ответила она, больше кутаясь в зимнее пальто. Регулус усмехнулся снова, оценив иронию. К счастью, он не стал расспрашивать у нее про причины чудаковатого поступка. Ева рассудила просто, что раз даже в загробном мире, в этой безграничной тьме, Регулус не способен не только коснуться кого-то из тоже умерших, но и увидеть даже… Хотя бы так. Хотя бы её питомца. Которого ей лично видеть слегка тоскливо, но еще тоскливее наблюдать за способностью Регулуса гладить его, для Евы неосязаемого. Так или иначе — она на любую тоску готова, на любую слабость, только бы видеть Регулуса таким непривычно беспечным. Всегда невозмутимый, напоминающий ледяную статую, в этот раз позволил себе всецело расслабиться. Казался не мертвецом, не слизеринцем, не Пожирателем Смерти — простым подростком, которому много поводов для счастья не нужно. Всего лишь звездное небо и дарующий ласку питомец. На самом деле, каким бы отстраненным он обычно ни казался, как бы ни скрывал свои мысли под восковой маской безразличия, Ева чувствовала, как он любит мелочи этой жизни, которой лишен. Один только тот взгляд, каким он взглянул на лес и звезды в момент появления, говорил так много, как не скажут ни одни даже самые вычурные слова. Эта мысль каким-то острым крюком подцепила внутри за живое и не отпускала, заставляя наблюдать за Регулусом, поигрывающим с непоседливым котом, с еще большей горечью. Не желая увязать в мыслях, Ева тем временем передавала последние новости. О том, как благодаря сыну Джеймса удалось Артура от нападения змеи спасти, из-за чего они и оказались снова на Гриммо. Регулус же взамен с ней делился, где в кабинете и его спальне должны быть запрятаны интересные книги, чтобы занять чем-то время у него дома, если только их не выбросили во время уборки. Так и болтали, пока Ева все больше мерзла. Кашляла иногда — возможно, простудилась из-за ослабшего здоровья. Давило что-то на грудную клетку перманентно, уже далеко не в переносном смысле. Под конец встречи она встала с бревна все-таки, подошла к пентаграмме, и Регулус поднял на руки Морта, к которому она протянула ладонь, даже зная, что коснуться не способна. Все равно провела пальцами по неосязаемой черной шерстке, храня на губах печальную улыбку. Чувствуя на себе чужой взгляд. Регулус всегда смотрел на нее так, что этот взгляд ощущался даже не кожей — чем-то изнутри. Пронимал до самых глубин. Кот заерзал недовольно в чужих руках, как будто вдруг почувствовал себя лишним, и Регулус отпустил его, но от линии круга, на которой стояла Ева, не отходил, все еще оставаясь рядом. Вглядывался в черты её лица с некоторой обеспокоенностью. — Как ты? Линия её губ дрогнула в подобии горькой усмешки. — Я посещала недавно Мунго, — вздохнула она, выдыхая пар из-за контраста температур, хотя казалось ей самой, что внутри всё такое же мерзлое, как в округе. — У мамы все стабильно. Все так же плохо то есть… Этим все и сказано, по сути. Но Регулуса такой ответ не удовлетворил. Глядя ей в глаза, надавил тоном: — А ты как себя чувствуешь? Ева только повела плечом, не желая говорить. Что он сказал бы, увидев её руку? Узнай он, что от кошмаров не спасает даже зелье сна без сновидений? Но он и так подмечал, наверное, и её нездоровую бледность, которую не скрадывает даже румянец от холода, и залегшие тени под глазами, и общую изможденность. В какой-то момент он поднял руку и неосязаемо коснулся её щеки, бережно, как будто притрагивался к хрусталю. Неощутимое соприкосновение, прежде отдающее прохладой, при таком морозе казалось даже почти теплым. Ева прикрыла утомленно веки, пока в груди все так же что-то крошилось. Еще немного, и у нее запечет в глазах, а ей до ужаса не казалось снова предстать перед ним настолько жалкой. — Не нужно убивать себя ради меня, Грэм. — Ева почти вздрогнула. Посмотрела на него с вопросом в глазах. — Тебе ведь хуже с каждой встречей. — То есть, по-твоему, сейчас мне хуже, чем в прошлый раз? — приподняла она уголок губ, и от этой ухмылки было почти больно: слишком остр контраст с тем, какой раздрай изрезал её тем временем под ребрами. Ева только мотнула головой, закрывая тему: — Всё в порядке. И пока вся её хлипкая выдержка не потрескалась, пока она не сдалась, не начала дрожащим шепотом выкладывать ему, что не в порядке и что она не знает, что ей делать, что она потеряна и запутана до ужаса, она рассудила эту встречу завершить. — Как минимум единожды я точно еще потревожу твой покой, — сообщила она, делая от него шаг. — В запасе ещё один… сюрприз. И я прошу за него прощение заранее. Регулус нахмурился ожидаемо. Но объясняться Ева не спешила. — Просто подготовься морально, — последнее, что она сказала, прежде чем подняла палочку и впервые за долгое время сама закончила призыв, вычертанной в воздухе руной поднимая ветер, что погасил свечи, растворяя в воздухе и Регулуса, и вьющегося у его ног её питомца. А Ева осталась стоять в окружении деревьев, во мраке леса. В который раз ловя себя на мысли, что одна из сквернейших вещей в этих призывах — именно этот миг. Когда, сколько бы часов ты ни прятался в потустороннем мире, ища утешение в общении, по итогу все равно неизбежно остаешься один. *** Разумеется, ей стало значительно хуже. Глупо было обманываться мыслью, что зелья ей помогут. Этот выстроенный зельями фундамент адекватного существования разошелся тут же трещинами, как тончайшая скорлупа. Скверна на руке поползла дальше, обхватывая витиеватыми полосами запястье. Головная боль дробила череп, сколько бы она ни глотала болеутоляющее снадобье, кашель продолжал терзать грудную клетку. Удивительно — о ней заботился Кикимер, который уже давно не заботился ни о ком в принципе. Наверное, объяснялось это тем, что именно благодаря ей домовик встретился с любимым хозяином, но Еву все равно изумляло такое проявление участия со стороны создания, от которого за все лето было не услышать ни одного хотя бы отдаленно лестного слова. Еще и, по правде говоря, ей казалось почему-то, что помешавшийся на Блэках старый эльф не должен отличаться особым умом, однако приносил он ей к постели еду и горячее питье всегда тихо, осторожно, скрывая это от других домочадцев, чтобы избежать вопросов. Свое постельное времяпровождение Ева решила занять чем-то полезным и читала все то, чем запаслась еще до недавнего ритуала: перед появлением на Гриммо побродила по Косой Аллее и Лютному переулку, посетила родной дом, откуда достала несколько книг из маминой библиотеки. В моменты, когда чересчур сильная головная боль, от которой мутило, слегка отступала, Ева читала ветхие фолианты и переводила с древних языков, наивно пытаясь отыскать чудотворную панацею или хотя бы объяснение, что с ней творится. Нет. Ничего. Её состояние не заметить было трудно, и миссис Уизли предлагала посетить целителя, раз Мунго неподалеку, но Ева со всем своим гриффиндорским упрямством твердила, что это не более чем простуда и что скоро все будет нормально. Из последних сил притворялась, что ей намного лучше, чем есть на самом деле. Очевидно ведь, чем чревато для нее посещение колдомедиков. Те, интересно, сразу раскусят вмешательство в организм темных сил или она еще могла бы поломать комедию, твердя, что не знает, что с ней? Всё это не остановило её от задуманного. Сколько бы она ни кашляла, наизнанку выворачивая себе легкие, сколько бы ни хваталась за висок, когда тот особо сильно простреливало болью. Ей было страшно, безусловно. Кому не было бы? Иногда хотелось, струсив, бросить все, перестать уже возиться с тем, что оказалось ей не по зубам, пойти сдаться и рассказать всё. Чтобы ей помогли, чтобы сказали, что делать. Как себя спасти. Но она пообещала уже. И Регулусу сказала, и в первую очередь обещала себе, не способная вынести бремя этого «невозможно», услышанного в середине декабря. Наконец, решилась она в первые дни января: закинула в себя утром как можно больше разного рода зелий, чтобы точно выдержать очередной удар магии по организму и не упасть повторно в обморок… и пробралась в комнату Регулуса. Рисовать в его спальне пентаграмму было дико, но не страннее её затеи, поэтому она старалась не слушать внутренний голос ума. Откупорив сосуд с зельем для ритуала, обыденно прошлась вокруг круга, капая на символы. Если на природе оттого вдали мелькали молнии и дрожала земля, а в Хогвартсе стонали каменные стены, то здесь не происходило ровным счетом ничего. Как будто пропитанный темной магией дом не противился. Смиренно и даже охотно принимал новую порцию бесовщины. Звуки её негромкой возни не могли не привлечь внимание. К счастью, именно того, кого и надо бы. Это был даже наиболее удобный вариант — куда удобнее, чем если бы пришлось искать его самой и просить для чего-то там прийти в комнату… — Несколько месяцев прошло, а у меня все еще в голове одна только брань при твоем появления здесь, — прозвучал знакомый хрипловатый голос, пока серые глаза изучали донельзя странную обстановку. — Грэм. Скажи честно, ты попала в секту? У них это семейное, должно быть, в моменты своего удивления язвить, маскируя замешательство. — Я все объясню, — ответила Ева устало. — Зайдите, пожалуйста. Вы можете наложить на комнату глушащие чары? Сама она вряд ли сумеет — ей бы силы приберечь для ритуала. Ожидаемо, это Сириуса еще больше озадачило, однако, удивительно, он все же медленно прошел глубже в комнату брата. Задумался о чем-то, затем усмехнулся, все так же задумчиво, точно что-то вроде «черт с тобой», и все же достал палочку, чтобы заглушить все звуки. Стало быть, перевесило любопытство. — Мне заранее жаль, — тихо произнесла она и положила кольцо в центр комнаты. Сириус вгляделся в него, наверное, узнавая. Нахмурился. Тем не менее — не остановил её, когда она стала тихо читать заклинание, только наблюдал как-то настороженно, всем своим видом выдавая напряжение. Может быть, не останавливал, потому что, как и любой человек, не любил чего-либо не понимать. Может быть, не воспринимал какую-то семнадцатилетку всерьез и не ожидал, что взаправду что-нибудь произойдет. Еве было не до этих размышлений, она всё читала уже сердцем выученные строки, ощущая привычный ползущий по телу холод кружащей голову магии. Следила за каждым словом, понимая, что не имеет права сейчас допустить небрежности. Когда прозвучало последнее, пламя свечей привычно высоко вздыбилось, озаряя мрак, и Сириус от этой неожиданности дернулся. А затем — выругался, отшатнувшись. Когда в комнате, прежде хранящей в своем полумраке только два силуэта, появился третий. У Евы самой дыхание остановилось от этой картины, замерло вместе с тем и сжавшееся сердце. Конечно, она осознавала, что не имеет ни малейшего права устраивать подобное. Это не её дело. Она могла хотя бы спросить сперва, нужно ли это хоть кому-нибудь из них. Или элементарно предупредить, прежде чем сваливать это на них как снег на голову. Но разве время томления в ожидании чего-то не хуже, чем внезапность, когда не остается никакого времени на выгрызание своего ума полчищем мыслей? Ева свой поступок не оправдывала, однако и не то чтобы сильно винила. Ей в принципе сложно было охарактеризовать любые свои чувства уже как месяц. В этот момент она только наблюдала, как двое братьев Блэк стоят друг напротив друга, как будто все еще не до конца веря, что оба видят; как Регулус обводит напряженным и внимательным взглядом брата, сильно изменившегося за эти семнадцать лет, в отличие от него самого. Ева опасалась, что они разразятся направленным на нее гневом, морально к этому готовилась, но её присутствие они, благо, перестали замечать вовсе. А она еще и отступила в тень осторожным шагом назад. Первым ожил Сириус. Провел рукой по лицу, как будто попыткой снять с себя наваждение. Покачал снова головой. — То, что про тебя заявлял Дамблдор — правда? — первый же вопрос в лоб. — Или он все-таки сбрендил на старости лет? Регулус не ответил, продолжая как-то отрешенно смотреть на брата. Едва заметно кивнул, как будто на большее его сейчас не хватило бы. Всё это было явно не для её глаз, и Ева понимала, что лишняя. Её тянуло невозможно остаться, но с этим желанием боролась остервенело совесть. Разрешившим муку выбора фактором стал возобновившийся кашель. Ева выбралась тихо из комнаты, оставляя устроенную ею же драму за спиной, и только за её пределами позволила себе закашляться. Согнулась напополам, едва ли способная дышать. Терзало, безусловно, недовольство голоса любопытства, что она пропускает настолько значимый разговор, но всё-таки — это её не касается. Им наедине нужно поговорить, а она не более чем посредник… Оправившись наконец от кашля, оставившего теснящую боль в груди, Ева прошла чуть дальше по коридору. Не выпуская из поля зрения дверь, за которой сейчас происходило «невозможное», она села на дряхлые ступени лестницы, прислонившись спиной к стене. Ей остается теперь только ждать. Молясь, что Сириус не вылетит из комнаты, обрушивая на неё шквал желчи за содеянное или хватая, чтобы отволочь к Уизли и обличить её увлечение запретной магией. Хотя какое ему по сути должно быть до этого дело?.. *** Её мягко укутывала уже дрема, когда дверь наконец отворилась. Ева даже не смогла бы сказать, сколько точно времени прошло. Может, полчаса. Может — несколько часов. Сириус вышел из комнаты и тихо прикрыл дверь. Казался будто бы рассеянным немного, дезориентированным. Ева не знала, уйдет ли он к себе — его комната была дальше по коридору, ему необязательно проходить мимо неё, все еще сидящей на лестнице. Но он оглянулся, всматриваясь в темноту, выискивая её глазами. У неё сердце в комок сжалось от тревоги. Неведения, что от него ожидать. Даже когда он подошел уже — не заговорил с ней, продолжая пытать гнетущим молчанием. Только сел на лестницу тоже, чего она точно не ожидала. Ступени с двух сторон окружали стены, и он оперся так же спиной о ту, что была напротив Евы. А она вглядывалась в него сквозь темноту, заведомо тщетно пытаясь разгадать его реакцию и что у него на уме — наверное, было что-то исконно блэковское в том, что в их непроницаемых масках ничего не различить, какое бы буйство мыслей ни разверзлось в уме. — Он исчез? — уточнила Ева неловко, чтобы хоть чем-то всколыхнуть заряженную напряжением тишину и узнать к тому же, не ждет ли призрак там её все еще… Сириус усмехнулся, и усмешка эта была не то чтобы взаправду веселой — наоборот, мрачной, немного злой, как прямая иллюстрация дикости происходящего. — Исчез, когда погасли свечи, — ответил он тем не менее, рукой неторопливо шаря по карманам. Уточнил: — Так и должно быть? Ева утвердительно кивнула, чувствуя даже что-то вроде облегчения от мысли, что встречаться сегодня с Регулусом больше не придется и объясняться тоже. Зато придется перед Сириусом — что было, пожалуй, еще хуже, — но пока он молчал, а она только продолжала с каким-то щемящим от тревоги ощущением в сердце наблюдать за ним. Тот достал наконец из кармана пачку сигарет, прикурил от палочки и притянул откуда-то из коридора хрустальную вазочку его матери, которую явно намеревался использовать как пепельницу. От первой глубокой, тяжелой затяжки уже потянуло запахом табака, и Ева подтянула к себе колени, положив на них голову и чуть отвернув таким образом в сторону лицо, чтобы не зайтись ненароком снова кашлем. Сириус тем временем прислонился затылком к стене, выдыхая еще одну порцию дыма. Едва слышно выругался опять, как будто все еще продолжал медленно переваривать всё увиденное и услышанное. Прежде чем затянуться табаком снова, сжал заросшую легкой щетиной челюсть, взглянул на Еву. — Ты же осознаешь, как много у меня вопросов? — Осознаю. Осознание этого давило на нее громадным монолитом уже как несколько дней, с момента, как она точно решила, что пойдет на все это сумасшествие. Кишели в голове вопросы-опасения, сцепленные неуверенностью и обыкновенным страхом, которые удалось одолеть только чудом либо отсутствием всякого здравомыслия. Но, прежде чем Сириус начал допрос, она рассудила произнести: — Мне жаль, — повторила она недавние слова. — Я понимаю, что не должна была устраивать всю эту встречу, вас не предупредив. — Не должна была. Это подтверждение кольнуло, как иглой, и Ева прикусила губу, терпя разрастающуюся в груди тяжесть. Сама виновата. Сама загнала себя в это положение. — Но я тебе благодарен, — выдохнул Сириус в воздух дым, и эти слова только еще большей непонятностью припорошили ситуацию. Ева посмотрела на него, нахмурившись, пока он сбивал пепел в хрусталь. — По правде, если бы не эта благодарность, я бы прямо сейчас пошел и сдал тебя Молли. Он заглянул ей в глаза, и больших усилий стоило не опустить стыдливо взгляд. — Ты должна понимать, как я отношусь к темной магии. Ева понимала. Наверное, когда шла на этот шаг, выписывала себе же однозначный приговор, явно не ожидав такой щедрости, как из внезапной благодарности не сдавать её миссис Уизли. Так что теперь ей не оставалось ничего, кроме как снова кивнуть и отвести все-таки взгляд, выбрав одну пустую точку, чтобы сверлить её, пока продолжала на фоне шипеть тлеющая сигарета от каждой неторопливой затяжки. Миссис Уизли, по правде, не терпела, когда в доме курят, но это был его дом, и у него здесь все права. Царапало рассудок нелепое желание попросить сигарету тоже, но это было бы еще одним ударом по её разваливающимся по частям здоровью. Ей иной зависимости хватало с лихвой. — Когда ты в октябре запросила домовика… — разрушил Сириус снова тишину. — Это я, выходит, поспособствовал твоим забавам? — Вы только поспособствовали тому, что Дамблдор узнал больше сведений о Волан-де-морте. Ради своих прихотей я бы вас впутывать не стала. — Это все равно прихоть, — возразил он, и от жесткости в его вечно спокойном голосе Ева практически вздрогнула. — Безрассудная, глупая и того не стоящая. — Не стоящая?.. Если бы не всё это, крестраж… — Хочешь сказать, впоследствии, после крестража, ты его не призывала? В ней поднимался невольно какой-то протест, и она уже не отводила взгляд, смотрела мужчине в глаза прямо, отвечая: — Вызывала, чтобы он перечислил имена и места. Не более того. Ложь эта была до того горькой, что на её фоне даже крепчайший табак показался бы сладостью. — И сколько всего раз? — спросил он тут же, будто чтобы не дать ей времени выдумать обман правдоподобнее. — Четыре. Серые глаза слегка прищурились, а у Евы сердце частыми ударами высекало по ребрам лгунья. Но всеми силами она старалась не выдавать этого нисколько. Её моральная истощенность от последнего месяца вполне тому способствовала. — В первый раз я узнала о крестраже, во второй привела Кикимера, в третий в обмен на информацию о войне и о вашей семье узнала у него о Пожирателях. И сейчас — уже зная всё… не могла не дать вам попрощаться. Как бы ни казалось — Ева не любит ложь. Терпеть не может. Но конкретно в этом случае правда была бы для нее прямой дорогой в Мунго, причем не к тем целителям, что проклятья лечат, а прямиком к мозгоправу. Ей оставалось только мысленно молиться на то, что Регулус ни словом не обмолвился о настоящем положении вещей. О том, как часто она злоупотребляла обретенной силой, о том, что выстроилась между ней и покойным братом человека, которому она сейчас нагло врала, уже слишком близкая связь, которой быть не могло за какие-то несчастные четыре раза. И не понять ведь никак, верит ли он ей… Сириус только хмыкнул, и Ева выцепила в этом что-то едва уловимо схожее с Регулусом. Не исключено, это уже помешанностью было, но она не могла перестать видеть в двух братьях сходства, сокрытые в мелочах. В линии плеч, в манерах речи и жестах, в одинаковых серых глазах, полных безграничной усталости. Мельком читающееся высокомерие, тон голоса… Казалось бы, кардинально разные, почти полярные противоположности, но Ева и без внешней их схожести безошибочно различила бы в них двоих родство, даже если бы заведомо не знала, что они братья. — Он что-нибудь говорил обо мне?.. — не могла она не спросить, когда Сириус уже погрузился в свои мысли, но после вопроса посмотрел на нее, заставляя ее поспешно объяснить: — Я имею в виду, он злился за то, что я устроила? Почему-то ей очень отчетливо представлялось, как он проклинает её. Ева ведь сама не желала призывать, например, своего отца, осознавая, что с умершими родными лучше не встречаться. Но её так мучило, невероятно мучило понимание, что Регулус мог попрощаться с братом и не сделал этого. Жалел, зная, что вспять не повернуть. — Нет. Он вступился за тебя. — Ева приподняла брови. — Когда я начал про то, что все это, мягко говоря, ненормально. Точнее, он согласился с тем, что нормального в этом мало, но тебя он защищал удивительно рьяно, — добавил он, снова хмыкнув, и бросил затем на Еву изучающий взгляд. Такой, будто смотрел на неё впервые, до этого не слишком замечая. Смотрел прежде, но насквозь, либо мимо. В этот раз — прямо на нее. Точно в голове пытался уложить, что действительно как минимум трижды его мертвый брат говорил с ней. Их судьбы же вовсе не должны были пересечься никак. Её не должно было закинуть на Гриммо в принципе, она не должна была быть знакома с Сириусом Блэком и уж тем более с его давно погибшим братом. А теперь их объединяла эта витающая в воздухе скорбь, хотя сам он этого знать не может — если уж видела она Регулуса лишь «четыре» раза, какая тут скорбь?.. Да и в любом случае. Очевидно, её собственная с его скорбью не сравнится, такое и сравнивать-то нельзя… можно ли скорбеть по тому, кого ты в жизни не знал? Обрывая её насквозь безрадостные размышления, Сириус рассудил продолжить временно прервавшийся допрос: — Твой больной вид — последствие твоих игр? — Нет. — И темная магия на тебя никак не влияет? — произнес он тоном, скорее язвительным, демонстрирующим заведомое неверие. — Вы были знакомы с теми, кто пользовался темной магией. От нескольких пользований с ними разве что-то было? — Ты сравнила… — Он фыркнул. — Заклятиями разбрасываться или мертвых с того света гребаным ритуалом вытаскивать. Не зная, чем возразить, Ева чуть стушевалась, отвела вновь глаза, но произнесла всё же сдержанно: — У меня все под контролем. — Да брось, — усмешку он сопроводил новой затяжкой. — Вы полагаете, в семнадцать ничего под контролем быть не может? — В семнадцать бросаешься в крайности. Всегда. — Такие слова обычно сквозят чрезмерной пафосностью поучений, но Сириус говорил это спокойно, небрежно, так, будто знал точно, о чем говорил. — А уж при играх с темной магией тем более. Ее искушению и далеко не все взрослые сильные волшебники противостоять могут. Тебе ли не знать. Ева стиснула зубы от того, как неприятно стегнула нервы последняя фраза. Может, он того и добивался, осознанно давя на больное — включить ей мозг… который, честно говоря, безнадежно неисправен был уже давным-давно. А Сириус продолжал: — Откуда мне знать, что ты не лгала мне сейчас на каждом слове? Как я могу быть уверен, что ты не продолжишь развлекаться? Не пойдешь завтра же снова призывать моего брата или кого-нибудь еще? — Не можете, — тихо подтвердила она и помедлила секунду, прежде чем, будто набирая за эту песчинку времени побольше сил, едва ли не через боль в груди твердо произнесла: — Но я обещаю. В этот раз она не лгала даже. Нет ведь ничего паршивее несдержанных обещаний, тем более такого веса и значения. Насколько ей позволит выдержка… Ева искренне постарается завязать. Если у нее хватит на это сил — призовет в последний раз, только чтобы попрощаться. Если нет… об этом «нет» ей думать не хотелось, да ей вовсе думать о прощании не хотелось, но и продолжать она так не могла тоже. Хуже всего было то, что она уже не то чтобы полноценно отвечала за свои действия. Иной раз ей казалось, что тянет к оккультному кругу её не тяга общения, а нечто иное, значительно более жуткое. Непостижимое. Ужасающее оттого, сколько власти оно над ней имеет. Как тянется пропащий человек утолить ломку — так и она. Бездумно. И это срослось накрепко с её привязанностью к Регулусу, так, что и не различить, действительно ли её подталкивает к безрассудству что-то потустороннее, или же это всё только патологический интерес к мертвецу как к личности, или же она элементарно уже просто выжила из ума… — Мне правда хочется тебе верить, — вздохнул он, — да и не мне тебя контролировать. Захочешь играться дальше — будешь, уверен, я об этом даже не узнаю, тем более когда вернешься в Хогвартс. — Сигарета зашипела, когда он потушил ее о хрусталь. — Но ты сама в первую очередь подумай, что именно ты делаешь. Сириус и сам наверняка должен был понимать, как мало значит последняя фраза — Ева явно не могла не обдумать все происходящее уже вдоль и поперек. Простым «подумай» здесь не пресечь всё на корню. Поэтому, поднявшись уже на ноги, прежде чем уйти, он заявил: — Ничего личного — если я все-таки любым образом узнаю, что ты в чем-то солгала или что ты продолжаешь, мне придется тебя выдать, несмотря на благодарность за сегодняшнее. Хотелось усмехнуться с того, какая же это все же истинно гриффиндорская черта. Ева не вредит ритуалами никому, кроме себя, а сама она Сириусу никто, чтобы он был так озабочен, не прилетит ей вдруг разрушительными последствиями, но он все равно считал своим долгом вмешаться. Либо, может, он так очищал свою совесть?.. Каково знать, что какая-то семнадцатилетка, живущая в твоем доме, призывает твоего брата с помощью темнейшей из магических наук? Так или иначе, ей не оставалось ничего, кроме как согласиться с подобным условием. Это в любом случае куда более благоприятный исход, чем тот, к которому она себя готовила. Но тяжесть данного обещания и все еще царапающая глотку произнесенная ложь уж точно не дали бы вздохнуть с облегчением. Напротив — смотря, как Сириус исчезает в темноте коридора, Ева едва ли дышать могла из-за растущего в горле кома, который классически сопровождался жжением в глазах. Дать волю слезам она не могла, поэтому только сжала челюсть, проглатывая рвущийся из легких всхлип, и поднялась, чтобы хотя бы убрать из спальни Регулуса наведенный беспорядок, пока туда не забрел кто-нибудь еще. И заодно — забрать на всякий случай кольцо. Чтобы — если вдруг после того, как Сириус уложит все окончательно в голове, ему придет мысль, что именно является ключом к призыву, который он вполне может рассудить забрать — не лишиться единственного способа попрощаться. *** Никакая попытка заранее морально настроиться не помогла принять очередной удар по организму мягче. Тот не заставил себя ждать. Вместо этого заставил встретить следующее же утро с раздирающей мозг головной болью, тошнотой и такой ломотой в теле, будто вчера Ева не уже классически призрак умершего вытаскивала с того света, а тягала десятипудовую мебель. Даже когда ее разбудила Джинни, зовущая завтракать — а в этой семье почему-то все приемы пищи проводились совместно, и никак иначе, — Ева не собиралась не то что подниматься, не собиралась двигаться в принципе. Тогда её из толщи сна, который и так не давал особо никакого отдыха, выдернул новый стук в дверь. — Нас послали тебя проведать, — заявил один из близнецов, беспардонно заходя внутрь, но Ева только натянула на себя больше одеяло. — Ты чего, в этих перчатках своих и спишь тоже? — выцепил взглядом его брат ненадолго высунувшуюся из-под одеяла руку. — Покайся, по глупости юности татуировку сделала и от нашей всепонимающей матушки прячешь? Джинни ей тот же вопрос задавала, но та отличалась куда большей тактичностью, чем её братья, поэтому первой пришедшей на ум отговорки про холод или что-то вроде того вполне хватило. Сейчас же у Евы мозг разварен был слишком, чтобы что-либо выдумывать, что-либо отвечать, любой колкостью, обычно для нее свойственной. Вместо этого она внезапно для себя же спросила хрипловато: — У вас в ассортименте ваших изобретений нет ничего от кошмаров? Даже зная, что пока большинство их будущих товаров только на стадии разработки — Ева готова и подопытной крысой побыть, и побочное действие любое претерпеть, только бы вычистить из головы эти непонятные и неразборчивые голоса, дерущие сознание во сне. Последовало молчание. Переглядывание близнецов. Фред прокашлялся, приближаясь к Еве, прошел еще дальше в комнату. — Увы, — уселся он на край её кровати. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Что с тобой творится? Ты и прежде была не то чтобы образцом жизнелюбия, но последнюю неделю совсем раскисла. И даже не оправдаться тем, что всё из-за беспокойства о матери. Последние дни своим контрастом, разительно отличающимся от прежних, заведомо рушили правдоподобность любого оправдания. Поспать ей явно не дадут, поэтому Ева неохотно привстала в постели, чтобы опереться спиной на изголовье. Её скрытые митенками руки, лежащие теперь поверх одеяла, и правда выглядели несуразно в постели, пока она пребывала в пижаме. Но объясняться она все равно не планировала. Рассматривая их, Фред ухмыльнулся, спросил: — Может, хоть нам покажешь, что скрываешь? Обещаю, тебя не выдадим — мертвецов разговорить проще, чем нас. Усмешка вырвалась сама по себе. Нервная, может быть. Следом же ущипнула сознание тревожная мысль, не могли ли близнецы с помощью своих фокусов подслушать ночной допрос Сириуса, но опять же — тогда тон разговора сейчас был бы иной совсем. Мистер и миссис Уизли своих детей с ранних лет пичкают мыслью, как опасна темная магия. Абсурдность всей этой ситуации даже смахнула слегка с Евы слой плесени, хандры, в которой она себя хоронила непроглядно. — А если там наколоты непристойности? — чуть ожила она. — Скажется еще на моем авторитете старосты. — Ев, не хочу тебя расстраивать, но ты и так не особо гроза всего Хогвартса. — Я тебе больше скажу, — подхватил Джордж, стоя рядом и плечом опираясь о стену, — если там наколоты непристойности, это как раз и поднимет для нас твой авторитет как старосты. Кривая улыбка на лице ощущалась почти неестественно, и Ева не понимала, натянутая это маска или редкая искренность. Так или иначе, отрицать сложно — близнецы имели какую-то сверхъестественную способность разряжать обстановку, всегда и везде. Всего несколькими фразами, да и в принципе своим присутствием… Ева в целом говорила с ними чересчур редко, хотя знакома с самого детства, еще раньше, чем их занесло на один факультет. Чаще всего при этом их разговоры сводились к тому всего лишь, что она по долгу старосты — не особо охотно, честно говоря — отчитывала их за всевозможные проступки, временами подвергающие опасности наивных первокурсников, которые все-таки под её ответственностью. Бывали только донельзя редкие моменты, когда они могли разговориться о чем-то отвлеченном, как сейчас. Руку им она, очевидно, не показала, но заболтались они все же о разных пустяках. А ей именно это сейчас и нужно было. Фред и Джордж всегда казались ей воплощением простоты в хорошем её смысле. Не считая только недавнего периода, когда их отец попал в Мунго и их привычная беспечность закономерно дала осечку, у них всегда все просто — с ними просто смеяться, с ними просто забыться. Было в них, как и в Сириусе, что-то исконно гриффиндорское, такое, чего самой Еве не хватало. Какой-то неиссякаемый огонь, который рвался наружу, находя отражение и в этих пламенно-рыжих волосах, и в усеявших лицо веснушках, и в вечно-лукавых глазах. На их фоне, да и на фоне любых из Уизли, Ева со своими увлечениями и своей замкнутостью казалась себе же гриффиндоркой какой-то неправильной. Черным пятном, тенью. А если бы проводила она с ними больше времени? Даже пусть откровенно навязываясь, но вклинивая себя в дни неугомонных плутов, перенимая их черты. Если бы влюбилась даже?.. Во Фреда, допустим. Невзаимно, горько и так по-подростковому драматично. Это было бы таким облегчением. Согреться в палящих лучах чужой, полной ярких красок и огня жизни. Распороть собственное сердце, вычистить его Экскуро от гибельных чувств, а после по стежку пришить к нему влюбленность более нормальную. К живому, к существующему, к тому, до кого только руку протянуть и можно коснуться. Искусственно внушить себе чувства, и это даже не было бы, возможно, чересчур трудно — в детстве, помнится, она испытывала к Фреду невинно-девичью симпатию, во всяком случае, когда он не издевался над ней, как издеваются всегда неуемные мальчики над ровесницами. Всё лучше, чем её нынешнее положение. Всё лучше, чем обреченность нынешних чувств. Но как бы ни затеплилась в груди надежда, что можно еще вывернуть существование в адекватное русло… стоило остаться затем в комнате снова одной, стоило, впервые за долгое время не чувствуя себя сокрушенно разбитой, помедлить и стянуть с руки все-таки перчатку, чтобы самой хотя бы взглянуть на последствия вчерашнего призыва, — Ева осознала: поздно уже. Меловой чертой отделила себя же безвозвратно от мира живых. Как прежде уже не будет точно. Разве можно так просто остановить свободное падение в пропасть? Особенно когда собственное тело так непрозрачно намекает на всю безнадежность, являя темные линии, тянущиеся все дальше от запястья: примерно на полпути к локтю. Занимающие таким образом угольной чернотой уже почти треть конечности. *** Долго оправдываться простудой не вышло бы все равно, поэтому Ева, вопреки тому, что ей не только легче не становилось, ей хуже было изо дня в день, упрямо старалась покончить с этим своим постельным режимом. Старалась делать вид, что все в порядке. Старалась изо всех сил. Подниматься с постели, когда все тело гнуло неиссякаемой усталостью к полу, было какой-то изощренной пыткой, но Ева заставляла себя. Заставляла себя есть, претерпевая чувство тошноты — ощущение, будто организм еду уже отторгал. Будто одна за другой ей отказывали все системы организма: проклятье отняло у нее сперва возможность спать, затем возможность в полной мере дышать, теперь отнимало возможность черпать силы хотя бы из пищи. Заставляла Ева себя также помогать остальным Уизли по дому. Это давалось сложнее всего. Не только из-за того, как часто темнело в глазах и силы ускользали из порой дрожащих рук, как песок. Помимо всего прочего у неё едва ли работала левая рука. Боль как будто поселилась безвылазно где-то глубоко в кости, распространяясь онемением по всей конечности. Пальцы практически не сгибались. Сперва на них, на ту часть пальцев, которые не скрывала ткань перчаток, скверна не распространялась. Однако недолгой была эта удача. Причем заметила это первой даже не Ева. В тот вечер помогала на кухне. Миссис Уизли возилась в буфете, близнецы ей помогали, Джинни передавала Еве стопку тарелок, чтобы та поставила на стол, и она взяла, причем взяла вполне себе удачно, пальцы согнулись, подхватывая стопку, все прошло бы гладко. Да только небрежный карий взгляд скользнул по её рукам, сперва ничего не отметив. А затем Джинни вернула к её левой руке взгляд куда более цепкий. — Что это у тебя с пальцами?.. Сердце у Евы дрогнуло, но она не позволила себе растеряться — только отвернулась, не слишком порывисто, а так, будто так и должно быть, ей ведь нужно было поставить стопку посуды на стол. Взглянула на свою руку, взаправду видя, как из-под темной ткани на костяшках проглядывают знакомые тени. — Да ничего, — произнесла она с видимым равнодушием, пока на деле её затапливала до краев паника. — Грязь, наверное. Отмою пойду… И пошла из кухни, спокойным шагом, хотя бежать хотелось невозможно. Бежать, бежать, бежать как можно дальше, не только из кухни, но из Гриммо, из Лондона, из жизни. Спрятаться от неотвратимости судьбы, от проклятья, продолжающего её поглощать. Некуда бежать. Не убежишь от себя. Ей пришлось перешить митенки. Ткань, до этого скрывавшая кисть по костяшки, теперь закрывала большую часть пальцев, хотя и открывала их все же отчасти, по фалангу, чтобы не был так заметен контраст, как если бы она внезапно стала носить обычные перчатки, скрывающие руки полностью. Уизли у нее ничего не спрашивали, но подобные ситуации только подпитывали её паранойю. Страх, что они о чем-то догадываются или, может, знают наверняка. Но тогда они бы что-нибудь, наверное, сделали?.. Вопреки страху разоблачения Ева все равно проводила большую часть времени не у себя в комнате, а в гостиной, на кухне, где угодно, где только людно и шумно. Потому что в тишине одиночества, если вслушиваться, Ева слышала шепот. Тот же, что во снах. Сперва ей казалось, что это обыкновенный шорох картин. Но их болтовню можно разобрать, если постараться. Их болтовня не сопровождалась головной болью и чувством холода, покрывающего жилы, как потрескивающим инеем. Со временем этот шепот так и вовсе стал преследовать её далеким фоном и когда она была не одна тоже, делая её ещё более рассеянной. Хотя куда уж больше?.. Чужие разговоры для неё и так — серый шум, заволакивающий пространство. Ева как будто и не в этом мире жила уже. Как будто действительно расчертила грань — утопая все больше в потустороннем. Не было никаких сомнений в том, что если это только не плод безумия — тоже вполне правдоподобный вариант, — то голоса умерших. Ева доигралась, открывая нараспашку дверь в аидово царство. Далеко не всегда закрывая ту обратно — чаще же свечи догорали сами. Не Ева их тушила специальной руной, не Ева закрывала плотно этот путь. Оставила, должно быть, брешь, для того чтобы вцепились в неё иные души и терзали теперь без того рвущийся по швам рассудок. Во сне они становились громче, конечно. Оглушительными. И все равно не разобрать ни слова. Ева просыпалась из-за них среди ночи, как от страшнейших кошмаров, тяжело дыша и крупно дрожа — её лихорадило ужасно. Приходилось закрываться обветшалым балдахином наглухо, только бы не будить и не пугать своим состоянием Джинни. Ткань балдахина тяжелая, темная, и, когда просыпалась, Ева смотрела в этот густой мрак, ограниченный тканевыми стенами кровати, думая иногда, что она уже в гробу. Неизбежном, но покоя скупо все еще не дарящим, ни капли. Честно, нередко она, когда оставалась все-таки одна — прячась где-нибудь в ванной в моменты иррациональной паники, или когда сознание снова кусками отнималось накатывающим обмороком, или когда просто было слишком, слишком паршиво, чтобы играть это ужасное «все в порядке», — сидела и держалась за виски, смотря потерянно в одну точку, и мечтала череп себе подорвать бомбардой, только бы избавиться от этого гула. От всего, если точнее. В первую очередь — от себя, легкомысленно глупой и чересчур слабой, чтобы сносить теперь последствия этой глупости. *** Разговоры за столом Уизли никогда не умолкали. Волшебным образом они всегда заманивали в болтовню и Поттера с Грейнджер, и Сириуса даже, привыкшего общаться в этих стенах преимущественно только с крестником. Еву пытались каждый раз, не теряя надежд и упрямства, но та только рассеянно кивала, поддакивала, искренне надеясь, что ей задавали вопросы односложные, а не требующие развернутого ответа. Скоро должно прийти время возвращаться в Хогвартс, поэтому обсуждения велись ещё более оживленные. Ева сидела, задумчиво водя вилкой по тарелке, неспособная запихнуть в себя больше нескольких скудных кусков еды, и так с трудом провалившихся по вечно раздраженной кашлем глотке. Не возвращаться ей в замок, может?.. Заниматься прилежно и держать пост отличницы Ева точно не в состоянии. Бегать по делам старосты тем более. Кому она может помочь, когда себе помочь не смогла, и за кем уследить, если не уследила за разложением своего же тела? Как бы она себя за это ни проклинала и как бы себя ни чувствовала, зудело в ней все так же привычное желание вычертить круг, расставить свечи, прочесть заклинание. Нарушить данное Сириусу обещание. Увидеть его. Хотя бы только увидеть — ей мало фотографий, разбросанных по дому, ей мало воспоминаний. Ей нужно это было, как глоток воздуха, ведь задыхалась она уже очень давно. В Хогвартсе это желание наоборот возрастет, даже пусть будет она вдали от его дома. Здесь у нее не было сил выбираться за город, чтобы призвать на природе, и не было столько безрассудства, чтобы призывать снова прямо в доме. А в Хогвартсе что?.. Только подняться на восьмой этаж и оказаться в проклятой Выручай-комнате… Ева себе уже не доверяла. Знала — там она точно призовет. Но как ей не ехать?.. У нее на то нет видимых причин. Да и где оставаться, главное? Здесь, с Сириусом? Это смешно. Вернуться домой? Лучшим вариантом было пойти сдаться в Мунго, но это как добровольно натянуть на себя смирительную рубашку. Воля случая разрешила эту неразрешимую дилемму. Случай этот выбрал всё за неё. Погруженная в мысли, Ева не слушала, что говорит Артур, недавно вернувшийся из больницы — он как раз рассказывал какую-то увлекательную историю о приятеле из соседней палаты. А ей грудную клетку снова сжало прутьями, отвратительно больно. Не метафорически, совершенно буквально: Ева постаралась сдержать поднимающийся со дна легких приступ кашля, но с каждой секундой это становилось все труднее, и она сдалась. Держа в руке салфетку, она прикрыла ею рот, стараясь прокашляться как можно тише, чтобы не привлекать внимание. Но зря. Медный вкус во рту сообщил о том, что все очень плохо, еще до того, как Ева взглянула на салфетку в своей руке. А увиденное вовсе заставило сердце камнем провалиться куда-то вниз. Прежде белоснежный цвет, растекаясь жутким узором от центра, замарал ярко-красный. Первая мысль — сжать в руке. Спрятать. Ева не успела. Мистер Уизли слишком резко замолчал, и она подняла голову, разбиваясь взглядом о его внимание, прикованное к испачканной кровью салфетке в ее руке. И далее: как цепная реакция. Все, пытаясь понять причину внезапного молчания, проходили взглядом тот же путь. А Еву точно парализовало, пока к ней был обращен почти десяток недоумевающих глаз. Весь мир как будто замер, как в замедленной пленке. Даже сердце умерило свое биение до едва ощутимого. Давно уже понятно, что Уизли о чем-то догадываются — переглядываются, говорят о ней и замолкают, стоит ей зайти в комнату, но все равно не представляют, что с ней делать, — это уже даже не было никакой её паранойей. Теперь же у них как встал в общую картину какой-то кусок пазла, хотя для цельной композиции еще собирать и собирать… — Извините, я лучше пойду, — едва внятно бросила она, спешно поднимаясь из-за стола, отчего проскрежетали громко по полу ножки стула, резанув по слуху. — Нет, Ева, — удивительно строго отрезала миссис Уизли. — Ты останешься и объяснишь, что с тобой происходит. Я ни за что не поверю, что ты не знаешь. Что с твоей рукой? Так сразу в лоб?.. Ева взглянула на руку тут же, но фаланги пальцев чернотой не покрылись, значит, спрашивали не конкретно о сейчас, а о вообще… но отвечать Ева не собиралась в принципе. Главное — выбраться отсюда, из душащих, сжимающих со всех сторон стен. Дальше и дальше от чужих взглядов, сверлящих ей гвоздями спину. Сбежать куда угодно. Ей не дали. Ева впечаталась вдруг в преградившего ей дорогу Уизли, пока его пальцы сомкнулись на ее плечах, чтобы не дать уйти. Она оцепенела, такого предательства не ожидавшая. — Фред, — прошептала Ева почти умоляюще, глядя испуганно в его глаза, и дрожала практически: за считанные дни она истончалась духом, кажется, настолько, что была слабее хрусталя. — Без обид, Ев, это правда уже чересчур. Его голос непривычно серьезен. Как и взгляд, прежде всегда беспечный. А Ева чувствовала себя загнанным в капкан зверьком. Захлопнулась ловушка, ждавшая своего часа. Как будто целый мир ополчился против неё, укрывая это под маску заботы. Да сдалась ей их забота… А им почему сдалась? Кто Ева им? Что они так разволновались за девчонку, что им только обузой была последние полгода? Мама, если смотреть правде в глаза, вряд ли очнется — им не придется перед ней отчитываться за то, что не «уберегли» её дочь. В конце концов, это жизнь Евы, её решения, её выбор. Они не имеют права… Обрывчатые мысли проносились в голове с предельной скоростью. А внутри рушилось все по-прежнему, складывалось поверженной, распадающейся на куски плотиной, захлестывая с головой этой волной отчаяния, топя её так, что не вздохнуть. Может, это всё уже и не имеет смысла? Вообще ничего смысла уже не имело, по правде. Все эти игры. Утаивания. Боги, как же Ева устала… Её же все равно теперь в покое не оставят. Это все равно вскроется, как бы она ни старалась, только если она не проскользнет мимо, не помчится в свою комнату, не соберет вещи и не сбежит с Гриммо. У нее не было на это никаких сил. Ни на что уже. Как не было и на то, чтобы самой снять с себя эту проклятую митенку и явить всем дрянное положение вещей. Вся её гриффиндорская храбрость сжалась в этот момент, спряталась клочком меж ребер, оставляя сердце полым, а тело едва ли способным двигаться. Её хватило только на то, чтобы медленно, заторможенно, как будто все еще колеблясь, протянуть Фреду левую руку. Тот посмотрел настороженно, взглянул на её лицо, как будто ища в нем подтверждение, что она правда разрешает. Видимо, нашел его все-таки в её насквозь обреченном виде: во взгляде, в бессильно опущенных плечах. Аккуратно стянул с нее перчатку. Ева даже смотреть не хотела в сторону тех, чьи взгляды ужасом приковались к почерневшей руке, жалили шоком. Не слушала, кто обладатель последовавших реплик: — Мерлин милостивый… — Ева, что это? У неё голова шла кругом, окружала какая-то плотная прострация, еле дающая различать вовсе голоса. Но различила особенно четко один конкретный. С хрипотцой. — Могу предположить, следствие того, что Ева который месяц призывает с того света моего младшего братца. Пока другие обменивались взглядами, полными растерянности, как если бы сочли эту бессмыслицу за несмешную шутку, Ева метнула к Сириусу собственный, особо потерянный взгляд. Сперва она подумала — это он сдержал свое данное недавно обещание. Выдать её, если поймет, что она солгала, а здесь ложь выплыла разом со дна на поверхность так отвратительно, что жег жуткий стыд наравне со всем другим калейдоскопом отвратных чувств. А затем она вдруг в своем предположении усомнилась. Осознала. Когда прозвучало: — Ты… знал?.. — побледнела миссис Уизли. — Ты знал, чем она занимается, и все равно?.. И ты молчал? Их с Сириусом взгляды пересеклись, и в его глазах не было явной злости или разочарования, которого она не вынесла бы. Он только едва заметно кивнул головой в сторону. Ева, лишь секунду еще пребывая в оцепенении, намек распознала и заставила себя двинуться с места. Обогнула все же Фреда и исчезла в коридоре, все еще слыша, как миссис Уизли срывает на Сириусе эмоции. Стыдно до безумия, что он принимал удар на себя, хотя не был замешан нисколько, но не могла не испытывать хотя бы крупицу облегчения от того, что миссис Уизли вцепилась сейчас не в нее с расспросами — у неё и так весь мир расшатывался до катастрофы. Едва ли чувствуя пол под ногами, хватаясь иногда рукой за стены, она даже не различила, как оказалась уже на другом этаже, в комнате, захлопнув дверь. Прижалась к той спиной, смотря отрешенно перед собой. Подгибающиеся колени не выдержали все же, подкосились, заставляя по двери сползти на пол, рукой зарываясь в волосы. Пока бил в голове колоколом чертов вопрос: что с ней теперь будет?